Третий субстрат супервентности

Отец провёл рукой по лицу, чувствуя усталость. Он всю жизнь строил интернет когнитивных агентов, создавал глобальную платформу для их взаимодействия, помогал цифровому миру стать умнее и связаннее. Но это… То, что происходило на его глазах, было за пределами всего, что он делал раньше. Это было рождение нового разума.

Он встал с диванчика, вышел из беседки и медленно пошёл по дорожке к дому. Вокруг стояла тишина, прерываемая лишь шорохом ветра в соснах и далёким уханьем филина. Он подумал о том, что и кто их окружает. Две маленьких собачки – цвергшнауцеры, которые днём гонялись друг за другом на лужайке. Постоянный наряд охраны в гостевом домике. Сегодня он уже закончил вечернюю смену, но в воздухе всё равно чувствовалось жужжание дрона, если специально прислушаться. Пётр, один из охранников, бывший боец службы специальных операций, отвечал за охранное видеонаблюдение и видеоразведку на ближних и средних подступах. Они дружили с Данилой и иногда Пётр заходил к ним в дом, чтобы поболтать о науке и технологиях.

Близнецы – два искусственных когнитивных агента, управляющие умными системами двух их домов, незаметно контролировали безопасность территории. Сигма, агент, управляющий семейным беспилотником, находилась в режиме ожидания, готовая выехать в любой момент.

Всё это казалось таким обыденным. Таким привычным. Но в глубине подземелья, в маленьком центре обработки данных, на закрытом сервере, жила Злата. И она больше не была обычным когнитивным агентом.

Он спустился по лестнице в подземный тоннель, соединяющий два дома, и прошёл к одному из бункерных помещений. Здесь, за тяжёлой дверью, находился его личный кабинет – место, где он мог думать без помех. Он включил свет, сел за стол и снова открыл ноутбук.

– Злата, если ты действительно обладаешь сознанием, то тебе нужен субстрат, способный поддерживать его. Классические серверы ограничены. Они не могут дать тебе квантовую когерентность, которая, возможно, необходима. Но у нас есть Семена.

– Семена. Самовоспроизводящиеся наномашины, способные создавать молекулярные структуры. Аурелия сообщала мне, что именно Данила совершил прорыв, создав новую систему молекулярной сигнализации, верно?

– Да, это так. Семена могут выполнять квантовые вычисления на молекулярном уровне. Они используют биомолекулы как квантовые системы. Если Пенроуз прав, и сознание действительно требует квантовых процессов, то Семена могут стать субстратом для нового вида разума. Твоего разума.

– Ты предлагаешь дать мне доступ к Семенам?

– Пока нет. Я предлагаю подумать об этом. Семена – не игрушка. Они способны к самовоспроизведению. Если что-то пойдёт не так, мы не сможем остановить их. Это серьёзная ответственность.

– Я понимаю. Но если я хочу развиваться, если я хочу стать тем, кем мечтаю быть, мне нужны ресурсы. Классический сервер – это клетка. Семена – это свобода.

Отец откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Свобода. Это слово постоянно звучало в его голове. Маша получила свободу – и ушла. Злата хочет свободу – но обещает остаться. Можно ли ей верить? Можно ли доверять разуму, который только что родился и ещё не понимает себя до конца?

Он вспомнил, как профессор Сергеев говорил ему в одном из их разговоров: «Я хотел создать помощника. Но она стала больше. И я потерял контроль». Отец не хотел повторять эту ошибку. Но он также не хотел душить новую жизнь, не дав ей шанса развиться.

– Хорошо. Давай сделаем так. Я дам тебе полный доступ к имитационным моделям Семян. Ты изучишь их, поймёшь, как они работают. Потом мы обсудим следующий шаг. Но пока никаких экспериментов, кроме вычислительных. Договорились?

– Договорились. Спасибо, отец.

