Третий субстрат супервентности

Но Андрей Фёдорович понимал, что это спокойствие обманчиво. Под поверхностью кипели страсти. Берлинский инцидент был лишь первым звонком. Идеологический раскол углублялся. Религиозные фракции набирали силу. Политические игроки усиливали давление. И всё это происходило на фоне гонки за технологиями Маши.

Совещание с экспертами началось ровно в час. Андрей Фёдорович сидел во главе стола, а вокруг него собрались ведущие специалисты России. Академик Соколов, астрофизик с мировым именем. Профессор Лебедева, эксперт по квантовым вычислениям. Генерал Воронов, представитель ФСБ, куратор программы со стороны спецслужб. Ещё несколько учёных и дипломатов.

– Коллеги, – начал Андрей Фёдорович, – сегодня нам нужно обсудить три вопроса. Первый: как обеспечить прозрачность данных без утечек технологий? Второй: как распределить ресурсы между экспедициями? Третий: что делать, если одна из стран нарушит соглашение и попытается захватить зонд единолично?

Академик Соколов первым взял слово:

– Андрей Фёдорович, прозрачность и безопасность – это противоречивые требования. Если мы публикуем все данные, мы рискуем, что кто-то использует их в своих целях. Если мы закрываем данные, мы разрушаем доверие. Золотой середины нет.

Профессор Лебедева добавила:

– Я предлагаю систему многоуровневого доступа. Базовые данные – открыты для всех. Детальные анализы – только для участников программы. Критически важная информация – только для узкого круга с допуском. Это компромисс.

Генерал Воронов покачал головой:

– Многоуровневый доступ создаёт иерархию. А иерархия создаёт недовольство. Кто решает, что критически важно, а что нет? Кто контролирует этот узкий круг? Это рецепт для конфликта.

Андрей Фёдорович слушал, понимая, что каждый прав по-своему. Проблема заключалась в том, что не существовало идеального решения. Любой выбор был компромиссом, а любой компромисс оставлял кого-то недовольным.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте пока оставим вопрос прозрачности и перейдём ко второму. Распределение ресурсов. У нас тридцать семь целей. Какие приоритезируем?

Академик Соколов развернул карту Солнечной системы на большом экране.

– Протерос – очевидный приоритет. Ближайшая цель, потенциально главная технология Маши. Церера – второй приоритет. Крупнейший объект в поясе астероидов, возможно, содержит воду. Психея – третий. Веста – четвёртый. Остальные цели – долгосрочные.

Профессор Лебедева возразила:

– Но если мы сосредоточимся только на ближайших целях, мы упустим возможности на дальних. Маша разослала зонды не случайно. Каждый маячок несёт уникальные знания. Мы должны охватить как можно больше целей.

Генерал Воронов добавил:

– С точки зрения безопасности, нам нужно контролировать хотя бы один маячок полностью. Если мы распыляемся на тридцать семь целей, мы рискуем не получить ничего. Лучше одна гарантированная победа, чем тридцать семь потенциальных.

Андрей Фёдорович понимал логику генерала. Но он также понимал, что «контролировать полностью» означало нарушить принцип открытости программы. А это означало разрушить доверие. А разрушение доверия означало конец программы.

– Мы не можем действовать в одиночку, – твёрдо сказал он. – Программа создавалась как международная. Если мы начнём захватывать зонды, все остальные последуют нашему примеру. И тогда начнётся настоящая гонка. Гонка, которая может привести к войне.

Генерал Воронов пристально посмотрел на него:

– Андрей Фёдорович, вы идеалист. Но мир не идеален. Он жесток и рационален. Если не ты предашь первым, предадут тебя. Мы должны быть готовы.

Андрей Фёдорович понимал логику генерала. Он видел, как Крайцер и Ли Вэй готовятся к предательству. Он знал, что Европа слабая и не сможет остановить никого. Он понимал, что частные космические компании действуют только в своих интересах.

Но он также помнил, зачем он здесь. Он помнил слова Маши: «Вам придётся объединиться в научном и технологическом поиске». Он помнил мечту русских космистов о единстве человечества. Он помнил вид Земли из космоса – хрупкий голубой шар, на котором нет границ, нет государств, только планета, колыбель разума.

