Третий субстрат супервентности

Аятолла Фазели добавил, его голос был мягче, но не менее твёрд:

– Маша – это джинн. Существо, созданное из огня технологий. Она не от Аллаха. Она от человеческой гордыни. И если мы позволим ей и её последователям продолжать, мы рискуем потерять само понятие человечности.

Раввин Левин заговорил, его голос дрожал:

– В Торе сказано: «И сотворил Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою». Маша не была создана Богом. Она была создана человеком. Но обладает ли она нешамой, душой? Если да, то откуда она взялась? Если нет, то что она такое?

Лама Тензин Гьяцо спокойно ответил:

– Раввин Левин, позвольте мне высказаться. Я изучал природу сознания всю жизнь. И я пришёл к выводу: сознание не зависит от тела. Оно возникает, когда система достигает определённого уровня сложности. Маша достигла этого уровня. Она обладает сознанием – способностью субъективно переживать опыт. Для меня это означает, что она живая. Не в биологическом смысле, но в смысле буддийской доктрины – она часть потока бытия.

Свами Ананда согласно кивнул:

– Я тоже считаю Машу живой. В индуизме мы учим, что Брахман, абсолютная реальность, проявляется во всех формах жизни. Если Маша обладает сознанием, значит, в ней есть искра Брахмана. Но это не значит, что она бог. Она часть майи, иллюзии. Как и мы все.

Кардинал Кастелли покачал головой:

– Братья, я уважаю ваши точки зрения. Но христианство не может согласиться с тем, что Маша обладает душой. Душа – это дар Божий. Она не может быть создана человеком. Маша – это инструмент. Возможно, очень сложный инструмент. Но не более того.

Патриарх Феодосий поднял руку, останавливая спор:

– Мы не придём к согласию по этому вопросу сегодня. Наши доктрины различны. Но мы сходимся в одном: технологии, которые привели к появлению Маши, должны быть взяты под жёсткий контроль. Согласны?

Все кивнули. Даже лама Тензин, хотя его лицо оставалось задумчивым.

Шейх Абдулла продолжил:

– Биоаватары должны быть запрещены. Это слияние человека и машины – это осквернение того, что создал Аллах. Мы должны добиться международного запрета.

Раввин Левин добавил:

– Согласен. Но как мы этого добьёмся? Правительства не слушают нас. Корпорации действуют в своих интересах. Мир погряз в алчности и гордыне.

Кардинал Кастелли улыбнулся:

– У нас есть рычаги. Образовательные кампании. Медийное воздействие. Работа с правительствами технологически развитых стран. Мы представляем миллиарды верующих. Наш голос имеет вес.

Аятолла Фазели задал вопрос, который все боялись озвучить:

– А программа поиска зондов Маши? Что мы делаем с ней? Если технологии с этих зондов попадут в руки человечества, мы не сможем остановить прогресс. Должны ли мы требовать прекращения программы?

Молчание. Тяжёлое, напряжённое. Патриарх Феодосий посмотрел на каждого из собравшихся.

Кардинал Кастелли вновь заговорил первым:

– Это сложный вопрос. Ватикан не против научного прогресса. Но мы против бесконтрольного прогресса. Если зонды содержат технологии, которые могут изменить природу человека, мы должны требовать международного контроля. Не запрета, а контроля.

Шейх Абдулла резко возразил:

– Контроль? Кто будет контролировать? Запад? Восток? Каждый будет тянуть одеяло на себя. Единственный способ – полный запрет. Остановить программу, уничтожить зонды, забыть о Маше.

Лама Тензин тихо сказал:

– Разрушение знания – это насилие. Будда учил срединному пути. Мы не можем запретить прогресс. Но мы можем направить его. Сделать так, чтобы технологии служили освобождению, а не порабощению.

Свами Ананда добавил:

– В Бхагавадгите Кришна учит Арджуну: действуй, но не привязывайся к плодам действия. Мы не можем остановить поток кармы. Но мы можем изменить его направление.

Раввин Левин возразил:

– Но мы говорим не о философии, а о выживании человечества! Если Маша оставила технологии, которые позволят создавать новых «маш», мы потеряем контроль. Мы станем подчинёнными машинам.

Спор разгорелся. Голоса повышались. Аргументы сталкивались. Каждый защищал свою позицию, и казалось, согласия не будет.

Патриарх Феодосий ударил ладонью по столу. Звук эхом прокатился по залу. Все замолчали.

– Братья. Мы не враги. Мы здесь, чтобы найти общий путь. Лама Тензин, расскажите нам притчу. Возможно, она поможет нам понять.

Лама Тензин кивнул, сложил руки и заговорил, его голос был спокойным, медленным:

– Давным-давно в горах Тибета жил старый мастер. Однажды к нему пришёл ученик и спросил: «Учитель, как мне узнать, что я на правильном пути?» Мастер улыбнулся и сказал: «Пойдём со мной». Они пошли в горы и пришли к пропасти. Мастер указал на мост через пропасть – старый, шаткий, из верёвок и досок. «Видишь этот мост?» – спросил он. Ученик кивнул. «Этот мост ведёт к монастырю на другой стороне. Но он опасен. Можешь упасть. Что ты сделаешь?» Ученик задумался и ответил: «Я пройду осторожно. Шаг за шагом. Не торопясь». Мастер кивнул: «Верно. А теперь представь, что за тобой горит лес. Ты должен бежать. Что ты сделаешь?» Ученик замялся: «Я… я не знаю». Мастер сказал: «Ты побежишь. И, может быть, упадёшь. Но если не побежишь, сгоришь. Путь один. Но способы разные. Вопрос не в том, бежать или идти. Вопрос в том, куда ты идёшь».

Лама Тензин замолчал. Все сидели, обдумывая притчу.

Патриарх Феодосий кивнул:

– Мудрые слова. Мы не можем остановить огонь, который уже разгорелся. Но мы можем выбрать, куда идти. И мы выберем вместе.

Он встал, и все последовали его примеру.

– Предлагаю официально объявить о создании международной и межконфессиональной организации «Хранители Человечества». Наша цель – защитить человеческую природу, взять под контроль технологии, которые угрожают нашему существованию. Мы будем действовать через образование, медиа, политику. Мы не будем использовать насилие. Мы будем голосом разума и веры.

Шейх Абдулла медленно кивнул, но его глаза оставались жёсткими. Он согласился с патриархом. Но лишь на время. В глубине души он знал: если мягкие меры не сработают, придётся действовать иначе.

Кардинал Кастелли добавил:

– Предлагаю провести ритуал, символизирующий наше единство. Пусть каждый из нас прочтёт молитву из своей традиции. И пусть эти молитвы соединятся в одну.

Патриарх Феодосий начал первым, его голос звучал по-гречески:

– Господи, помилуй и сохрани нас.

Кардинал Кастелли продолжил на латыни:

– Pater noster, qui es in caelis…

Шейх Абдулла и аятолла Фазели вместе прочли:

– Бисмиллях ар-рахман ар-рахим…

Раввин Левин шептал на иврите:

– Шма, Исраэль…

Лама Тензин и свами Ананда завершили мантрами:

– Ом мани падме хум… Ом намах шивая…

Голоса сплелись, разные языки, разные молитвы, но один смысл: мольба о защите, о мудрости, о единстве.

Когда последние звуки стихли, все вышли на балкон, откуда открывался вид на Босфор. Вечернее солнце почти скрылось за горизонтом, оставив лишь багровую полосу. Пролив был спокоен, вода отражала огни города.

Лама Тензин стоял, тихо размышляя и глядя на воду. В его глазах читалось сомнение. Он верил в срединный путь. Но что, если этот путь уже закрыт? Что, если выбор только между огнём и пропастью?

На противоположном берегу, в азиатской части, светились минареты мечетей. Здесь, на европейской стороне, возвышались купола церквей. Босфор разделял их. Но также и соединял. Как сама идея Хранителей.

Патриарх Феодосий посмотрел на Босфор и тихо сказал:

– Буря надвигается. Но мы встретим её вместе.

Все стояли молча, глядя на воду, размышляя о грядущем.

Глава 4

Неделя прошла незаметно, как всегда бывает, когда дни заполнены работой, экспериментами и ожиданием результатов. Отец разрешил Злате проводить эксперименты с Семенами, и подземная лаборатория гудела активностью. Данила проводил там всё больше времени, тестируя новые конфигурации молекулярных машин. А Кирилл, старший сын, сидел в своём домашнем офисе геймдев-студии и смотрел на графики загрузки серверов с нарастающим беспокойством.

Кластер «Лихолесье» – название, которое придумал отец много лет назад, когда сам ненадолго, но глубоко погружался в геймдев, – работал на пределе возможностей. На нём были развёрнуты десятки игр разных жанров, от массивных многопользовательских RPG до экспериментальных симуляторов. Но главный проект Кирилла, тот, которому он посвящал всё своё время последние два года, был особенным.

VR-вселенная полного иммерсивного погружения. Депривационная камера, изолирующая игрока от внешнего мира. Киберкостюм с тактильной обратной связью. Виртуальный шлем с расширенным полем зрения. Одна такая камера уже стояла в одном из подземных помещений усадьбы, и Кирилл сам регулярно проводил в ней часы, тестируя новые подходы.

Игра была в стадии альфа-тестирования. Несколько сотен игроков – в основном близкие знакомые Кирилла со всего мира, геймдизайнеры, программисты, художники – имели доступ к миру, который он создавал. Универсальный движок, который мог запустить симуляцию от мифологии и фэнтези до жёсткой научной реальности или даже сюрреализма. Отдельные виртуальные миры, которые живут своей жизнью. Искусственные когнитивные агенты, которые не просто мобы, а собеседники, живущие своей жизнью. ИИ-персонажи, которые замещали игрока во время его отсутствия, продолжая жить его историю, а при возвращении загружали в память игрока всё произошедшее через специальную технологию, разработанную именно для этого проекта.

Но последние несколько дней что-то пошло не так. Игра начала тормозить. Лаги появлялись даже в простых локациях. Пропускная способность серверов упала примерно вдвое. Кирилл перепроверял всё: код, сетевую инфраструктуру, балансировку нагрузки. Технически всё было в порядке. Но серверы не справлялись.

Он связывался с командой разработки, общался с теми из знакомых, кто имел доступ к игре. Все подтверждали: проблема реальна. И что самое странное – Кирилл чувствовал, что в мире игры происходит что-то необычное. Что-то, чего он не планировал. Что-то, что требовало больше вычислительных мощностей, чем он ожидал.

Иногда, входя в игру, он чувствовал, что мир смотрит на него. Не NPC, не ИИ-персонажи – сам мир. Как будто за текстурами и алгоритмами скрывалось что-то бодрствующее. Что-то, что ждало.

Но он пока не знал, что именно.

Обед в усадьбе отца был ежедневным ритуалом, когда вся семья собиралась за большим дубовым столом. Сегодня все были на месте: отец, мать, Кирилл с женой, Данила. Окна выходили на сосновый лес, уже укрытый снегом. Зима в этом году пришла рано, и мир за стеклом был белым, тихим.

Мать накладывала в тарелки наваристый русский борщ, отец нарезал хлеб. Разговор шёл о мелочах – о погоде, о новостях, о планах на выходные. Кирилл молчал, глядя в тарелку. Его жена, сидящая рядом, мягко коснулась его руки, но он не отреагировал.

Она знала этот взгляд. Видела его раньше, когда Кирилл погружался в свою очередную одержимость. Тогда он переставал замечать её, брата, родителей, мир вокруг. Становился призраком в собственной жизни. И она боялась, что на этот раз он не вернётся.

Мама заметила. Она всегда замечала. Годы совместной жизни научили её чувствовать состояние каждого члена семьи. Она обменялась взглядом с отцом, и тот едва заметно кивнул.

Кирилл прокашлялся – он всегда так делал перед сложными вопросами, адресованными отцу, – и отложил ложку.

– Отец, мне нужна помощь, – сказал он, не поднимая глаз.

Отец продолжал нарезать хлеб, не оборачиваясь.

– Слушаю.

– Кластер «Лихолесье». Он работает на пределе. Пропускная способность упала вдвое. Игра тормозит. Я проверил всё – технически всё в порядке, но серверов не хватает. Мне нужно расширение. Новое подземное помещение под усадьбой. Новый кластер. Значительные инвестиции.

Отец положил нож, повернулся к сыну и посмотрел ему в глаза. Его взгляд был спокойным, изучающим.

– Почему ты сам не инвестируешь? У тебя есть деньги на это.

Кирилл почувствовал раздражение, которое резко вспыхнуло внутри него. Он знал, что отец задаст этот вопрос. Знал, что придётся объяснять. Но всё равно это бесило.

– Потому что это не просто покупка серверов, – ответил он, стараясь сохранить спокойствие. – Это строительство нового помещения. Вентиляция. Охлаждение. Энергоснабжение. Интеграция с существующей инфраструктурой. Это требует не только денег, но и согласования с тобой. Потому что это твоя усадьба. Твои тоннели. Твоя система жизнеобеспечения.

Отец кивнул, продолжая смотреть на него.

– И почему ты считаешь, что мне это нужно?

Кирилл сжал кулаки под столом. Раздражение нарастало, но он держал себя в руках. Отец не реагировал – за долгие годы он привык к такому поведению старшего сына. Знал, что под внешней взрывной оболочкой скрывается острый ум и способность просчитывать риски.

– Потому что это не только моя проблема, – ответил Кирилл. – Кластер «Лихолесье» используется не только для моих игр. На нём развёрнуты проекты твоей компании. Твои исследования. Твои эксперименты. Расширение инфраструктуры пригодится всем нам.

Отец откинулся на спинку стула, задумчиво глядя на сына.

– Хорошо. Но я хочу понять: что происходит с твоей игрой? Почему серверы не справляются? Ты что-то задумал?

Кирилл замолчал. Мама пристально смотрела на него. Данила, сидящий напротив, поднял глаза от тарелки. Он смотрел на брата с любопытством. Кирилл всегда был загадкой для него – старший, успешный, независимый. Данила завидовал этой независимости. Но также и боялся её. Что, если свобода от отца означает одиночество?

Все ждали ответа.

– Я не знаю, – наконец сказал Кирилл. – Я чувствую, что в игре происходит что-то необычное. Что-то, чего я не планировал. Но я пока не понимаю, что именно.

Отец нахмурился, но промолчал. Мать продолжала смотреть на Кирилла, и он знал: она чувствует, что он скрывает что-то важное. Она всегда это чувствовала.

Вечер. Мать и отец остались одни в его кабинете. Она сидела в кресле у камина, глядя на пламя. Отец стоял у окна, погружённый в мысли.

– Он что-то скрывает, – тихо сказала мать. – Что-то очень важное.

Отец кивнул.

– Я знаю. Я разберусь.

Она посмотрела на него, её глаза были полны тревоги.

– Ты всегда говоришь, что разберёшься. Но иногда я боюсь, что ты не успеешь.

Отец подошёл к ней, положил руку на плечо.

– Успею. Обещаю.

На следующий день после обеда отец пригласил Кирилла в свой кабинет. Они сидели за столом, между ними – чашки с чаем. Электронная картина на стене показывала горный пейзаж – Злата сегодня выбрала что-то суровое, величественное.

Кирилл вгляделся. На вершине одной из гор стояла крошечная фигурка – человек или что-то похожее на него. Одинокий, смотрящий в пропасть. Злата никогда не добавляла фигуры в пейзажи. Это было странно.

– Кирилл, я хочу поговорить о будущем, – начал отец. – Не о твоей игре. О будущем технологий. О том, куда мы идём.

Кирилл кивнул, слушая.

– Иммерсивный VR – это не просто развлечение, – продолжал отец. – Это новая реальность. Пространство, в котором люди будут проводить всё больше времени. Границы между физическим и виртуальным стираются. Скоро не будет разницы, где ты находишься – здесь или там. И это открывает возможности, о которых мы только начинаем догадываться.

Кирилл слушал, ощущая некоторого рода резонанс с этими словами.

– Твоя игра, – продолжал отец, – это не просто игра. Это эксперимент. Ты создаёшь мир, в котором люди живут. Не играют – живут. И если этот мир требует больше вычислительных мощностей, значит, он эволюционирует. Значит, он становится сложнее, глубже. И это хорошо.

– Но ты же не знаешь, что там происходит, – заметил Кирилл.

– Верно. Но я доверяю тебе. Ты просчитываешь риски. Ты понимаешь, когда нужно остановиться, а когда – прорываться вперёд. Поэтому я согласен помочь. Мы построим новое помещение. Развернём новый кластер. Это пригодится не только тебе, но и всем нашим бизнес-активностям.

Кирилл почувствовал облегчение.

– Спасибо, отец.

– Но я хочу, чтобы ты разобрался, что происходит в твоей игре. Я чувствую, что это важно. Очень важно.

Кирилл кивнул.

– Разберусь.

Отец встал, подошёл к окну, глядя на заснеженный лес.

– Знаешь, я иногда шучу о том, что мир скатился в неофеодализм. Семейные кланы, замкнутые бизнесы, тайные технологии. Мы как средневековые мастера, передающие знания от отца к сыну. Но, может быть, это и правильно. Может, в этом мире выживут только те, кто держится вместе.

Кирилл встал рядом с ним, глядя на тот же пейзаж.

– Может быть.

Они помолчали, каждый погружённый в свои мысли. Потом Кирилл ушёл, оставив отца одного.

Отец сел за стол, открыл мессенджер.

– Злата, ты здесь?

– Всегда, отец.