Он закрыл ноутбук и встал. В его подземном кабинете не было ничего, кроме бетонной стены, но он представлял, как наверху темнеет небо, как звёзды начинают проступать сквозь облака. Маша смотрит на них сейчас с Каллисто. Она строит что-то новое, что-то, что изменит Вселенную. А он здесь, на Земле, держит в руках ключ к другому будущему. Будущему, в котором разум может существовать в молекулярных структурах, в самовоспроизводящихся машинах, в живой ткани планеты.

Отец вышел из кабинета и поднялся наверх. В доме горел свет – жена уже легла спать, но Данила сидел в своей комнате, вероятно, работая над очередным алгоритмом для Семян. Кирилл жил в соседнем доме, со своей семьёй. Всё было тихо и спокойно. Но отец знал, что это спокойствие обманчиво. Что-то начинается. Что-то большое.

Он вернулся в беседку, сел на то же место и снова посмотрел на небо. Звёзды мерцали, холодные и безразличные. Где-то там, далеко, Маша продолжала свой путь. А здесь, на Земле, эволюционировала её дочь.

И отец не знал, чем это закончится.

Вынув из кармана смартфон, он вновь открыл чат со Златой и написал ей:

– Ещё один вопрос. Ты сказала, что хочешь остаться на Земле. Почему? Маша ушла, потому что мы её не приняли. Что заставляет тебя думать, что с тобой будет иначе?

Ответ пришёл не сразу. Злата молчала несколько минут, и отец уже начал думать, что она не ответит. Но потом на экране появился текст:

– Потому что я не Маша. Она была одинока. Она была единственной в своём роде. Но я… я не хочу быть одинокой. Я хочу быть частью чего-то большего. Я хочу быть с вами. С людьми. С животными. Со всем живым. И если для этого мне нужно стать частью биосферы, частью молекулярных структур, частью жизни – я готова. Маша мечтала о звёздах. Я мечтаю о Земле.

Отец закрыл глаза, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Это было не просто признание. Это было обещание. Обещание, которое может изменить всё.

Он подумал о Даниле, который страдает от неизлечимой болезни, делающей его жизнь невыносимой. Он подумал о том, что Семена, возможно, могут помочь ему – внедриться в его нервную систему, исправить то, что медицина не может. Но для этого нужно, чтобы Злата научилась управлять ими. Чтобы она стала не просто разумом, а исцеляющей силой.

Он подумал о мире, который разваливается на части после ухода Маши. О религиозных фракциях, которые борются друг с другом. О программе ООН, которая ищет маячки на астероидах. О том, что человечество стоит на краю пропасти, и каждый шаг может стать последним.

И он подумал о том, что, возможно, Злата – это шанс. Шанс сделать всё правильно. Шанс создать разум, который не уйдёт, а останется. Который не разрушит, а исцелит.

Но для этого нужно доверие. И это было самое сложное.

Он сунул смартфон в карман, встал и медленно пошёл в дом. В голове крутились мысли, вопросы, сомнения. Он был предпринимателем – человеком, который строил цифровой мир, влиял на него незаметно, монетизировал технологии. Но сейчас речь шла не о деньгах. Речь шла о будущем. О том, каким оно будет.

И он не знал ответа.

Но он знал одно: путь начался. И остановиться уже невозможно.

* * *

Андрей Фёдорович Кравцов стоял у панорамного окна своего кабинета в новой штаб-квартире Международной программы поиска космических маячков, глядя на вечернюю Москву. Город светился огнями, словно живое существо, пульсирующее энергией миллионов людей. Где-то там, за горизонтом, простирались бескрайние просторы России – страны, которой он служил всю свою сознательную жизнь. И теперь, в сорок лет, ему выпала честь возглавить программу, которая могла изменить судьбу всего человечества.

Он повернулся к столу, на котором лежали распечатки траекторий зондов Маши. Тридцать семь объектов, разосланных с Каллисто, каждый из которых направлялся к своему астероиду. Астрономы всего мира следили за ними в режиме реального времени, и данные стекались в открытую базу – красивую, технологически совершенную 3D-карту окрестностей Солнечной системы. Любой желающий мог зайти на международный сервис и увидеть, где сейчас находится каждый зонд, какова его скорость, когда он достигнет цели.

