Дочь княжеская 4

Ната Чернышева

Дочь княжеская 4

 ГЛАВА 1

За окном истошно заорала курица.

Снесла яичко не простое, а золотое. Куриную душу её в потроха!

Болела голова. Болела так сильно, что перед глазами плыла багряная кисея, не давая толком рассмотреть комнату. Что комната, вне всяких сомнений. Стены… окна… потолок.

Где я?

Старое зеркало-трюмо, темный лак поверхностей подзеркальной тумбочки. Обои в веселенький цветочек, и рыжие, колышущиеся, солнечные пятна на стене. Довольно поздно… и откуда, откуда в памяти знание, что солнце именно на этой стене означает полдень?

Полдень.

Снизу поднимался дразнящий, вкусный запах свежепожаренных оладий. Наверное, ещё и с вареньем.

Что-то было не так. Что-то отчётливо шло не так!

Кто я?

Вокруг – моя комната. Прежняя комната в прежней жизни. Бабушкин дом, Геленджик. Так что, мне всё приснилось, что ли?! Скала Парус… другой мир. Зелёное солнце, Жемчужное Взморье. сЧай…

Я – Хрийзтема Браниславна, внебрачная дочь князя Сиреневого Берега и Стража Грани Земли. Я – маг Жизни… И я… что-то… сделала недавно. Что-то важное. Правильное.

А всё вокруг – за то, что мне приснилось и это.

Заткнётся эта тупая курица когда-нибудь или не заткнётся?!

Оголтелое кудах-тах-тах внезапно исчезло, будто его выключили или отрезали. Хотя как можно отрезать звук? Короткий болезненный рывок памяти: можно. Можно, если знаешь… знаешь… стихию… стихию знаешь… Какую?

Хрийз поднялась с мятой постели, подошла к зеркалу. Долго всматривалась в отражение. Да, она видела – себя. В роскошной ночной рубашке, смутно знакомой, узнаваемой, и в то же время чужой. Атласную белоснежность ткани не могли скрыть полностью пятна и грязь. Шёлк струился сквозь пальцы подобно мягчайшей невесомой пыли.

Да, это я. Я, Хрийзтема. Маг Жизни…

Вот только собственной магической силы, к которой уже привыкла настолько, что перестала практически замечать, сейчас не могла ощутить вообще. Уроки Кота Твердича не исчезли из памяти. Исчезла основа. Сама возможность контролировать что-либо в магическом диапазоне.

Может быть, это временно? Может быть, не навсегда?

Где я?

Солнечный свет, льющийся из окна, не содержал ни намёка на зелень. Жёлтое, золотое, давно забытое сияние. Вспомнилось, как тяжело привыкала к зелёному солнцу там. Теперь приходилось привыкать к жёлтому солнцу здесь.

Глаза! Если всё приснилось, если вся жизнь и борьба – игра подсознания, причудливые тени сонного царства, то глаза не должны быть синими! Изначальный цвет своих глаз Хрийз не помнила, помнила только, что они не были синими. Синие – подарила Сихар, восстанавливая зрение.

Из зеркала смотрела на Хрийз синеглазая девушка.

Не приснилось.

Так что же, чёрт возьми, произошло?! Где я?!

Она поспешно озиралась, узнавая и не узнавая знакомые стены. Земля, Геленджик… и в то же время… Мебель стоит не так, плакат с белокурой девицей и драконом, подпись – «Игра престолов». Что, по той книге сняли фильм?! С ума сойти, но… но… но…

Школьные тетрадки на столе. Математика… седьмой класс…

Седьмой? Я ещё и в прошлое попала?!

Но Канч сТруви говорил, что время течёт от прошлого к будущему во всех мирах. Может быть, с разной скоростью, но направление не меняется. Нельзя попасть в то, что уже свершилось когда-то. Оно свершилось. Окаменело навечно, с места не сдвинешь. Изменить можно только будущее. Меняя настоящее, меняешь будущее. Будущее формируется в настоящем, а прошлое – гранитная скала с высеченными на ней скрижалями, и даже если эту скалу разрушить, на её месте встанет новая, точно такая же.

«А как же путешествия во времени?» – наивно спросила тогда Хрийз.

«Сказки, – отмахнулся старый неумерший. – Путешествовать во времени можно всего лишь в одном направлении – вперёд. От рождения до смерти, и только так».

Хрийз перевернула тетрадку, чтобы прочитать фамилию на титульном листе. То есть, попыталась перевернуть. Пальцы прошли насквозь, не стронув лёгкую бумагу с места.

Хрийз не поверила собственным глазам. Поднесла руку к лицу – вот же они, пальцы! С обломанными ногтями, со скверно зажившей царапиной, с заусеницей, чёрт возьми, на мизинце. И если прикусить хотя бы один палец зубами, будет больно! Но эти, такие живые, реальные, способные ощутить боль, руки не могли сдвинуть тетрадный лист. Они проходили насквозь – через любой предмет. Шкаф, стену, пол. Они ничего не могли. Ни поднять, ни перевернуть, ни толкнуть – ничего!

Хрийз в ужасе заметалась по комнате. Память приходила к ней болезненными толчками. Память об Алой Цитадели. О последней битве за собственный мир. Третий Мир Двуединой Империи, мир магии и зелёного солнца, оказывается, давно уже стал её миром, а она и не заметила. Теперь, чётко вспомнив, что последняя Опора ужасного Третерумка разрушена, и Потерянные Земли, начавшие войну за доступ к перекрытому выходу в их империю, остались с носом, Хрийз испытала злое удовлетворение. Мир спасён, со врагом, лишившимся надежды на помощь извне, как-нибудь разберутся.

Девнарш Рахсим – свободен.

сЧай… Стальчк тБови, правитель Островов… свободен тоже…

Долг дочери правителя исполнен так, как и не снилось, – с лихвой. Это ли не счастье?

Но счастье не снимало вопроса, что делать дальше.

Существование в призрачной форме казалось форменной насмешкой судьбы. Язык не поворачивался сказать «спасибо» за то, что не убило насовсем, истинной смертью.

Хрийз помнила.

Помнила, как встала в Подножие Опоры. Как напитала адово творение врага магией Жизни, отпуская в мир для нового рождения заточённые души. И как оно всё рухнуло, разлетелось на слабые, быстро тающие искры, – навсегда.

Нет больше Алой Цитадели.

Не вернётся Третерумк в Сосновую Бухту.

Ни один ребёнок Третьего Мира больше не умрёт в муках, напитывая энергией своей души вражеские артефакты.

Но жить призраком, не способным ни на что… даже бумагу со стола сдвинуть… Ужас скручивал душу в тугой ком отчаяния и боли. Нет! Не надо! Не хочу!

Отчаяние, тёмное и страшное поднялось откуда-то из глубины души и смыло чёрной волной сознание.

Когда девушка пришла в себя, то обнаружила, что, во-первых, в комнате стало темнее – солнце ушло на закат. А сама комната… Целыми в ней остались только стены. Как будто в центре случился взрыв, разметавший, поломавший и разорвавший всё. Зеркало уцелело, но пошло трещинами.

Хрийз медленно, как зачарованная, подошла к нему. Осколки и обомки должны были бы ранить босые ноги, но они проходили сквозь плоть, не причиняя вреда. Ни холодно от них не было, ни жарко. Как будто их не было вообще…

Зеркало отразило в полный размер. Стааший уже привычным синеглазый взгляд, сорочку ниже колена, руки, бессильно сжатые кулаки. Трещина разделила туловище и голову, и от этого зрелища обдало жарким ужасом. Ужас вновь взбаламутил черноту в сознании.

– Нет! – отчаянно закричала Хрийз. – Не хочу!

Боролась с собой и удержалась, пройдя по самой грани. Ещё немного, и снова настиг бы провал… и новые разрушения? Что это происходит с ней такое? Что это?! Выбросы силы? Или что-то другое?

Как же страшно!

Хрийз села на подоконник, обхватила коленки руками. По щекам потекла горячая влага. Как же странно ощущать себя человеком во всём. Вплоть до мелочей, вроде шершавой, треснувшей краски деревянного подоконника под босыми ступнями. И в то же время понимать, что ты призрак. Или как это точнее назвать. Наверняка есть у высших магов умные слова для такого вот состояния. Энергетический слепок души… нет, не совсем то. Вот же… не прочла до конца ту книгу, где как раз описывались различные типы призраков. Кому-то из них можно было помочь вернуться в тело из плоти и крови, можно! Хрийз помнила точно, что читала именно об этом. Но вот как именно это делалось, она не помнила. Не дочитала потому что.

И никто не поможет.

Мама… бабушка… нет, мама… она же Страж Грани Земли, она бы почувствовала и пришла бы. Но раз её до сих пор нет, значит, здесь она больше не живёт. А она вообще живёт? Может, её убили давно!

Третий мир я спасла, поняла Хрийз.

Теперь, похоже, предстояло спасти Землю.

***

Сумерки пришли неспешно, жемчужные, светлые, наполненные запахами близкого моря и цветущего шиповника. Хрийз всё так же сидела на подоконнике, знакомом до последней трещинки подоконнике её собственной комнаты из той, другой, утраченной, казалось бы, навсегда, жизни. Не получалось у неё думать «мой дом». Вообще. Её дом остался в Сосновой Бухте. А здесь, судя по рабочему столу ученика седьмого класса, давно уже жили другие люди.

Если, конечно, это вообще Земля и вообще Геленджик. Унести через распадающийся портал могло ведь куда угодно. А чем ближе миры друг к другу, тем больше в них сходства. «Я не хочу!» – в отчаянии думала Хрийз. – «Не хочу – вот так! Я хочу вернуться! Ведь зачем-то же я не умерла насовсем, значит, я могу, могу вернуться!»

сЧай…

Мысли о нём причиняли такую боль, что мутилось сознание.

Дверь открылась со знакомым полускрипом. Хрийз вскинула голову, разглядывая вошедшего.

Девочка. Худенькая, со смешными косичками, на конце каждой косички – резинка с висюльками, пластиковыми, конечно же. И что-то было в ней не то… А потом Хрийз поняла, что. Девочка сильно хромала, но почему-то не было при ней трости. И какой умник догадался поселить хромую на второй этаж?! Впрочем, охрометь она могла недавно, а покидать свою комнату – отказаться наотрез…

Некоторое время девчонка рассматривала разгром в полном изумлении. Потом перевела взгляд на Хрийз, и стало понятно, что гостью она прекрасно видит.

– Ты меня видишь? – быстро спросила Хрийз. – Я здесь! Извини за комнату, случайно получилось…

Но девочка переступила через порог и взялась убираться. Медленно, методично, со скрупулёзной тщательностью. Задела незваную гостью рукой, когда положила на подоконник несколько учебников. Судя по реакции – даже не поморщилась! – не только не видит, но и не чувствует.

Как плохо!

Хрийз с ума сходила от ужаса происходящего. Она понимала, что если дать ужасу волю, всё снова окончится взрывом Силы. И девочка, живущая теперь в её бывшей комнате, может погибнуть. Легко. Она же обычный ребёнок, или?…

Хрийз старательно стала рассматривать ауру. Что-то было не так, чем-то напоминало… да Дахар же напоминало! Маскировка, маска, может быть, сеть или вуаль отрицания… под которой суть. Только суть девочки не жуткая серость мёртвого, типичная для проводников Смерти, а… А какая? Не понять. Стихия или изначальная Сила? Не понять…

И почему никто не пришёл на грохот? Такие разрушения невозможны без шума; почему никто не пришёл? Или приходили? Или что?

Девочка очистила свой стол, вздохнула, грустно оглядывая поле деятельности. Да уж. Чтобы полноценно всё вычистить, уйдёт несколько дней. А учёбу никто не отменял…

Хрийз тихонько встала, подошла.

Девочка грызла ручку, раздумывая над задачей. Стандартная задача, про поезда и скорость.

– Что же ты делаешь! – не выдержала Хрийз. – Что ж ты за чушь пишешь?!

Девочка подняла голову. Услышала?!

– Чушь? – хмыкнула она. – А что тогда не чушь?

– Ты меня слышишь? – яростная надежда пронизала все существо княжны – насквозь.

– Ну.

Ледяное девочкино спокойствие поражало. Как будто она… уже общалась вот так… с кем-то потусторонним… Но Хрийз решила обдумать эту мысль позже. Сейчас требовалось как можно скорее навести мост!

– Давай задачу решать?

– Давай.

Через время девочка спросила насмешливо:

– Слышь, внутренний голос. Почему у тебя двадцать девять плюс девять равняется тридцати?

– А чему еще-то? – изумилась Хрийз.

– Например, тридцати восьми.

– С чего вдруг? Девять плюс девять равно десять!

– Ага. Уже. Восемнадцать, мое глупое второе я. Восемнадцать!

– Десять, – сердито огрызнулась Хрий и добавила: – И вовсе я не твое второе я. Я – это я. Хрийзтема.

– Карина, – назвалась девочка, откладывая в сторону учебник с тетрадью.

Она смотрела куда-то в угол, из чего Хрийз сделала вывод, что Карина её только слышит, но не видит. И потому можно было забраться на стол с ногами, можно было теми ногами болтать – видимую форму они имели только для владелицы. Дико было смотреть, как ступня, задевая край стула, проходит насквозь. Не получая ни синяка ни боли. Насквозь. Как в дурных фильмах и сказках.

– Почему ты не боишься меня, Карина? – спросила Хрийз. – Ты каждый день общаешься с голосами?

– Почти, – кивнула та. – Я же сумасшедшая.

Но ни грамма безумия не было в ее больших, карих глазах. Ехидные чертенята, а под ними – давняя, застарелая боль.

– С кем еще ты разговариваешь, Карина? – спросила Хрийз осторожно.

– Есть тут… один… уклончиво сообщила девочка. – Приходит вечером, в темноте, и… Сама увидишь. Если для меня он – голос, то для тебя будет человек, верно?

– Не знаю, – честно призналась Хрийз.

– Это ты здесь погром устроила? – строго спросила Карина.

И снова – взгляд мимо. Не видит. Но слышит, слышит, слышит…

– Прости, – виновато выговорила Хрийз. – Случайно вышло.

– Случа-а-айно, – ехидно протянула девочка. – А прибраться – лапки?

Хрийз посмотрела на свои руки. Руки как руки, полностью ощущаются, как руки, если ущипнуть, будет больно. Но пальц ы проходят сквозь учебник как нож сквозь масло! Не задерживаются.

– Мои лапки, Карина, ничего не могут сделать, – со вздохом сообщила она. – Даже бумажку поднять. Я бы рада прибраться, я умею. Но не могу…

– Грустно, – спокойно подытожила девочка. – Но разрушить же ты как-то смогла? Смогла разрушить, сможешь и собрать.

Хрийз молчала, обдумывая услышанное. Прожитое и пережитое увело её от собственного детства очень далеко. Она забыла, каково это, быть ребёнком. И потому не могла понять, Карина – обычная девочка или всё-таки с нею что-то не так? Такое спокойствие, оно нормально для её возраста? Сколько ей лет? Шестнадцать? Пятнадцать?

В дверь бухнуло:

– Карька! – донесся из-за створок сердитый женский голос: – Снова заперлась?! Открывай немедленно!

– Тётушка, – с сарказмом сообщила Карина. – Любимая. Пойду открою, не то хуже будет.

– Не надо, – быстро сказала Хрийз, но ее уже не услышали.

Тетушка ворвалась в комнату ураганом. Маленькая, худенькая, юбка в меленький цветочек мела подолом пол. Карине сходу было вывалено, какая она бессовестная и как забывает вовремя принимать лекарства, да еще запирает двери своей комнаты, и – Боже! Что здесь за погром?! Как ты могла…

Переполох, крики, вопли, параллельно яростная уборка, расколотое зеркало выволокли в коридор, чтобы потом выбросить. Под конец феерического урагана были предъявлены таблетки, вместе со стаканом воды. Карина послушно выпила их, потом позволила довести себя до постели. Тетя заботливо подоткнула по краям покрывало, пожелала приятных снов…

Что-то тут происходило не то. Не то и не так, но у Хрийз не хватало ума постичь происходящее. Слишком мало она пока видела, чтобы делать какие-то выводы.

– Она правда меня любит, – тихим сонным голосом выговорила Карина. – И я люблю ее… Но она психиатру моему верит, а он – упырь в белом халате, я так думаю. Почему мне так плохо от его лечения? Должно же быть наоборот… наоборот…

Девочка уснула. Хрийз осторожно присела на кровать, в ногах.

Врач-упырь, говорите? Одного такого знаем. Но – тот упырь хирург… и здесь ему делать абсолютно нечего. Неумершие привязаны к своей стихии – Земле и Смерти. Они не могут покидать свои миры иначе, чем через перерождение, оно же вторая смерть… И никогда не стал Канч сТруви бы маскировать исполнение своего долга Проводника стихии Смерти под лечение!

Сумерки сменились бархатной чернотой ночи. “Спа-ать пора, спа-ать пора”, – выводили долгой трелью садовые насекомые.

А из окна потянуло вдруг знакомой, промозглой и затхлой тьмой.

***

Сквозь ветви старых, с детства знакомых груш, лился холодный, серебристый свет полной Луны. Ветра не было, стояла прохладная тишина, наполненная запахами цветущего шиповника, все же шиповника… наверное, здесь сейчас май… Хрийз помнила, где растет тот шиповник. На заднем дворе, на улице. А еще должна бы уже цвести магнолия, или не должна?

Лунный свет обволакивал призрачным сиянием руку. Хрийз смотрела на собственные пальцы, слабо мерцающие в темноте, и не верила, не верила, не верила. Это – сон, это морок какой-то, этого не может быть, потому что не может быть никогда!

Призраков не существует!

“Да ладно”, – хмыкнула в ответ на ее мысли тьма. – “На себя-то посмотри!”

– Ты кто? – гневно спросила Хрийз, выпрямляясь.

Она не чувствовала в себе ни грамма призрачности. Обоняние, осязание, слух – все осталось при ней. Кроме боли, пожалуй. Если резко ударить рукой по стене, кисть легко войдет в стену, а потом с той же легкостью выйдет, и все. Как будто стена – мираж, иллюзия, магическая голограмма.

“Это ты – голограмма”, – издевалась тьма, таившаяся под каждым кустиком ночного сада. – “Это ты – мираж. Не маг Жизни, но иллюзия жизни”.

– Ты кто? – повторила Хрийз вопрос. – Покажись!

“Не сейчас. Сейчас еще рано. Потом. Потом, когда ослабеешь. Потом поговорим.”

– Сейчас! – резко потребовала Хрийз. – Я приказываю: сейчас.

“Приказывай”, – глумилась тьма, отступая, уползая куда-то вдаль, где клубились багровые тучи и шла сухая, без единой дождинки гроза: – “Приказывай!”

– Стой, гадина! – крикнула Хрийз. – Стой! Не договорили еще!

“Потом”, – пришел ответный, ослабленный расстоянием вздох. – “Потом…”

Сад опустел. Магическое присутствие пожелавшего остаться безликим врага растворилось в бархате южной ночи без остатка. Теперь это была просто ночь, с Луной и запахами цветущего шиповника.

Движение за спиной привлекло внимание. Карина не спала, хотя должна была вроде. Она сидела, поджав ноги по-турецки, на разворошенной постели и упоенно рисовала в широком альбоме с твердой обложкой. Акварелью. Плошка с водой стояла рядом.

Хрийз тихонько заглянула в альбом. Карина досадливо повела плечом – чувствовала присутствие, чувствовала! – но решила не отвлекаться.

Рисунок рождался стремительно, проявляясь, как на снимке полароида. Полароид Хрийз когда-то видела, очень давно, в прежней, канувшей в былое безвозвратно жизни. Раритет, кассеты к нему не найдешь, а когда-то, по словам бабушки… то есть мамы… был популярен. Запас кассет полароидных в комоде, между тем, нашелся. И одну даже разрешили потратить… Как мало надо тогда было для полного счастья! Полароид и кассета.

Теперь я хочу большего.

Выжить.

И разобраться с той нечистью, которая отравляет жизнь Карине.

На рисунке, еще влажном, но уже завершенном, четко отпечаталась тьма, ползущая в комнату из сада. И сияющая фигурка ангела на подоконнике, одна нога согнута в колене, вторая свешивается вниз, и свет, теплый даже на взгляд, заполняющий комнату, изливающйся в мир, заставляющий тьм корчится в бессильной злости.

Заряд эмоций, вложенных в рисунок, зашкаливал.

– С-спрячь, – прошептала Карина. – Мне нельзя рисовать…

– Ты меня видишь? – спросила Хрийз.

– Почти. Спрячь!

Хрийз хотела было возразить, мол, как, когда пальцы бесплотны. Но рисунок удержался в ее руках неожиданно легко. Хрийз положила его на шкаф, снизу не увидеть, надо знать, что изрисованный лист альбома лежит именно там. Обернулась, и увидела, как Карина прячет краски. Под подушку, да. И воду – туда же. На постель при этом не пролилось ни капли. Так не бывает.

Ну же, соображай, что это может значить! Хрийз от досады пристукнула себя кулачком по колену.

Так бывает только после посвящения стихией Воды. Девочка – интуитивный стихийный маг. А эти сволочи ее жрут! Медленно так, растягивая удовольствие.

Хрийз едва не разорвало поднявшейся яростью

Призрак, говорите? Иллюзия?!

Сейчас мы посмотрим, кто тут иллюзия!

Ярость достигла предела и вдруг рассеялась, будто лопнули удерживающие ее стеклянные стенки. В полном опустошении Хрийз стояла посередине комнаты, в страхе вслушиваясь в тонкий стеклянистый звон осыпающихся осколков. Когда она решилась осторожно оглядеться, то увидела, что разбилось окно, без того открытое. Горка мелких осколков, вот и все, что от него осталось.

«Это снова сделала я”, – поняла Хрийз, разглядывая свои полупрозрачные руки. – “Значит, я – могу! Если сделала один раз, сделаю и второй…»

Ночь – плохое время для экспериментов. Карина спит, не надо тревожить ее. Странно, что снизу никто не пришел на грохот. Бабушка… мама… совершенно точно уже прибежала бы!

Хрийз взяла со шкафа рисунок, единственную вещь, которую она могла взять в руки в этой комнате и то лишь потому, что бумага и краски, пропитавшие ее, насыщены были магией.

Магией Воды и магией Жизни.

Хрийз осторожно отодвинула догадку в сторону. Слишком смело. Слишком… отчаянно. Не надо надеяться на что-то извне, лучше рассчитывать только на себя. Теперь она с благодарностью вспоминала свой первый, трудный год в Сосновой Бухте. Прав был отец, устроивший такое испытание. Под контролем, которого Хрийз не могла тогда заметить. С подстраховкой, которую невозможно было разглядеть, но она была …

Зато теперь, оказавшись в реальной беде, Хрийз не металась в панике и не боялась действовать. Она усмехнулась сама про себя. Да уж… чего еще можно бояться в ее положении, не смерти же.

А сила придет.

Она в этом даже не сомневалась.

Рисунок Карины, как все подобные вещи одаренных с рождения, нес в себе несколько слоев. Чем больше Хрийз смотрела в него, тем больше видела деталей. Извивы и петли тьмы неприятно напоминали Алую Цитадель.

“Я ведь уничтожила ее, как и хотела. Мы уничтожили…”

Мы.

***

Мила Трувчог.

Хрийз вспомнила разговор с маленькой неумершей до последнего слова так, будто разговор тот завершился только вот что.

Низкий давящий свод пещеры. Черная вода, неподвижно затаившаяся между каменными стенами. Звонкое кап-кап – вода сочится сверху, там, наверное, идет проливной дождь…

– Ты же понимаешь, Мила, что так дальше продолжаться нельзя? – спрашивала Хрийз. – Что надо меняться. Что пора пришла повзрослеть.

– Повзрослеть, – неживая девочка качала головой, пытаясь осознать услышанное. – А как это?

Хрийз растерялась от такого вопроса. Как это – взрослеть? Как будто она сама знала!

– Ну… ты могла бы спросить у отца..

Мила снова качнула головой:

– Я на Грани над ним старшая, так получилось. Я никогда не проявляла свою власть над ним. Никогда не показывала. Не приказывала как Старшая Младшему. А вот пришлось, потому что он хотел тебя убить, княжна. А тебя – сейчас! – убивать нельзя. Мир не простит.

– Он сказал, что мы уже умираем, – тихо ответила Хрийз. – Что нам уже ничто не поможет, кроме как милосердие проводника Стихии Смерти. Мила, это так?

– Почти.

– Почти?!

– Отец не видит иного выхода. Но он есть! Вы, живые, вы можете выбирать и через свой выбор менять судьбы свои и всю реальность. Отец забывает об этом, его ведет Долг его сущности, и он уже не способен видеть так, как видел раньше.

– А ты – видишь, Мила?

Бледная улыбка без клыков, бездонный черный взгляд больших, по-детски круглых глаз.

– Я – сумасшедшая.

– Не говори так! – вскрикнула Хрийз. – Не наговаривай на себя! Ты не безумна!

– Да ладно, – отмахнулась Мила. – Какая разница. Я привыкла.

– Так отвыкай.

Девочка пожала плечами, и вдруг спросила:

– А как ты сама взрослела, княжна?

Хороший вопрос.

– Не знаю…

– Подумай. Вспомни. Как?

– Я… я попала в ваш мир внезапно. Домашняя тихая девочка, – Хрийз сильно стиснула пальцы, не замечая, не чувствуя боли. – Мне было плохо, больно, одиноко. Я работала в Службе Уборки, потом на жемчужных плантациях, потом учиться в мореходку пошла. И как-то так со мной были рядом те, кто помогал… Даже старый Црнай научил… жизни. А потом прошла инициация. А потом и отец вон… решил уже, что хватит. Наверное. Не знаю… и еще сЧай… и Гральнч… и учитель Несмеян… ну не знаю я, Мила! Может быть, спросишь у Ненаша? Или у Дахар. Они к тебе ближе.

– Я спрошу, – серьезно кивнула Мила. – Спрошу у всех. Потом, когда мы вернемся.

– Ты веришь, что мы вернемся?

Хрийз не верила. Она понимала отчетливо, что попытка обрушить Алую Цитадель скромными силами их небольшого – умирающего! – отряда это полет камикадзе в жерло действующего вулкана. Вулкан, может быть, и заткнется. Но камикадзе никто не спасет, на то он и камикадзе.

– Я не верю, – серьезно ответила Мила. – Я – знаю.

– Откуда? Ты умеешь провидеть будущее?!

– Я – сумасшедшая, – кивнула Мила. – Безумным дано больше, чем сохранившим рассудок свой в целости. Я знаю, что мы вернемся. И этого достаточно.