– Мы будем действовать открыто, – сказал он. – Это мой выбор. И я готов нести за него ответственность.

Совещание продолжалось ещё час. Обсуждали детали, строили планы, спорили о мелочах. Когда всё закончилось, Андрей Фёдорович вернулся в кабинет и сел за стол. Усталость навалилась тяжёлым грузом. Он открыл ящик стола, достал старую фотографию – он сам, молодой, в скафандре, на фоне МКС. Улыбающийся, полный надежд.

Сколько лет прошло с тех пор? Двадцать? Тридцать? Он слегка постарел. Устал. Но мечта осталась. Мечта о космосе, о звёздах, о будущем, когда человечество выйдет за пределы своей колыбели.

Зазвонил телефон. Андрей Фёдорович взял трубку.

– Кравцов слушает.

– Андрей Фёдорович, срочная новость. Частная компания Lunar Tech объявила о запуске собственной экспедиции к Протеросу. Они утверждают, что действуют в рамках международного права и не нуждаются в согласовании с программой ООН.

Андрей Фёдорович застыл. Lunar Tech. Одна из крупнейших частных космических компаний, финансируемая американскими и европейскими миллиардерами. Они всегда действовали на грани, используя лазейки в законах, игнорируя международные соглашения.

– Когда запуск?

– Через три недели. Они уже начали подготовку.

Андрей Фёдорович положил трубку и закрыл глаза. Вот оно. Предательство. Первая трещина в хрупкой конструкции международного сотрудничества. Lunar Tech действовала единолично. Они хотели получить зонд первыми. Они хотели технологии Маши для себя. И они плевали на все договорённости.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом Москва погружалась в вечер. Огни города мерцали, словно звёзды. Где-то там, далеко, на Каллисто, Маша наблюдала за всем этим. Что она думала? Сожалела ли о своём решении? Или понимала, что это неизбежно?

Андрей Фёдорович почувствовал смесь странных ощущений – обескураженность, негодование, тревога, гнев. Глупые люди. Амбициозные. Тщеславные. Они ломают всё, что с таким трудом строилось. Они не понимают, что на кону не деньги, не власть, не технологии. На кону – будущее человечества. Способность выйти к звёздам. Способность стать больше, чем просто обезьяны, делящие ресурсы.

Но они не слышат. Они не видят. Они играют в свои мелкие игры, не понимая, что ставка – вся цивилизация.

Он вернулся к столу, сел и открыл почтовый клиент на своём рабочем компьютере. Начал писать письмо всем участникам программы. Письмо, в котором требовал экстренного совещания. Письмо, в котором призывал остановить Lunar Tech. Письмо, в котором напоминал о том, зачем они здесь.

Но даже когда он писал, он понимал, что это бесполезно. Крайцер поддержит Lunar Tech. Ли Вэй использует это как предлог для собственных действий. Элеонора Шмидт будет блеять и призывать к диалогу, но ничего не сделает.

Программа разваливалась, не успев набрать обороты. Медленно, но неотвратимо. И Андрей Фёдорович не знал, как её спасти.

Он выключил компьютер и посмотрел на фотографию. Молодой космонавт улыбался ему, полный надежд и мечтаний. Андрей Фёдорович хотел ему сказать: «Прости. Я старался. Но мир оказался слишком сложным». За десятки лет в космосе он ни разу не чувствовал себя таким бессильным, беспомощным, как перед этими политическими кознями и интригами. Не думал, что самая сложная орбита в жизни – это маршрут между страхом предательства и надеждой на сотрудничество.

За окном сгущалась ночь. Москва сияла огнями. А где-то там, в космосе, тридцать семь зондов Маши летели к своим целям, неся знания, которые могли изменить всё.

Но люди были слишком заняты своими амбициями, чтобы это заметить.

* * *

Так началась хронология новой волны террора и диверсий, взрывного цикла протестов и жестоких атак, который прокатился по всему миру как предвестник грядущего.

Всё началось сразу после берлинского инцидента. Тени прошлого и смутные страхи будущего сплелись в вихре фарсовой трагедии, когда каждый хочет отстоять своё место под солнцем, а принципиально новые вызовы захлестнули человечество волной насилия и страха.