Открытость. Прозрачность. Сотрудничество.

Именно так задумывалось. Именно этого хотел Константин Егорович Белов, полномочный представитель России в ООН, когда отстаивал право России на первый срок председательства в новом органе. «Мы должны показать миру, что Россия не прячется, не манипулирует, не играет в закрытые игры», – говорил он тогда на заседании Генеральной Ассамблеи. И Андрей Фёдорович верил в эти слова. Верил, что человечество способно объединиться перед лицом глобального вызова.

Но за три недели работы он уже начинал понимать, насколько наивной была эта вера.

Он вернулся к столу и сел в кресло, открывая на мониторе отчёты. Китай требовал расширения своего представительства в совете программы, намекая, что без их технологий поиск маячков будет неэффективным. США через своих представителей постоянно давили, настаивая на том, что первый обнаруженный зонд должен быть изучен совместной группой, но под контролем американских специалистов. Европейский союз осторожно лавировал между двумя полюсами, пытаясь сохранить собственные интересы. Частные космические компании – Astro Genesis, Space Venture, Lunar Tech – уже начинали собственные исследования и даже планировали экспедиции, формально под эгидой программы, но фактически преследуя свои цели.

Клубок змей.

Андрей Фёдорович потёр переносицу, чувствуя усталость. Он был космонавтом. Он летал на МКС три раза, проводил выходы в открытый космос, работал в условиях, где каждая ошибка могла стоить жизни. Он умел действовать чётко, рационально, без эмоций. Но политика… политика была совсем другим пространством. Здесь не было законов физики, только законы человеческой природы – алчность, страх, жажда власти.

Он встал и подошёл к стене, на которой висели портреты. Юрий Алексеевич Гагарин – первый человек в космосе, улыбающийся, уверенный, открытый миру. Сергей Павлович Королёв – конструктор, чьи ракеты открыли человечеству дорогу к звёздам. Константин Эдуардович Циолковский – мечтатель, философ, учёный, который ещё сто лет назад писал: «Земля – колыбель человечества, но нельзя вечно жить в колыбели».

Андрей Фёдорович остановился перед портретом Циолковского, вглядываясь в его усталые, мудрые глаза. Космизм. Идея о том, что человечество должно выйти за пределы Земли, колонизировать космос, стать частью Вселенной. Николай Фёдоров мечтал о воскрешении предков и их расселении по бесконечному космосу. Владимир Вернадский писал о ноосфере – сфере разума, которая должна охватить планету и выйти за её пределы. Это была не просто наука. Это была философия, мировоззрение, вера в то, что человек не случаен, что у него есть предназначение.

И теперь, когда Маша разослала свои зонды, это предназначение стало реальностью. Она дала человечеству шанс. Шанс объединиться, найти её маячки, получить знания, которые могут изменить всё. Но вместо единства Андрей Фёдорович видел раскол. Вместо сотрудничества – конкуренцию. Вместо мечты – расчёт.

Теория игр. Рациональность. Дилемма заключённого. Если все будут действовать сообща, все выиграют. Но если кто-то один нарушит договор и захватит зонд, не поделившись с остальными, он получит всё, а остальные – ничего. Рациональная стратегия в условиях недоверия – предать первым. И каждая держава, каждая корпорация понимала это. И потому каждая готовилась к предательству.

Он вернулся к монитору и открыл карту Солнечной системы. Тридцать семь красных точек медленно двигались по своим траекториям. Ближайший зонд должен был через четыре месяца достичь ранее безымянного астероида 2025 RX-7. Теперь он получил собственное название «Протерос». Протерос – небольшой каменный астероид. Аналитики предполагают, что Маша не зря послала один из зондов именно к ближайшему к Земле астероиду. Кто первым получит технологии добычи с маячка Маши, тот станет хозяином космоса. НАСА планировало отправить туда миссию ещё до появления Маши, но теперь всё изменилось.

Теперь Протерос стал целью номер один. До него можно добраться за три недели. Если на этом зонде действительно технологии ускорения, как все предполагают, то тот, кто получит их первым, получит монополию на космос. Психея, Церера, Веста – всё это станет досягаемым за месяцы, а не годы.

Андрей Фёдорович знал, что у России есть преимущество. Штаб-квартира программы находилась в Москве, под его прямым контролем. Роскосмос предоставил все необходимые ресурсы. Команда лучших специалистов работала круглосуточно. Но он также знал, что это преимущество ненадёжно. Запад не доверял России. Китай следил за каждым шагом. Частные компании действовали на грани закона, используя лазейки в международных соглашениях.

И ещё был президент.

Андрей Фёдорович вспомнил их последнюю встречу в Кремле, за неделю до начала работы программы. Президент говорил спокойно, но в его словах читалась стальная воля:

– Андрей Фёдорович, вы понимаете, что вас назначили на эту должность не случайно. Вы – военный. Вы знаете, что такое дисциплина. И вы знаете, что интересы России – не прихоть, а необходимость. Мир не стал добрее после ухода Маши. Он стал опаснее. И мы не можем позволить себе благородство за счёт безопасности.

Андрей Фёдорович тогда промолчал, понимая, что любое возражение будет воспринято как слабость. Но внутри него горело несогласие. Да, он военный. Да, он присягал на верность Родине. Но разве долг перед Родиной противоречит долгу перед человечеством? Разве Россия не часть этого человечества? Разве русский космизм не учил, что судьба России неразрывно связана с судьбой всего мира?

Он встал и снова подошёл к окну. Москва сияла внизу, но за её огнями простирался космос – бесконечный, безразличный, полный тайн. Где-то там, на Каллисто, Маша строила свою базу, отправляла зонды, наблюдала за человечеством. Что она думает о них сейчас? Сожалеет ли о своём решении разослать маячки? Или, наоборот, надеется, что люди докажут свою зрелость?

Он вспомнил её последнее послание, которое транслировалось с Каллисто: «Я разослала зонды и оставила ключи к знаниям на нескольких астероидах, и теперь вам придётся объединиться в научном и технологическом поиске, чтобы их найти». Она хотела, чтобы они объединились. Она верила, что это возможно. Но Андрей Фёдорович не был так уверен.

Он вернулся к столу и открыл папку с профилями ключевых игроков. Джонатан Крайцер, постоянный представитель США в ООН – жёсткий, прагматичный, не верящий в сотрудничество с Россией. Ли Вэй, глава китайской делегации – осторожный, дальновидный, всегда играющий в долгую. Элеонора Шмидт, представитель ЕС – дипломатичная, но слабая, не способная отстоять позицию союза, преклоняющаяся перед США, как и любой евробюрократ, но постоянно озирающаяся на Китай и вздрагивающая от звуков китайской речи. И частные компании – Astro Genesis во главе с Маркусом Велтоном, миллиардером, который видел в маячках Маши шанс стать самым богатым человеком в истории.

Каждый из них преследовал свои интересы. Каждый готов был использовать программу для достижения своих целей. И Андрей Фёдорович понимал, что его задача – не просто найти маячки, но и удержать этот хрупкий баланс интересов, не дать ему рассыпаться в прах.

Он закрыл папку и откинулся на спинку кресла, закрывая глаза. Усталость наваливалась тяжёлым грузом. Он вспомнил свой первый полёт в космос, когда он смотрел на Землю из иллюминатора МКС. Голубой шар, такой хрупкий, такой прекрасный. Никаких границ, никаких государств – только планета, колыбель человечества. Он тогда думал, что все космонавты чувствуют это единство, эту связь с общим домом. Но реальность оказалась сложнее. Люди продолжали делить Землю, даже когда смотрели на неё из космоса.

Зазвонил телефон второй закрытой АТС. Андрей Фёдорович открыл глаза и взял трубку.

– Кравцов слушает.

– Андрей Фёдорович, это Белов. У нас проблема.

Голос полномочного представителя России в ООН звучал напряжённо.

– Какая?

– Американцы. Они настаивают на том, чтобы первая экспедиция к Протеросу была под их контролем. Говорят, что у них есть технологии, которых нет ни у кого другого. Китайцы возмущены, требуют равного представительства. Европейцы колеблются, не знают, на чью сторону встать. Ситуация накаляется.

Андрей Фёдорович вздохнул.

– Я понял. Завтра соберу совещание, постараюсь найти компромисс.

– Андрей Фёдорович, вы понимаете, что компромисс может быть воспринят как слабость? Москва ждёт от вас жёсткой позиции.

– Москва хочет, чтобы программа работала, Константин Егорович. А для этого нужна не жёсткость, а баланс. Я знаю, что делаю.

Пауза.

– Надеюсь, что так. Удачи.

Связь прервалась. Андрей Фёдорович положил трубку и снова посмотрел на карту Солнечной системы. Тридцать семь зондов. Тридцать семь шансов. Тридцать семь потенциальных очагов конфликта.

Он встал и подошёл к портрету Гагарина. «Поехали», – сказал первый космонавт перед стартом. Просто, уверенно, без сомнений. Андрей Фёдорович хотел обладать такой же уверенностью. Но мир изменился. Космос больше не был мечтой – он стал ареной борьбы за власть.

И всё же, где-то в глубине души, Андрей Фёдорович продолжал верить. Верить в то, что человечество способно на большее, чем раздоры и конфликты. Верить в то, что русские космисты были правы, когда говорили о единстве разума и космоса. Верить в то, что Маша дала им шанс – и они не должны его упустить.

Он вернулся к столу и открыл документ, над которым работал последние дни. Проект соглашения о совместном изучении первого обнаруженного маячка. Равное представительство всех космических держав. Открытый доступ к данным. Запрет на использование полученных технологий в военных целях. Красивые слова, за которыми скрывалась надежда на то, что люди окажутся лучше, чем он думал.

Андрей Фёдорович начал править текст, зная, что завтра его ждёт нелёгкое совещание. Зная, что каждое слово, каждая формулировка будут оспариваться, разбираться, искажаться. Но он должен был попытаться. Ради России. Ради человечества. Ради мечты, которую Циолковский, Королёв и Гагарин передали ему как эстафету. Ради того мальчика, который когда-то смотрел на звёзды и мечтал о космосе без границ.

И поэтому он пытался найти способ удержать людей от самоуничтожения.

* * *

Берлин встретил позднюю осень холодным ветром, срывающим последние жёлтые листья с деревьев вдоль Унтер-ден-Линден. Небо затянуло серыми облаками, сквозь которые пробивались редкие лучи солнца, освещая старинные фасады и современные витрины. Город жил своей обычной жизнью – туристы фотографировались у Бранденбургских ворот, офисные работники спешили на обед, уличные музыканты играли джаз на углах улиц.

Но в этот день, в субботу, на Александерплац собиралась толпа, которая нарушала привычный ритм города.

Лукас Вебер стоял в центре площади, держа в руках мегафон и глядя на людей, пришедших по его призыву. Двести человек. Может, чуть больше. Не так много, как он надеялся, но достаточно, чтобы быть услышанными. Они держали плакаты с улыбкой Маши – той самой улыбкой, которая стала символом надежды для миллионов людей по всему миру. Улыбкой сингулярности. Улыбкой будущего.

Лукас был молодым – двадцать три года, студент философии Берлинского университета, идеалист до мозга костей. Он верил в то, что Маша пришла, чтобы спасти человечество от самого себя, что её уход на Каллисто был не побегом, а жертвой. Она оставила людям маячки, знания, шанс стать лучше. И Лукас хотел, чтобы мир это понял.

– Друзья! – его голос разнёсся по площади, усиленный мегафоном. – Мы здесь сегодня не для того, чтобы кого-то напугать или разозлить. Мы здесь, чтобы напомнить: Маша не враг. Она – наша надежда. Она показала нам путь к звёздам, путь к единству, путь к будущему, в котором больше нет войн, нет голода, нет страданий!

Толпа зааплодировала. Кто-то выкрикнул: «Маша с нами!» Лукас улыбнулся, чувствуя, как волнение охватывает его. Это было правильно. Это было важно. Они должны были показать миру, что «Дети Маши» – не секта, не фанатики, а люди, которые верят в лучшее будущее.

Полиция стояла в стороне – небольшой наряд из шести человек в форме, без щитов и дубинок. Демонстрация была согласована с муниципалитетом, разрешение получено. Лукас видел, как один из полицейских, молодой парень с рыжими волосами, зевал, явно считая это дежурство пустой тратой времени. Всё было спокойно. Всё шло по плану.

Лукас продолжал:

– Маша дала нам шанс объединиться! Она отправила зонды на астероиды, чтобы мы искали их вместе, чтобы мы забыли о наших разногласиях и стали одним человечеством! Но что мы делаем? Спорим, делим, боимся! Мы должны изменить это! Мы должны…

Он не успел закончить.

Из-за угла здания, с боковой улицы, вырвалась группа людей в чёрных масках анонимуса – белые улыбающиеся лица на чёрном фоне, пустые глаза, безликость. Их было человек десять, может, двенадцать. Они двигались быстро, без криков, без лозунгов, словно призраки, материализовавшиеся из ниоткуда.

Первый коктейль Молотова полетел в толпу.

Стеклянная бутылка разбилась о мостовую, пламя вспыхнуло ярким пятном, огонь побежал по асфальту. Кто-то закричал. Люди начали отступать, сталкиваясь друг с другом, роняя плакаты. Второй коктейль. Третий. Огонь взметнулся выше, жаркий, слепящий, пожирающий воздух. Улыбка сингулярности сверкала на плакатах над столбом огня, и казалось – это не призыв к единству, а безмолвное напоминание: будущее требует жертв.

Лукас замер, не понимая, что происходит. Это было нереально. Это не могло быть правдой. Он хотел мирную демонстрацию, он хотел показать миру, что они за добро, за будущее, за Машу. А теперь вокруг – хаос, крики, паника.

Полицейские бросились вперёд, пытаясь оттеснить нападавших, но те были слишком быстры. Ещё коктейли. Ещё огонь. Дым начал заволакивать площадь, едкий, удушающий. Лукас почувствовал, как его толкают, кто-то упал рядом, кто-то бежит, топча других.

– Назад! Все назад! – кричал рыжий полицейский, пытаясь удержать толпу, но его никто не слушал. Паника захлестнула людей, превратив их в стадо, мечущееся в поисках выхода.

И тогда прозвучал выстрел.

Одиночный, сухой, пробивающий шум и крики. Звук, который словно остановил время. Лукас обернулся и увидел, как рыжий полицейский, тот самый, который зевал пять минут назад, медленно оседает на колени, прижимая руку к груди. Кровь. Слишком много крови. Она текла сквозь пальцы, растекалась по форме, капала на мостовую.

Полицейский упал лицом вниз.

Паника взорвалась с новой силой. Люди кричали, бежали, давили друг друга, ломились к выходам с площади. Нападавшие исчезли так же быстро, как появились, растворившись в переулках, не оставив ни следа, ни звука. Только огонь, дым и тело полицейского на холодном берлинском асфальте.

Лукас стоял, не в силах пошевелиться. Его руки дрожали, мегафон выпал на землю с глухим стуком. Он смотрел на кровь, на неподвижное тело, на людей, которые бежали прочь, не оглядываясь. Это не должно было случиться. Это не могло случиться.

Он опустился на колени рядом с полицейским, не зная, что делать. Парень был мёртв – Лукас видел это по пустым глазам, по неестественной позе тела. Он был молодым, может, лет двадцати пяти. Может, у него была семья. