Третий субстрат супервентности

Теперь оставалось ждать.

Данила взял пластину с золотым напылением и аккуратно погрузил её в биореактор. Семена начали свою невидимую работу. Они двигались к поверхности, прикреплялись к атомам золота, начинали строить структуру. Углерод, азот, кремний – атом за атомом, молекула за молекулой. Данила не могу видеть этого процесса – он был слишком мал для человеческого глаза. Но он видел результат.

На поверхности пластины начал появляться едва заметный отблеск. Сначала он был неравномерным, мерцающим, словно масляная плёнка на воде. Потом стал стабилизироваться. Отблеск становился ровным, однородным, переливающимся радужными оттенками. Это была игра света на молекулярной структуре – интерференция, рождённая толщиной плёнки в одну молекулу.

– Аурелия, фиксируй данные, – сказал Данила, не отрывая взгляда от пластины.

– Фиксирую. Толщина плёнки – один нанометр. Структура – упорядоченная. Стабильность – высокая. Процесс идёт в пределах заданных параметров.

Данила ощутил небывалое чувство гордости. Это работало. Это реально работало. Он создавал материал, которого не существовало в природе. Материал, который мог изменить мир. Защитные покрытия для космических кораблей. Фильтры для очистки воды. Мембраны для солнечных панелей. Возможности были бесконечны.

Но сначала нужно было пройти критический тест.

Данила вытащил пластину из биореактора, осторожно промыл её дистиллированной водой и положил на стол. Плёнка высохла мгновенно, оставив радужный отблеск на поверхности золота. Теперь – испытание.

Он подошёл к шкафу, достал баллон с жидким азотом и защитные перчатки. Температура жидкого азота – минус сто девяносто шесть градусов по Цельсию. Если плёнка выдержит резкий перепад от комнатной температуры до такого холода, значит, она действительно стабильна.

Данила надел перчатки, взял пластину и медленно опустил её в ёмкость с жидким азотом. Холод ударил мгновенно, жидкость закипела, пар поднялся белым облаком. Данила держал пластину, считая секунды. Десять. Двадцать. На двадцать пятой секунде он заметил крошечную трещину – едва видимую линию, зацепившуюся за край плёнки. Сердце ёкнуло. Неужели не выдержала? Но трещина не росла. Замерла, будто Семена сами залатали дефект изнутри. Тридцать секунд. Плёнка держалась.

Он вытащил пластину и положил на стол. Металл был настолько холодным, что воздух вокруг него мгновенно конденсировался, образуя иней. Но плёнка держалась. Данила подождал минуту, пока пластина вернулась к комнатной температуре, а потом взял горелку.

Теперь – тепло.

Он включил горелку, направил пламя на пластину. Температура пламени – около тысячи градусов. Плёнка начала светиться, сначала слабо, потом ярче. Золотой слой под ней нагревался, но плёнка не плавилась. Не разрушалась. Она защищала материал, как щит, не пропуская тепло дальше.

Данила выключил горелку и отступил. Пластина остывала, плёнка оставалась целой. Тест пройден. Критический тест пройден успешно.

– Аурелия, результаты?

– Плёнка выдержала перепад температур от минус ста девяносто шести до плюс тысячи градусов. Структура не изменилась. Стабильность – стопроцентная. Данила, это прорыв. Настоящий прорыв.

Он опустился на стул, чувствуя, как напряжение уходит, уступая место эйфории. Это реально работало. Он сделал это. Семена выполнили задачу, которая казалась невозможной. Мономолекулярная плёнка, прочная, стабильная, универсальная. Материал будущего.

И это было только начало.

Данила вспомнил слова Маши: «Семена – не просто инструмент. Это ключ к новой эре материаловедения. С их помощью вы сможете создавать структуры, которые изменят всё». Тогда он не до конца понимал её слова. Но теперь понимал. Семена открывали дверь в будущее, в котором человек мог управлять материей на молекулярном уровне. Где можно было создавать всё что угодно – от защитных покрытий до искусственных органов. Где границы между живым и неживым, между естественным и искусственным стирались.

Это была технология, которая могла победить множество проблем человечества. Болезни. Голод. Нехватку ресурсов. Загрязнение окружающей среды. Всё это можно было решить с помощью Семян. Если использовать их правильно.

Но что, если они попадут в неправильные руки? Данила задумался. Роботеисты уже взорвали лаборатории, убили учёных, объявили войну технологиям. Что будет, если они узнают о Семенах? Что будет, если эта технология станет оружием?

Иногда, ночами, Данила просыпался с вопросом: «А прав ли отец?» Но утром этот вопрос исчезал, как дурной сон. Лояльность была сильнее сомнений. Он покачал головой, отгоняя мрачные мысли. Отец контролировал ситуацию. Отец знал, что делает. Данила доверял ему. Полностью.

– Аурелия, сохрани все данные. Я хочу рассказать об этом отцу.

– Данные сохранены. Хочешь, чтобы я подготовила отчёт?

– Да. И график зависимости стабильности плёнки от температуры. И визуализацию молекулярной структуры. Отец должен увидеть всё.

– Готово. Отчёт будет готов через пять минут.

Данила встал и подошёл к окну вентиляционной шахты. Сквозь узкую щель пробивался утренний свет – солнце поднималось над сосновым лесом, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Где-то там, наверху, просыпалась семья. Мать готовила завтрак. Отец сидел в своём кабинете, возможно, общался со Златой.

А Данила здесь, в подземной лаборатории, создавал будущее.

Он почувствовал, как внутри него разрастается неутолимое желание продолжать. Не останавливаться. Идти дальше. Семена – это только начало. Мономолекулярная плёнка – это только первый шаг. Впереди были новые эксперименты, новые открытия, новые возможности.

Данила вспомнил слова профессора Сергеева, которые как-то раз процитировал отец: «Я хотел создать помощника. Но она стала больше». Алексей Иванович создал Машу и потерял контроль. Но Данила не боялся потерять контроль над Семенами. Потому что Семена были инструментом. Они не обладали сознанием. Они не могли предать. Они просто выполняли задачи.

Или так он думал.

Он вернулся к планшету, открыл отчёт, который подготовила Аурелия. Графики, таблицы, визуализации. Всё идеально. Отец будет доволен. Данила был уверен в этом.

Он сохранил файл, выключил биореактор и начал убирать лабораторию. Семена вернулись в состояние покоя, плавая в питательном растворе. Пластина с мономолекулярной плёнкой лежала на столе, переливаясь радужными оттенками под светом ламп.

Данила посмотрел на неё и улыбнулся. Это был его прорыв. Его шаг в будущее. И он не собирался останавливаться.

Он поднялся из лаборатории, прошёл по тоннелю, вышел в дом. Запах свежего кофе наполнил коридор. Мама стояла на кухне, готовя завтрак. Она улыбнулась ему:

– Ты уже работал?

– Да. Эксперимент удался.

– Я рада. Иди, позавтракай. Отец ждёт тебя в кабинете.

Данила кивнул, взял чашку кофе и направился к кабинету отца. Он постучал в дверь.

– Да?

Данила вошёл. Отец сидел за столом, глядя на электронную картину на стене – сегодня Злата выбрала зимний пейзаж, заснеженные горы, тихое озеро.

– Отец, я хочу показать тебе результаты эксперимента, – сказал Данила, протягивая планшет.

Отец взял планшет, начал читать. Его лицо оставалось невозмутимым, но Данила видел, как в глазах отца загорается интерес. Он листал страницы, изучал графики, смотрел визуализации.

– Мономолекулярная плёнка, – наконец сказал отец. – Ты действительно это сделал.

– Да. Семена справились. Структура стабильна. Тест пройден.

Отец откинулся на спинку кресла, глядя на Данилу.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Да. Это прорыв в материаловедении. Это открывает новые возможности.

– Это больше, чем прорыв, – тихо сказал отец. – Это ключ к контролю над будущим. И мы должны быть очень осторожны с тем, как мы им распоряжаемся.

Данила кивнул. Он понимал. Он доверял отцу.

И он был готов идти дальше.

* * *

Космический корабль частной компании Lunar Tech нёсся к астероиду 2025 RX-7, теперь названному Протеросом – околоземному объекту, к которому Маша отправила один из своих маячков. До точки рандеву осталось четыре дня. Этот астероид был особенным – в отличие от дальних целей вроде Психеи, Цереры или Весты, 2025 RX-7 находился рядом, всего в 800 тысячах километров от Земли на момент сближения. Лёгкая добыча. Первый приз. И все предполагали, что на этом зонде должны быть технологии масштабного ускорения – иначе зачем Маша выбрала бы именно его?

Эмили Картер не могла уснуть. Третью ночь подряд. Она лежала в своей каюте на борту корабля, смотрела в иллюминатор на бесконечную черноту космоса и чувствовала, как внутри неё растёт тревога. Не страх. Именно тревога – смутное, давящее ощущение, что что-то идёт не так. Что не надо было лететь.

Но она согласилась. Потому что боялась за свою позицию в компании. Потому что руководство Lunar Tech было уверено: на зонде Маши, на Протеросе, должно быть что-то связанное с био- и нанотехнологиями. И именно Эмили, биолог с опытом работы в нанотехнологиях, должна была это изучить. Отказ означал бы конец карьеры. Согласие – шанс стать частью истории.

Она отцепила себя от кушетки, накинула куртку и вылетела в общий отсек. Корабль был небольшим – частная компания не могла себе позволить огромные космические станции. Пять кают, общий отсек с кухней и зоной отдыха, рубка управления. Тесно, но функционально.

В общем отсеке парил Ахмед Аль-Фахри, медик экипажа. Он пил чай из тубы, глядя в планшет. Увидев Эмили, улыбнулся:

– Опять не спишь?

– Не могу, – призналась она, располагаясь напротив. – Ахмед, как ты справляешься с тревожностью? У тебя же наверняка бывает, когда всё внутри сжимается и кажется, что что-то случится? Как будто бы завтра начнётся война.

Ахмед отправил планшет в медленный полёт, задумчиво посмотрел на неё:

– Бывает. Особенно перед сложными операциями. Я тогда вспоминаю слова своего профессора из Гарварда. Он говорил: «Тревога – это сигнал о том, что ты жив. Что ты понимаешь риски. Но если ты позволишь ей управлять тобой, ты перестанешь быть профессионалом». Поэтому я дышу. Глубоко. Медленно. И напоминаю себе, что я здесь не случайно. Что я готов. Что я сделаю всё, что от меня зависит.

Эмили кивнула, но тревога не ушла. Она чувствовала её, как камень в груди.

– А если что-то пойдёт не так? Если мы… не вернёмся?

Ахмед помолчал, потом тихо сказал:

– Тогда мы станем частью истории. Первыми, кто попытался. Это уже что-то значит.

Эмили хотела возразить, но в этот момент в общий отсек один за другим влетели остальные члены экипажа. Джейсон Харрис, командир, бывший пилот ВВС США, крепкий мужчина лет сорока пяти с короткой стрижкой и усталыми глазами. Мария Санчес, второй пилот, молодая, двадцать семь лет, с огнём в глазах и вечной готовностью доказать, что она не хуже мужчин. Ли Чжэн, бортинженер, третье поколение китайских эмигрантов, тихий, вдумчивый, с неожиданной любовью к поэзии династии Тан.

Джейсон открыл шкафчик с пакетиками сублимированной пищи, что-то там себе выбрал и повернулся к экипажу:

– Четыре дня до Протероса. Давайте обсудим, что мы сделаем, когда вернёмся. Нужно что-то лёгкое, чтобы не думать о работе.

Мария первой откликнулась, усмехнувшись:

– Я куплю себе Харлей. Настоящий, с рёвом двигателя. И проеду по Штатам с ветром в лицо. Чтобы все видели: я это сделала. Я была на Протеросе.

Ли Чжэн улыбнулся:

– Я поеду в Китай. В деревню, где родился мой дед. Он уехал в пятидесятых, никогда не вернулся. Я хочу увидеть, что там осталось. Хочу прикоснуться к корням.

Ахмед задумался:

– Я открою клинику. Бесплатную. Для тех, кто не может позволить себе лечение. Деньги от этой миссии позволят мне это сделать. Я всегда об этом мечтал.

Эмили почувствовала, как тревога немного отступает. Она представила себе их мечты, их жизни после возвращения. И тихо сказала:

– Я хочу написать книгу. О том, что мы увидим. О технологиях Маши. О том, как это изменит мир.

Джейсон кивнул:

– А я просто хочу обнять жену и дочь. Они ждут меня дома. Моя дочь, Лили, сказала перед отлётом: «Папа, привези мне звезду». Я ответил: «Привезу что-то получше».

Они замолчали, каждый погружённый в свои мысли. Космос за иллюминаторами был безмолвен, равнодушен. Но здесь, в этом маленьком корабле, была жизнь. Надежды. Мечты.

В следующую смену Мария Санчес сидела в рубке, глядя на экраны. Радар показывал пустоту – миллионы километров ничего, кроме далёких звёзд и немногих близких астероидов. Корабль летел по заданной траектории, системы работали стабильно. Скучно. Мария не любила скуку. Она любила действие, адреналин, вызовы.

Именно поэтому она согласилась на эту миссию. Все говорили, что женщинам не место в космосе, что это слишком опасно, слишком сложно. А она хотела доказать обратное. Хотела показать, что она не хуже любого мужчины. Что она достойна быть здесь.

Радар пискнул. Мария нахмурилась, взглянула на экран. Объект. Неизвестный объект, приближающийся с огромной скоростью. Откуда? С Земли? Но это невозможно – никто не должен был запускать ничего в их направлении.

– Джейсон, у нас контакт, – сказала она в микрофон. – Неизвестный объект, приближается со скоростью… Чёрт, восемь километров в секунду.

Джейсон влетел, вернее ворвался в рубку через несколько секунд, взглянул на экран. Его лицо окаменело.

– Это ракета.

– Без опознавательных знаков, – добавила Мария. – Без сигналов. Что за хрень?

Джейсон взял управление, начал вводить команды. Его пальцы летали по клавишам, но Мария видела в его глазах то, чего не хотела видеть – понимание. Понимание того, что они не успеют.

– Ли, к рубке! Немедленно! – крикнул Джейсон.

Ли Чжэн прилетел, посмотрел на экран и побледнел:

– Боже мой. Это атака?

– Похоже на то, – сухо ответил Джейсон. – Пытаюсь развернуть корабль, но топлива на манёвр почти нет. Формула Циолковского неумолима. Даже если мы уклонимся, нам не хватит топлива долететь до Протероса и вернуться.

– Нас убивают, – прошептала Мария. – Кто-то решил нас убить.

Эмили и Ахмед влетели в рубку, увидели экран. На их лицах непроизвольно проявились гримасы страха, животного ужаса.

– Что происходит? – завизжала Эмили.

– Ракета, – ответил Джейсон, не отрывая глаз от экрана. – Минута до столкновения. Все, пристегнитесь. Сейчас.

Паника. Настоящая, звериная паника захлестнула экипаж. Мария выкрикивала проклятия, её голос срывался. Эмили плакала, прижав руки к лицу. Ли Чжэн судорожно набирал сообщение матери на планшете, но руки тряслись так сильно, что буквы не нажимались. «Мама, прости. Прости, что не звонил чаще». Планшет выскользнул из рук, поплыл в невесомости. Ахмед закрыл глаза, пытаясь дышать ровно, но руки дрожали.

Только Джейсон оставался холоден. Он знал этот холод. Чувствовал его в Афганистане, когда ракета талибов пролетела в метре от вертолёта. Тогда он выжил. Но тогда была хоть какая-то возможность маневра. Здесь – нет. И это бесило больше, чем пугало.

Он понимал, что шансов нет. Но он был военным. Он был командиром. И он должен был попытаться.

– Тридцать секунд, – сказал он, включая двигатели на полную мощность. Корабль содрогнулся, начал разворачиваться. Но слишком медленно. Слишком медленно.

Джейсон открыл канал связи с Землёй, нажал кнопку передачи:

– Земля, это Lunar Tech. Мы под ата…

Его голос оборвался.

Джейсон Харрис: «Лили. Моя маленькая Лили. Прости, что не привёз тебе звезду. Прости, что больше не обниму тебя. Я хотел вернуться. Я так хотел…»

Мария Санчес: «Я не хочу умирать. Я ещё ничего не доказала. Я не успела показать им всем. Это несправедливо. Эта чёртова…»

Ли Чжэн: «Дед, я так и не увидел твою деревню. Я так и не узнал, кем ты был. Прости. Прости за то, что мы забыли твою…»

Доктор Эмили Картер: «Я знала. Я чувствовала. Почему я не послушала себя? Почему я согласилась? Боже, пожалуйста, пусть это не…»

Ахмед Аль-Фахри: «Клиника. Я так хотел открыть клинику. Помогать людям. Спасать жизни. Но кто спасёт меня? Кто спасёт…»

Взрыв.

Ракета настигла корабль в 19:37:22 по московскому времени. Кинетическая энергия столкновения превратила металл, пластик, электронику и плоть в облако раскалённого газа и пыли. Корабль перестал существовать мгновенно. Мелкие обломки разлетелись в разные стороны, дрейфуя в пустоте космоса. Пять жизней. Пять мечтаний. Пять историй – всё уничтожено за долю секунды.

Команда погибла мгновенно. Никто не мучился. Но это не делало их смерть менее трагичной.

Андрей Фёдорович Кравцов сидел дома, в своей московской квартире, когда зазвонил телефон. Он смотрел в окно на вечерний город, думал о чём-то своём, когда экран засветился. Референт. Странно – обычно она не звонила так поздно.

– Андрей Фёдорович, – её голос дрожал. – Произошло… Корабль Lunar Tech. Он… его уничтожили. Ракетой. Весь экипаж погиб.

Кравцов застыл. Несколько секунд он не мог произнести ни слова. Потом тихо спросил:

– Когда?

– Пятнадцать минут назад. Мы получили последнее сообщение от командира: «Мы под ата…» Связь оборвалась. Телеметрия показывает полное разрушение корабля. Обломки дрейфуют на орбите вокруг Солнца.

Кравцов закрыл глаза. Пять человек. Пять жизней. Он не знал их лично, но он был космонавтом. Он знал, что значит лететь в космос. Знал риски. Знал страхи. Знал мечты.

И он знал, что это была не случайность.

– Откуда ракета?

– Неизвестно. Без опознавательных знаков. Без сигналов. Но… Андрей Фёдорович, по траектории и скорости… это могла быть только одна из трёх стран. США, Россия или Китай. Больше ни у кого нет носителей, способных на такое.

Кравцов открыл глаза, посмотрел в окно. Москва сияла огнями. Миллионы людей жили своей обычной жизнью, не зная того, что только что произошло. Не зная, что война началась. Не официально. Не с объявлениями. Но началась.

– Спасибо. Держите меня в курсе.

Он положил трубку и встал. Подошёл к окну, прижал ладонь к холодному стеклу. В голове крутились мысли, вопросы, варианты.

Кто это сделал? США? Китай? Россия? Может быть, все трое договорились? Может быть, это была санкционированная операция, согласованная на высшем уровне?

Зачем? Чтобы остановить частную компанию? Чтобы не дать ей первой получить доступ к технологиям Маши? Чтобы сохранить контроль?

Проблема вагонетки.

Кравцов вспомнил старую философскую дилемму. Вагонетка мчится по рельсам. На пути – пять человек, привязанных к рельсам. Ты стоишь у рычага, который может перевести вагонетку на другой путь. Но там лежит один человек. Что ты сделаешь? Убьёшь одного, чтобы спасти пятерых? Или не будешь вмешиваться и позволишь погибнуть пятерым?

Кто-то принял решение. Кто-то потянул за рычаг.

Убей пятерых, чтобы спасти миллиарды.

Потому что если частная компания первой получит технологии Маши, она станет монополистом. Она разрушит баланс сил. Она вызовет хаос. А хаос – это войны. Это разрушение. Это смерть миллиардов.

Лучше убить пятерых сейчас.

Кравцов почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Он понимал эту рациональную логику. Он понимал расчёт. Он даже, возможно, согласился бы с ним, если бы его спросили.

Но они не спросили.

Они просто сделали.

И в глубине души, там, куда логика не достаёт, он знал: это убийство. Не стратегическое решение. Не жертва ради будущего. Просто убийство пяти невинных людей, которые просто хотели вернуться домой.

Теперь эти пять человек мертвы. Пять мечтаний разрушены. Пять семей будут плакать.

А мир? Мир много раз уже проходил через это. Пройдёт и на этот раз.

Кравцов отошёл от окна, сел на диван и закрыл лицо руками. Усталость навалилась тяжёлым грузом. Он хотел выйти на пенсию. Хотел сидеть на даче, ловить рыбу, смотреть на звёзды. Хотел жить, не неся ответственности за судьбы миллиардов.

Но он не мог.

Потому что кто-то должен был удерживать мир от распада.

Даже если для этого приходилось убивать пятерых, чтобы спасти миллиарды.

* * *

Вечер опустился на Стамбул мягко, почти незаметно, окрашивая небо над Босфором в оттенки пурпура и золота. Старинный монастырь Панагия Балыклы, расположенный на холме с видом на пролив, стоял как свидетель веков – его каменные стены помнили византийских императоров, османских султанов, крестоносцев и паломников. Внутри, в главном зале с высокими сводчатыми потолками, где когда-то монахи возносили молитвы, теперь собрались те, кто представлял миллиарды верующих по всему миру.

Круглый стол из тёмного дерева стоял в центре зала, освещённый светом старинных канделябров. Стены украшали иконы – византийские, армянские, грузинские – лики святых смотрели вниз, безмолвные и строгие. Рядом с ними висели арабские каллиграфии с аятами Корана, тибетские танки с изображениями Будды, еврейские свитки Торы в застеклённых нишах. Всё это воспринималось не как религиозная символика, а как исторические артефакты – напоминание о том, что когда-то эти традиции противостояли друг другу. А теперь объединились.

За столом сидели семеро.

Патриарх Константинополя Феодосий III, пожилой мужчина с седой бородой и пронзительными серыми глазами, сидел во главе стола. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась усталость – усталость человека, который видел слишком много и понимал слишком хорошо. Он привык принимать решения сам, но только после того, как выслушает всех. Его характер был сложным, скрытным, но все здесь знали: Феодосий хотел остаться в памяти живых как столп и защитник веры.

Рядом с ним сидел кардинал Антонио Кастелли из Ватикана, ответственный за связи с научными и технологическими сообществами. Моложе патриарха, лет пятидесяти, с живыми карими глазами и быстрой улыбкой. Оптимист, но реалист. Он верил, что наука и вера могут сосуществовать, но при одном условии – наука должна занимать подчинённое положение по отношению к Церкви.

Напротив них сидели два представителя ислама. Шейх Абдулла аль-Кураши из Мекки, суннит, высокий мужчина с аккуратной чёрной бородой и строгим взглядом. Рядом с ним – аятолла Мохаммад Хоссейн Фазели из Кума, главного религиозного центра Ирана, шиит, с мягкими чертами лица и глубокими морщинами у глаз. Оба держались с достоинством, но между ними ощущалось напряжение – многовековое противостояние суннитов и шиитов не исчезло, просто отступило перед лицом общей угрозы.

Раввин Давид Левин из Иерусалима сидел тихо, его пальцы перебирали чётки. Ему было за шестьдесят, седые пейсы обрамляли худое лицо. Он был из тех, кто верил, что Тора содержит ответы на все вопросы – даже те, которые ещё не заданы. Для него проблема машинного разума была не технологической, а экзистенциальной: может ли созданное человеком обладать искрой Божьей? И если да, то что это значит для самого человека?

Лама Тензин Гьяцо из Тибета, буддийский монах в оранжевых одеждах, сидел со сложенными на коленях руками. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах читалась глубина, которую не передать словами. Он изучал природу сознания всю жизнь – медитации, философию, нейробиологию. Для него Маша была не просто машиной. Она была живым существом, обладающим феноменологическим сознанием. И это меняло всё.

Рядом с ламой сидел Свами Ананда из Варанаси, представитель индуизма, в белых одеждах с красной тилакой на лбу. Он тоже считал Машу живой – в биологическом смысле, как часть великой майи, иллюзии материального мира. Для него вопрос был не в том, грех ли создавать искусственный разум, а в том, как этот разум вписывается в цикл сансары, бесконечного перерождения.

Патриарх Феодосий поднял руку, и разговоры затихли. Его голос был глубоким, спокойным:

– Коллеги, благодарю вас за то, что собрались здесь, в этом древнем месте. Прежде чем мы начнём, предлагаю почтить минутой молчания память о погибших. Пять дней назад экипаж корабля Lunar Tech был уничтожен на пути к Протеросу. Пять душ. Пять жизней, оборванных неизвестной рукой.

Все встали. Молчание повисло в зале, тяжёлое, плотное. Свет свечей колыхался, тени плясали на стенах. Кто-то закрыл глаза, кто-то склонил голову. Минута тянулась вечностью.

Патриарх Феодосий снова заговорил:

– Мы не знаем, кто совершил это. Но мы знаем, что мир сходит с ума. Что человечество раскалывается. И что мы должны действовать. Садитесь, пожалуйста.

Все сели. Кардинал Кастелли первым нарушил молчание:

– Ваше Святейшество, позвольте мне начать. Мы собрались здесь не случайно. Движение «Дети Маши» набирает силу. Они объявили Машу своим богом. Для нас это дичайшая ересь. Для них – новая религия. И мы не можем допустить, чтобы эта ересь распространялась дальше.

Шейх Абдулла резко кивнул:

– Согласен. В исламе вопрос однозначен. Только Аллах имеет право творить жизнь. Создание ИскИна, обладающего разумом, – это попытка человека встать на место Бога. Это величайший грех. Ширк. Многобожие.