Дорога К Доверию

– Нет, я не об этом, – покачала головой Кейт – Что ближе к выезду из Хасзета – Северо-Западный или Восточный район?

Дон с рассеянным видом потер свой подбородок.

– Ну, подумай сама, – сказал он – По отношению к Джонстауну Хасзет располагается на юге; по семьдесят первому шоссе мы въезжаем туда строго с севера на юг, а по пятьдесят второму – с севера-запада на юго-восток… К чему ты это спрашиваешь?

– К тому, что район, в котором его видели, мог оказаться лишь на его пути, а настоящая цель могла быть в глубине самого города и, стало быть – где угодно, – вздохнула Кейт устало, про себя недоумевая, как Дон, полицейский и детектив с общим четвертьвековым стажем, не мог подумать об этом сам – И, скорее всего, так оно и есть. Выходит, он просто каким-то образом сначала добрался до Хасзета, потом попытался в спешке снять номер в первой попавшейся гостинице, потом вдруг вспомнил, что он тут ему был совершенно ни к чему, и удрал оттуда. Сейчас же он может быть там где угодно, и ориентироваться по этой самой гостинице – практически полностью бесполезное дело.

– Ну, не совсем, – смутился Дон – Может статься, что у него были дела именно в этом районе…

– Тогда бы он остановился именно в этом твоём «Старом Парке», или как он там называется, не стал бы сбегать оттуда в последний момент… Ладно, Бог с ним. Если ты говоришь, что гостиниц там не так уж и много, то мы сначала доедем до Хасзета, а уж там попытаемся обзвонить все гостиницы этого городишки. Не может быть такого, чтобы к этому времени он не остановился хотя бы где-то.

Дон задумчиво покачал головой, а потом сел рядом. Взглянул на часы, снял шляпу и положил её на скамью слева от себя.

– Ещё полчаса, – сказал он – Ждать осталось немного.

***

Наконец-таки приехал автобус, и они, подхватив с собой все свои вещи, устремились из вокзала на посадку.

– Нужно было взять с собой сумку, – пробормотал Дон усталым тоном, уже забравшись на автобус, и устраиваясь на правом переднем сиденье. В руках его был пакет с его документами, купленные им на вокзале в течении последнего получаса шоколадка и бутылка пива, а карманы его плаща оттопырились от всего прочего – пистолета, бумажника, ещё какой-то ерунды, и ещё той книжки про вороньего сыщика, которую он так же приобрел на вокзале – Чертовски неудобно… Тебе как, нормально со всей этой ерундой?

– Нет, не особо, – пожала она плечами – Но что поделать. Кстати, зачем ты взял с собой эту идиотскую книжку?

– Что? – он как будто бы даже и не ожидал этого вопроса, как и не ожидал того, что книга до сих пор с ним, а затем, дотянувшись до своего кармана (он был у него обширным, книга уместилась с ним целиком, так, что понять о её наличии можно было лишь по практически незаметному уголку корки обложки, который торчал наружу) похлопал себя по нему, и пожал плечами – Ах, это… Ну, Бог его знает… А зачем мне оставлять её там? Я заплатил за неё деньги…

– Но ты же говорил, что у твоей дочери уже есть такая? Привезешь ей домой копию?

– Нет, – Дон опять странно, кривовато ухмыльнулся, как будто просил извинить его за какую-то недавнюю случайную ошибку – У неё другая книжка, не эта. Я же говорил, что их целая серия. Этакий детективный сериал про Грязного Гарри, только для детей.

– А что… Такое может быть?

– Ну, если судить по тому, что о ней рассказывала моя дочь, то может. Мало того – они – то есть детишки её возраста – считают, что это… Ну, круто.

– Круто? Ты смотрел «Грязного Гарри» хоть разочек? Будь у меня дочь, она бы всякий раз пряталась за диваном, когда там кого-нибудь убивают… А значит, пряталась бы за ним на всё время просмотра одной серии.

Дон смотрел на неё, шутливо приподняв одну бровь, а, когда она закончила, вдруг нахмурился и уставился куда-то вдаль, сквозь лобовое стекло водительской кабины. Автобус к тому времени уже успел тронуться с места, и они, сидя на своих местах, выезжали вместе с ним с привокзальной площади на общую дорогу.

– Я не знаю, – сказал он хмуро – Я стараюсь не навязывать своей дочери ни своего мнения, не своих мыслей. Если они считают, что эта хренотень – нечто невероятно здоровское – пусть так оно и будет. Вырастет – сама поймет, главное, научить её жизни, а не литературным предпочтениям, – пожав, нет, скорее даже, передернув плечами, он добавил – Наверное, она считает это чем-то невероятно забавным, когда обитатели свалок поливают друг-друга прокисшим черничным соком из водяных пистолетиков. Пусть так, в конце-концов, её знания о воронах и крысах могли начаться с того, что обычно первые, если им не понравится кто-то из вторых, предпочитают выклёвывать им глаза, и раздалбливать им черепа клювами…

На этом он замолчал, и некоторое время они ехали молча, наблюдая за тем, как автобус, доехав до одного из поворотов на центральном проспекте Джонстауна, свернул по нему на семьдесят первое шоссе.

Сначала они попали в пригород, проехали пару миль между частными двух-трёх-и одноэтажными домами, с садами, личными почтовыми ящиками, гаражами и дорожками, выложенными камнями, низкими белёными заборчиками, аккуратно подстриженными газонами, и она вдруг вот уже в который раз подумала о том, что уже сама давно хотела купить нечто подобное, но у неё всё никак не доходят до этого руки – то слишком много дел, то слишком мало денег. Наверное, я сумею сделать это только к пенсии, подумала она с невеселой усмешкой, когда сил у меня будет всего на пять лет вперед, и если я не успею, то… Впрочем, о чём мне жалеть, ну нет и нет, это же всего лишь прихоть, без которой я вполне могла бы обойтись, в то время как, наверное, более трети жителей того же Хасзета слабо понимают, что такое хорошая, благоустроенная (хотя бы как у меня) квартира. А я… Нет, у меня всё будет, рано или поздно, вот только бы разобраться с пропажей Дэвида… И всеми прочими проблемами, которые за последнее время пришли ко мне из этого чертова Хасзета.

Автобус тем временем выехал из пригорода – частные дома на обочине дороги закончились, и началась влажная прерия, поросшая низковатым кустарником, и кое-где невысокими деревьями. Небо над всем этим было низким и серым, и каким-то равномерным, без всяких облачных переходов и разводов, как будто дымный смог над большими городами. Окно, рядом с которым она сидела, слегка запотело по краям и покрылось мелкими каплями испарины. Вдали мелькнули какие-то фермерские строения, и тут же канули назад, за пределы видимости – автобус постепенно набирал всё большую и большую скорость.

Её начало клонить в сон – семьдесят первая трасса была относительно ровной, хорошей дорогой, но при езде её всё равно укачивало, а Дон молчал – быть может, ему тоже хотелось спать. Она зевнула, и оперлась головой о стекло бокового окна.

Веки её стали тяжелыми – дорога была долгой, а пейзаж за окном был скучен и однообразен, смотреть во все глаза тут было не на что – и она прикрыла их, на секунду или на две, потом открыла… Потом закрыла… Потом открыла, и вновь закрыла. Ей был слышен гул мотора автобуса, бормотание людей, какая-то легкая музыка, доносящаяся из кабины водителя… Она открыла глаза, и закрыла их вновь…

Прошло пять минут – по крайней мере, ей так казалось – и она, почти что уже заснувшая, раскрыла их вновь. Опять же, по крайней мере, ей так казалось. По прежнему играла музыка, но она была какой-то странной, неразборчивой, смутной, в песне, которую исполняло радио, то и дело пропадали слова, но не из-за пробелов между куплетами и припевами, а просто пропадали, сминались в неразборчивую кашу, смешивались с какими-то невесть откуда взявшимися, никак не вязавшимися с радиопередачей, звуками. Может быть, это спросонья, подумала она и, раскрыв глаза пошире, с зевком оглянулась по сторонам…

И тут она увидела, что рядом с ней, на соседнем сиденье, нет Дона… Мало того, в автобусе вообще нет никого. И что водителя в кабине, кажется, нет тоже. И что вообще, в автобусе, кроме неё, никого нет, и он едет сам по себе, наполненный невнятными звуками и обрывками мелодии, как дом с привидениями на колесах.

Это сон, поняла она, я заснула, и теперь мне снится Бог знает что. Она встала с места, и плавно, как бесплотный дух, соскользнула с сиденья. Пейзаж за окнами сменился, и теперь там не было никакой прерии, и никаких кустов, а стены серых высотных зданий, непонятных размеров, с неясным числом окон, как будто бы целиком и полностью состоящих из стен и углов. Хасзет, промелькнуло у неё в голове, я в Хасзете, приехала в Хасзет… Сейчас… Где-то тут должна быть остановка, и я должна буду выйти, и заняться поисками Дэвида… Дон куда-то исчез… Может, он уже вышел? Или пропал, как и Дэвид, тоже? Выходит, что его тоже нужно будет найти…

Автобус стал замедляться, очевидно, начал останавливаться. Ноги её саму по себе понесли к выходу, вернее, не саму по себе – если быть точнее, она словно бы знала, что это необходимо, и это было так же естественно, как вдыхать и выдыхать воздух… Автобус остановился, а двери раскрылись. Она вышла.

Она вышла. То, что она видела из окна автобуса, изменилось, и теперь она видела какие-то витрины, смутные очертания деревьев и кустов, камни мостовой, фонари. Дома по прежнему были высокими, пожалуй, стали даже ещё выше, чем прежде, но теперь не казались тем сложным, изрезанным углами и впадинами монолитом, что виделся ей из окна автобуса, а стали раздельными – она видела улицы, пересекающие ту, на которой она высадилась, перекрестки, какие-то машины, почти беззвучно едущие по этим дорогам и перекресткам и пропадающие за углами зданий. Были видны и окна, она видела их на тех домах, что были вдали, через дорогу. Увидь она это наяву, она бы никогда бы не поверила в то, что это и есть Хасзет, но сейчас у неё в этом не было никакого сомнения. Она знала – она ехала в Хасзет, она приехала в Хасзет, и теперь она была в Хасзете. Но её мучило беспокойство – она не чувствовала других людей рядом с собой; да, машины, конечно же, ездили, но они почему-то казались ей не то пустыми, не то ведомыми не людьми, а кем-то (чем-то?) вроде живых теней, или оживших кукол для автомобильных краш-тестов. И она не чувствовала Дона. И всё ещё не понимала, где находится Дэвид. И не знала, куда ей идти – только то, что она находится в чужом городе, причём в одном из тех, где с человеком может случится много чего, в том числе, и много чего неприятного.

Ноги её, как это обычно бывает во снах, понесли наугад, без всякой логики, и надежды на удачу – сначала она прошла до угла по той улице, на которой сошла с автобуса (он, кстати говоря, уже успел куда-то пропасть к этому времени), потом зачем-то завернула влево, пересекла дорогу (фактически, наобум, вокруг всё равно не было ни светофоров, ни указателей движения, только какое-то смутное подобие пешеходной дорожки; и всё равно, ни единая из полупустых машин не пересекла её пути, словно бы все они разом решили спрятаться за углом, и подождать, пока она перейдет дорогу), затем спустилась в какой-то подземный тоннель, Бог весть как оказавшийся на той стороне дороги, прошла по нему мимо каких-то смутных, искривленных фигур, прижавшимся к его стенам (бежевый, позеленевший от времени кафель; интересно, по какому принципу её подсознание было до такой степени избирательным?), казавшихся ей угрожающими – но никто из них не коснулся её даже пальцем; вышла из него, оказалась посреди скопления каких-то непонятных то ли домов, то ли сараев, запутанного и перемешанного, как разбитый, а затем ссыпанный в один мешок макет лабиринта, потом наугад пошла дальше, сначала по асфальту, потом по бетону, затем по земле и траве, а вслед за этим стала двигаться какими-то коридорами, в зарослях, и проходах, по подъездным дорожкам, и каким-то невообразимым собачьим тропам, лестницам и анфиладам, иногда даже заглядывала в квартиры и дома, буквально через их окна попадая на чердаки и подвалы, а из них – на заваленные всяческим хламом пустыри и задние дворы, опустевшие рыночные площадки и даже на нечто вроде опустевших парков аттракционов… При всём этом – чем дальше она углублялась в этот безумный архитектурный хаос (который, в прочем, во сне ей не казался ни безумием, ни хаосом, ведь это же Хасзет, думала она, тут всегда чёрте что, тут всё так и должно быть), тем крепче казалось ей её убеждение, что она идёт по верному пути, и вот-вот достигнет того места, где… Нет, ни Дона, ни тем более Дэвида в том месте не будет, но будет кто-то или что-то… Она пришла в какое-то огромное заводское помещение, полностью, судя по всему, покинутое, в котором не было ничего, кроме стен, пола и потолка, и двери в самом его конце, торопливо прошла его от угла до угла, потом оказалась на каком-то огромном, забитом коробками и ящиками складе, еле выбралась из него… И вдруг оказалась в некоем маленьком книжном магазинчике, при этом – вошла на него вовсе не с черного входа, как должно было быть, исходя из законов логики, а с парадного, предназначенного для покупателей. Был прилавок, были полки за ним и вдоль одной из боковых стенок, а между полками и прилавком скучала какая-то серая пыльная тень, в которой было различимо только одно – неправдоподобно широкополая, как у карикатурных гангстеров, шляпа, надетая на голову. И книги на полках – она видела это, даже не подходя к ним близко – были одними и теми же. Детские книжки про эту чертову ворону. Хотя, если подумать – не одними и теми же, а всё-таки разными книгами из одной серии, каждая – другая, отличная от стоящей рядом, и даже той, которая была через книгу от неё. Тут – она это чувствовала – вообще не было двух книг, похожих на друг-друга, хотя их тут было порядка двух или трёх сотен – но всё они, так или иначе, были об этом самом треклятом Потрясателе Жестянок. Чтобы написать всё это, писателю, автору этих книг, пришлось бы работать денно и нощно в течение нескольких лет, без перерыва на обед и сон, но это было бы невозможно, потому что несчастный должен бы был либо сойти с ума от писанины, либо проклясть несчастную ворону, и все её подвиги на корню, и забросить повесть о ней в самый дальний и самый пыльный угол. Она неуверенно подошла к полкам – ей почему-то стало по настоящему страшно от всего этого, и сон её, кажется, начал постепенно превращаться в кошмар – и стала рассматривать обложки книжек, беря в руки то одну, то другую. На одной из них ворона-детектив водила какой-то идиотский хоровод с некоими не вполне разборчивыми тварями вроде полевых мышей, на другой – отстреливалась от гигантской летучей мыши, на третьей с видом Шерлока Холмса склонилась с лупой над дохлой канарейкой с торчащими вверх лапками, на четвертой с энтузиазмом топтала какую-то мелкую ерунду, похожую на помойных червей в деловых костюмах, ещё на одной – держала в руке-крыле веревку, в петле на которой запуталась серая облезлая крыса… Множество, великое множество сюжетов, и, учитывая то, что число предметов во сне никогда нельзя сказать наточно, можно было предположить, что, фактически, их количество было близко к бесконечности, и оставалось только удивляться тому, что везде, на всех этих книжках, была нарисована именно эта долбаная ворона, а сюжеты эти, более или менее, не выходили за рамки детского детектива. Она взяла одну из них в руки, ту, на которой пресловутый Тин Шейк, взяв за шею раззявившую пасть гадюку, наставил на неё свой стреляющий испорченным черничным соком супер-бластер, наугад раскрыла её. Буквы и слова заплясали перед её глазами, меняясь местами и изменяясь целиком по своему смыслу, отчего понять, что тут было написано, было совершенно невозможно. Она перелистнула страницу, снова наугад, и увидела странную иллюстрацию, выполненную в виде старинной черно-белой гравюры, на которой были изображены кроны безлистных деревьев, как бы увиденных снизу, с какой-то дороги, или с просеки, и реющие наверху силуэты ширококрылых птиц над всем этим. Это был удивительно мрачный, если не сказать, что гнетущий рисунок, весьма странный для детской книги, но она не обратила на это никакого внимания, а закрыла книгу и поставила её на место, на полку, ко всем остальным. Ей показалось, что птица, изображенная на её обложке, пялится на неё, и вдруг поняла, что во всех этих книгах было не так – а именно глаза этого рисованного персонажа, какие-то непонятно голубые и большие, не свойственные этим птицам (хотя это можно было отнести на счет того, что книга всё же было детской), а кроме этого – блеклые и бессмысленные, как будто катаракты…

Или как глаза миз Стивенсон, когда она впервые увидела её, или как взгляд Дона, когда она увидела его на автовокзале. Хотя речь тут, по сути, должна была идти не о самих глазах, а о их взгляде, но, с другой стороны, о каком взгляде могла бы быть речь, если это был всего лишь картинка, набор цветных пятен на обложке книги…

Вы что-то хотели, прозвучал не то снаружи, не то внутри её головы голос, и ей сразу же стало ясно, что к ней обращается продавец этой странной лавки. Она повернулась к нему, и обнаружила, что он вышел из-за своего прилавка, и стоит чуть ли не рядом с ней, невысокий, коренастый, и неожиданно бледный в своих угольно-черных одеждах, с маленькими темными глазками-бусинками на матово-серой, продолговато-овальной физиономии. Он мог быть кем угодно, но только не человеком – происходи это на самом деле, она бы до ужаса испугалась бы его, но дело происходило во сне, а сны, родом из глубин её разума, обычно всегда были полны таких смутных тварей, и он вызывал у неё разве что чувство смутного беспокойства.

Я ищу своих друзей, сказала она, и, опять же нельзя было понять, произносит ли она эти слова вслух, или прокручивает их внутри своего сознания. Друзей, переспросил человек-пятно, поправляя свою шляпу, и она только сейчас заметила, что шляпа эта – точно такая же, как у той вороны из книги, но здесь никого нет, только я, и Шин Тейк. Тин Шейк, тут же поправила она это существо, почему-то тут же испугавшись его оговорки, ведь Вы же имеете в виду свои книги. Нет, не книги, покачало оно головой, а Шина Тейка. Смотрите, он кивнул ей куда-то в сторону, он уже давно тут, ждет Вас. Меня, переспросила она, и невольно повернулась в указанную «продавцом» сторону, и увидела разодранное человеческое тело, целым в котором были разве что его ноги, и голова, а прочее было раздёргано, и вывернуто наизнанку, как будто несчастный прибыл сюда прямиком со стола какого-то сумасшедшего патологоанатома. Жутче всего было то, что его истрёпанное, истерзанное лицо принадлежало никакому не Шину Тейку, а именно Дэвиду… И как будто бы одновременно Дону.

Труп на полу открыл глаза, и посмотрел на неё, и глаза его были не просто пустыми и бессмысленными, а, кажется, вели куда-то прямиком в бесконечность.

Так это ты меня ищешь, спросило у неё вспоротое, с вывалившимися наружу кишками, и торчащими, как будто чьи-то невероятно тонкие и длинные белые пальцы ребрами, тело, и тут она закричала…

А её кто-то схватил за плечо и потряс, точно проверяя, настоящая ли она. Она подавилась своим криком, и открыла глаза.

По-настоящему открыла.

Дон внимательно смотрел на неё, а его рука, чуть сжавшись, лежала у неё на плече.

– Всё, мы приехали, – сказал он, и присмотрелся к ней внимательней – С тобой всё в порядке?

Кейт оглянулась по сторонам, потирая заспанные глаза. Автобус был полон людей (некоторые из них уже собирались на выход), и был ведом водителем. Это был сон, промелькнуло в её голове, действительно, а чем, собственно, это могло быть ещё, кроме сна?… Никогда бы не подумала, что этакая чертовщина может присниться, пока едешь в автобусе… Она выглянула в окно, и обнаружила, что автобус едет по улице между низких, пяти – а то и трёх – или двух – этажных домов, по большей части, обшарпанных, и в очень неважном состоянии, каких-то магазинчиков и забегаловок, бетонных заборов, исписанных безвкусным граффити, вялых пыльных деревьев, грязных луж на тротуарах – в общем, пейзаж был очень нудный и невеселый – типичное гетто для прозябающих в нищете слоев городского населения – но вполне обыденный, ожидаемый для Хасзета. Совсем не такой, как тот одновременно хитроумно и беспорядочно переплетенный сам с собой архитектурный сюрреализм, что видела она во сне. Просто бедствующий, депрессивный городишко, и ничего более.

– Просто мне приснился дурной сон, – пробормотала она, отвечая Дону, и, видя, что он поднялся с места, стала подыматься с места тоже.

– Дурной сон? – оглянулся на неё Дон с удивленной ухмылкой – Разве кошмар может присниться, пока ты едешь в автобусе?

– Мне, очевидно, да, – ответила Кейт ему рассеяно, и вышла вслед за ним, в проход между сиденьями.

Автобус постепенно замедлял ход и, наконец, остановился окончательно. Кажется, это был центр города, потому что здания здесь были в более-менее нормальном состоянии и, более того: она увидела нечто вроде мэрии, с большим, отделанным камнем крыльцом и рядом дорических колонн перед входом, большое новое здание наподобие супермаркета, семиэтажное полицейское управление цвета серого мрамора, несколько высоток этажей по двадцать, какая-то хреновина вроде автовокзала, довольно потрепанная, и стоящая от центра немного в стороне. Автобус остановился именно возле него, и, раскрыв двери, выпустил публику, которая и собиралась здесь выходить – таковых, кстати, было немного, десять, максимум, двенадцать человек вместе с Кейт и Доном, остальные же остались в салоне, очевидно, направляясь дальше, на юго-восток, в Парлоу и Сонгвуд.

– Ну, так что же? – спросила Кейт, когда они оказались снаружи, на тротуаре перед местным автовокзалом, теперь, вблизи, казавшимся ещё более жалким на вид, похожим на большой сарай из оцинкованной жести – Может быть, сразу же заглянем в полицейское управление?

– А какой в этом смысл? – спросил в ответ Дон – он, в отличие от Кейт, кажется, не смог сомкнуть глаз за всю поездку, и оттого выглядел вяло и измотано – Я же звонил им совсем недавно, разузнал всё, что только мог узнать… Теперь нам, скорее уж нужно заглянуть в ту самую гостиницу, где его видели…

– Но это же ещё бессмысленней, чем моё предложение, – возразила Кейт немедленно – Он же удрал оттуда так быстро, что местный портье наверняка даже не заметил, куда он направился… Впрочем, если ты хочешь снять там номера сам…

– Слишком близко от центра, – пожал плечами Дон, кажется, сам не слишком уверенный в этом утверждении – Наверное, если он так резко убежал оттуда, значит, он торопился, а если торопился, то, значит, место назначения, в которое он устремился, находилось довольно далеко от этой гостиницы. В центре города, или на другой его стороне… Чёрт, знать бы вообще, что он здесь забыл, в этой дыре…

– Ну, а сам-то ты ничего предположить не можешь? – спросила у него Кейт – В конце-концов, вы должны были с ним как-то общаться, чего-нибудь обсуждать, и он мог вскользь или напрямую упомянуть какие-то важные дела…

– Нет, – покачал Дон головой решительно – Ничего такого он не говорил… Не то чтобы он стал каким-то молчаливым, скрытным или просто странным в последнее время, всё как и прежде, но про Хасзет, про какие-то дела здесь он мне не говорил. И никому не говорил. Ты вообще должна была понять сразу же, что он сорвался сюда настолько внезапно, что ни о каких долговременных планах не могло быть и речи. Потребность уехать сюда возникла у него столь неожиданно, что он даже не успел сообщить об этом никому из нас.

– Нет, если захотел бы – успел. У него были в запасе целые сутки, а может быть, и больше.

– Стало быть, ему было не до этого, а может быть, ему и не хотелось…

– Ему могло не хотеться и пару недель назад, просто он прикидывался, что ничего не происходит. Он умеет это… Чёрт, – покачала она вдруг головой удрученно – Мы с тобой – такие идиоты… Сорвались сюда, в этот дурацкий Хасзет, как будто нам задницы скипидаром намазали, ничего не имея, ничего не зная, а ведь у Дэвида, кроме нас были и другие люди, которым он мог рассказать побольше, чем нам…

– Кому же это, например? Экономке?

– Своему отцу, например.

– С чего это Дэвиду рассказывать своему отцу больше, чем мне?

– А если он попросту должен знать больше, чем мы? Вдруг он и поехал сюда из-за своего отца? Он-то, кажется, приехал в Джонстаун именно из этих краев…

– Мимо, – вздохнул Дон – Вернее, не совсем правильно. Из этих – но его город много южнее, и это Сонгвуд…

– А если…

– Нет! Говорят же тебе – у него не было здесь ни друзей, ни родственников. Он удрал сюда так неожиданно, словно бы о необходимости этого ему возвестил глас с неба, – Дон помялся на одном месте, опять вздохнул и сказал устало – Давай для начала просто возьмем такси, и съездим в эту гостиницу. Есть шанс, что он убежал оттуда именно потому, что стал задавать портье какие-то вопросы, и, услышав какие-то неудовлетворительные для него ответы, решил, что ему тут делать нечего… И, давай зайдем куда-нибудь, и купим там пакет или сумку, потому что мне уже до смерти надоело таскать всё это чертово барахло в руках и в карманах.

Она обдумала это его предложение ещё раз, и, наконец, созналась перед самой собой, что лучше вариантов у них пока просто нет.