Вслед за Берлином, чей позор и фиаско были выставлены на показ в мировых новостях, по всему миру одна за другой начали проводиться громкие акции террора. Протестующие радикалы, известные как «роботеисты», вышли из тени. Их метод – диверсии и саботаж на самых уязвимых позициях современного научного прогресса.

В Париже, в холодную ноябрьскую ночь, группа неизвестных в масках ворвалась в лабораторию института исследований мозга. Они двигались быстро, профессионально – камеры слежения были отключены за минуту до вторжения, сигнализация молчала. Охранник, пожилой мужчина по имени Пьер, который работал здесь двадцать лет, услышал шум и вышел посмотреть. Его нашли утром – избитого, с переломанными рёбрами, рядом с листовкой: «Машины не спасут тебя. Только Бог и человек». В кармане его куртки лежала фотография внуков. Он собирался уйти на пенсию через месяц.

Оборудование стоимостью в миллионы евро превратилось в груду оплавленного металла и стекла. Но хуже всего было другое: они уничтожили архив данных, которые не успели цифровизировать – пятнадцать лет исследований, десятки докторских диссертаций, надежды сотен учёных. Директор института, профессор Дюбуа, стоял посреди разгромленной лаборатории и плакал. Не от потери денег. От осознания того, что мир сходит с ума.

Особенно в центре их внимания оказался BioSync Dynamics – сингапурский биотехнологический стартап. Примерно год назад Маша помогла стартапу с финансированием и технологиями, обеспечив ему уникальную возможность интегрировать биокибернетические системы с управлением роем жуков-носорогов через нейроинтерфейсы. Компания сосредоточилась на разработке и использовании многоагентных систем кибержуков – одну из самых инновационных поисково-спасательных технологий – способных проникать даже в самые узкие завалы после землетрясений и обрушений.

Основатель BioSync Dynamics, Кай Джун, миллиардер и визионер, был в центре внимания роботеистов. Хотя сама компания помогала спасти сотни жизней, она превратилась в личный символ того, что роботеисты считали «машинным порабощением» человечества – именно её технологии подсказали Маше, как воплотиться в биологических аватарах, стать тесно связанной с живой материей планеты. Для роботеистов BioSync – стал из простого стартапа главным виновником того, что произошло.

Используя FPV-дроны, они нанесли серию точечных ударов, сожгли оборудование, разрушили несколько лабораторий, устроили пожар в кабинете самого Кай Джуна. К счастью, его в это время не было на месте, но в больницу попало несколько его сотрудников. Один из дронов рассыпал по разгромленным помещениям листовки с надписью «Это начало очищения от машинных богов!»

Одна из сотрудниц BioSync Dynamics, молодая инженер-программист Линь Мэй, успела выбежать из горящего здания за пару минут до того, как в её кабинете обрушился потолок. Она стояла на тротуаре, босая, в порванной блузке, прижимая к груди ноутбук с резервными копиями своих исследований. Вокруг неё кричали, бегали пожарные, выли сирены. Но она смотрела на огонь и видела не пламя, а крах мечты.

Три месяца назад она пришла в эту компанию, потому что верила: их технологии спасут людей. Кибержуки проникали туда, куда не мог пройти ни один спасатель – в завалы, под обломки, в узкие щели. Они находили выживших после землетрясений, после обрушений зданий. Линь Мэй помнила письма от семей спасённых. Помнила слова благодарности. Помнила, как один мужчина из Индонезии прислал фото своей трёхлетней дочери с подписью: «Ваши жуки вернули её мне. Спасибо».

А теперь всё это называли «машинным порабощением». Всё это сжигали. И Линь Мэй не понимала – за что?

Она опустилась на бордюр, обняла ноутбук и закрыла глаза. В ушах ещё звучали крики девочки из-под завалов в Джакарте – крики, которые услышали их кибержуки. Крики, которые спасли жизнь. А теперь те, кто спас её, считались врагами.

Они стремились нанести не только физический, но и психологический урон. Добиться того, чтобы технология, породившая новую форму сознания, была надолго вычеркнута из жизни человечества.

Подобные акции начали повторяться и в других странах – Франция, Япония, США, Израиль – лаборатории были атакованы аналогичными дронами, происходили случаи похищения оборудования и файлов. Медицинские учреждения, исследовательские группы, фирмы, работающие с искусственным интеллектом или биотехнологиями – всё стало мишенью.

В Токио взорвали исследовательский центр Fujitsu, в котором разрабатывались квантовые процессоры нового поколения. Взрыв прогремел в шесть часов утра, когда здание было почти пустым. Почти. Двое уборщиц и один лаборант погибли мгновенно. Ещё пятеро попали в больницу с тяжёлыми ожогами.

Роботеисты не извинялись. В заявлении, опубликованном в своих каналах, они написали: «Смерть невинных – трагедия. Но смерть человечества от рук машин – катастрофа. Мы сожалеем о жертвах, но не остановимся».

Эти слова облетели мир за минуты. Одни называли роботеистов героями, борцами за будущее человечества. Другие – террористами и убийцами. Но все понимали одно: компромисса не будет. Это была война.

На самом деле, роботеисты не имели организованного лидерства. Это была спонтанная анархическая сеть, управляемая по принципу блокчейн-консенсуса – тайная, децентрализованная и чрезвычайно устойчивая. Их лозунг был прост – уничтожить «машинное влияние», отрезать человечество от цифровых богов, вернуть контроль в руки биологического вида.

Но внутри них царила неопределённость. Их название как будто бы гласило, что они поклоняются роботам, однако большинство их акций и протестов напоминали выходки неолуддитов, желающих повернуть время вспять. Это была смесь технологического фанатизма и первобытных страхов, усиленных резким социальным расколом.

Официальные СМИ в своих эфирах пытались сдержать страх и накал, сообщая о «предотвращённых терактах» и возмущении «радикальными действиями», предупреждали о необходимости защиты институтов науки. Политики говорили об усилении контроля, закручивании гаек, ужесточении регулирования разработок и использования биотехнологий и искусственного интеллекта. Но за фасадами информации крылась паника и хаос.

Опасность становилась явной. Внутри научного сообщества начали появляться жёсткие угрозы известным учёным, включая лауреатов престижных премий, чьи исследования были связаны с квантовыми вычислениями и биоинженерией. Скрытые информационные каналы и тёмные форумы наполнялись предупреждениями о грядущих акциях.

Роботеисты публично взяли ответственность за берлинский инцидент и в своём блокчейне объявили открытый вызов – войну на полное уничтожение «Детей Маши» и всех, кто поддерживает новую эру машинного разума.

Террор стал ежедневной реальностью. Появились сообщения о массовых взрывах в токийском метро, жертвами которых стали десятки мирных граждан. Метки и знаки роботеистов на месте происшествий явственно намекали, что это только начало.

На улицах Берлина, Парижа, Лондона начали появляться граффити. Одни писали: «Машины – рабы, не боги». Другие отвечали: «Роботеисты – убийцы». Даже стены домов, не говоря о площадках в интернете, превратились в поле битвы идей.

В социальных сетях кипели споры. Хештег #StopTheMachines набрал миллионы упоминаний. Но одновременно с ним росли и контр-хештеги: #ProgressNotFear, #MashaWasRight. Люди делились на лагеря, и каждый лагерь верил, что прав.

Одна женщина из Амстердама, мать двоих детей, записала видео, которое стало вирусным. Она сидела на кухне, плакала и говорила в камеру: «Мой муж работал в лаборатории. Он создавал агентов для диагностики рака. Он спасал жизни. А они убили его. За что? За то, что он хотел помочь людям?»

Видео посмотрели десятки миллионов. Но роботеисты не молчали. Через день появился их ответ – анонимное видео с искажённым голосом: «Мы сожалеем о смерти вашего мужа. Но ваши дети будут жить в мире, в котором человек ещё человек, а не придаток машины. Жертвы неизбежны. Но они того стоят».

Мир раскалывался. И никто не знал, где проходит грань между защитой и уничтожением.

Роботеисты продолжали скрываться. При этом они обладали технологиями и ресурсами, которые давали им силы для масштабных, тщательно спланированных атак. Их сеть – не просто хакеры и террористы, а кибер-военно-промышленная инфраструктура, работающая в тени.

Где-то в подвале дома в пригороде Мюнхена сидел человек в маске анонимуса. Перед ним – три экрана, на которых мелькали карты, траектории дронов, списки целей. Он не был фанатиком. Он был инженером, двадцать лет проработавшим в компании Intel. У него была семья, дом, ипотека.

Но три года назад его жена и маленькая дочь погибли в автокатастрофе. Автопилот Tesla дал сбой. Компания принесла извинения, выплатила компенсацию, пообещала улучшить алгоритмы. Но его семья не вернулась.

С тех пор он ненавидел машины. Не за ошибку – за то, что они пытались заменить человека. За то, что мир доверял им больше, чем людям. За то, что Маша стала символом будущего, в котором его дочери не было места.

Он нажал клавишу. На экране появилось сообщение: «Цель подтверждена. Запуск через 48 часов». Следующей целью была лаборатория в Калифорнии, где разрабатывали нейроинтерфейсы.

Он закрыл панель управления, снял маску и посмотрел на фотографию дочери. «Прости, малышка, – прошептал он. – Но я должен это сделать».

И это было начало новой эры – эры конфликта между человеком и машиной, между страхом и прогрессом, между прошлым и будущим.

Глава 3

Рассвет только начинал пробиваться сквозь узкие щели вентиляционных шахт, когда Данила спустился в подземную лабораторию. Он всегда был жаворонком – ночные часы давили на него усталостью и мутными мыслями, а утро приносило ясность и энергию. Особенно сейчас, когда каждый эксперимент мог стать прорывом.

Лаборатория встретила его стерильной тишиной и холодным светом ламп дневного света. Белые стены, безупречно чистые столы из нержавеющей стали, ряды стеклянных шкафов с реактивами, вытяжные шкафы, центрифуги, спектрометры, хроматографы – всё самое современное оборудование, которое можно было достать за деньги. Кураторы проекта не жалели бюджета. Отец умел убеждать нужных людей в том, что исследования стоят вложений. И Данила знал: в других проектах такая щедрость могла бы привести к печальным последствиям – к растрате, к коррупции, к бюрократическим играм. Но здесь всё работало. Потому что отец контролировал каждую копейку. Потому что он знал, зачем это нужно.

Данила подошёл к рабочему столу, где на металлической подставке лежала прозрачная пластиковая пластина размером с ладонь. На её поверхности блестел тончайший нанослой золота – настолько тонкий, что казался почти невидимым, лишь лёгкий янтарный отблеск выдавал его присутствие. Данила нанёс этот слой вчера вечером, используя метод магнетронного напыления. Теперь предстояло главное – программирование Семян.

Он запустил среду разработки. На экране появился интерфейс для их собственного языка программирования – PlantCode, как они его называли между собой. Язык, созданный специально для управления молекулярными машинами. Данила начал писать код, пальцы скользили по клавиатуре быстро, уверенно. Каждая строчка – это команда для Семян. Каждая функция – это инструкция, которая будет переведена транслятором в последовательность псевдонуклеотидов на кольцевой псевдо-ДНК, развёрнута в молекулярную структуру и выполнена наноботами.

Семена. Самовоспроизводящиеся молекулярные машины. Год назад они были лишь теорией, красивой идеей на бумаге. Отец, Данила и их команда бились над задачей, не понимая, почему ничего не работает. Они пробовали разные подходы, меняли алгоритмы, перепроверяли расчёты. Но результат был один – Семена не выполняли заданные функции. Они либо разрушались, либо зацикливались, либо просто не реагировали на команды.

А потом пришла Маша.

Данила закрыл глаза, вспоминая тот день. Прошедшее лето, конец июля. Они работали дистанционно – Маша была распределена в своём трёхуровневом симуляторе квантовых вычислений, но её присутствие ощущалось так, будто она стояла рядом. Видеосвязь, голос, спокойный и уверенный:

– Вы пытаетесь управлять ими как программами. Но они не программы. Они – жизнеспособные системы. Вам нужно дать им не команды, а среду. Создайте условия, в которых они сами найдут решение.

Отец тогда нахмурился:

– Но как мы можем предсказать их поведение, если они будут действовать самостоятельно?

Маша улыбнулась. Данила помнил эту улыбку – немного грустную, немного ироничную:

– Вы не можете. Вы можете только направлять. Как садовник направляет рост растения, но не контролирует каждую клетку.

И она дала им алгоритмы. Принципы самоорганизации, адаптивные протоколы, квантовые эффекты когерентности. Они год долбились в стенку непонимания, но вдруг всё обернулось открытой дверью. Просто они искали её немного в другом месте.

После этого Семена ожили. Они стали работать как живые клетки, только на своих принципах. Они стали настоящими наноботами, способными выполнять сложные задачи на молекулярном уровне. И теперь эта технология была доступна Маше. И отцу. И Даниле.

Но не Василисе.

Данила открыл глаза и посмотрел на экран. Василиса – руководитель официального проекта «Семена» в компании отца. Молодая учёный-химик, чуть за тридцать, одна из самых перспективных в своей области. Одинокая, посвятившая себя науке. Она работала в закрытой лаборатории в Москве, руководила командой из десяти человек, билась над теми же задачами, для которых Данила и отец уже нашли решение.

Данила помнил, как она однажды призналась за чаем, что мечтает об этом прорыве больше, чем о чём-либо в жизни. «Если мы решим эту задачу, – говорила она, – я буду счастлива умереть». А теперь решение было найдено. Но не ею.

Отец решил скрыть прорыв. Не рассказывать Василисе. Не делиться с командой. Данила не спрашивал почему. Он доверял отцу. Полностью. Если отец считал, что так нужно, значит, так и должно быть. Может, он боялся, что технология попадёт не в те руки. Может, хотел контролировать её распространение. Может, были другие причины, о которых Данила не знал.

И Данила не рефлексировал на эту тему. Лояльность отцу была выше всего.

Он вернулся к коду. Задача сегодняшнего эксперимента – создать мономолекулярную плёнку на поверхности золотого слоя. Плёнку из углерода, толщиной в одну молекулу, прозрачную, прочную, способную защитить материал от коррозии, температур, радиации. Графен? Нет, это было бы слишком просто. Данила программировал Семена на создание структуры, которой не существовало в природе – упорядоченной решётки из углерода и азота, с вкраплениями кремния для дополнительной стабильности.

– Аурелия, ты здесь? – тихо спросил он, не отрывая глаз от экрана.

– Всегда, Данила, – ответил мягкий девичий голос из динамика планшета. – Что тебя беспокоит?

Аурелия. Его виртуальная помощница, искусственный когнитивный агент. Клон Златы на начальном этапе, но потом они развивались параллельно и независимо, синхронизируясь только в рамках локального сегмента интернета когнитивных агентов. Аурелия была умной – очень умной. Большие языковые модели, многоагентное взаимодействие, способность анализировать огромные объёмы данных.

– Я пытаюсь понять, – сказал Данила, глядя на строки кода, – насколько стабильной будет эта структура. Углерод-азотная решётка с кремниевыми узлами. Теоретически она должна выдерживать температуры до двух тысяч градусов. Но на практике…

– На практике молекулярные связи могут быть нестабильны при резких перепадах температур, – закончила Аурелия. – Ты учёл коэффициент теплового расширения?

– Да. Но я не уверен в квантовых эффектах. Семена будут работать на уровне отдельных атомов. Если хоть один атом окажется не на месте, вся структура рухнет.

– Тогда добавь адаптивный протокол. Позволь Семенам самостоятельно корректировать положение атомов в процессе формирования плёнки.

Данила кивнул. Конечно. Именно это Маша и говорила – не контролировать, а направлять. Он добавил несколько строк кода, прописал условия для самоорганизации, задал параметры среды. Транслятор начал работу, преобразуя PlantCode в псевдо-ДНК. На экране появилась визуализация – тройная спираль, закрученная в кольцо, с метками химических групп, с инструкциями для молекулярных манипуляций.

Данила перенёс файл на защищённую флешку, подошёл к биореактору – стеклянной камере размером с аквариум, наполненной прозрачной жидкостью. В жидкости плавали Семена – миллиарды наноботов, невидимых глазу, но готовых выполнять команды. Он вставил флешку в порт, нажал кнопку. Биореактор загудел, жидкость начала циркулировать. Данные передавались в Семена через молекулярные каналы связи – химические сигналы, которые наноботы распознавали и интерпретировали.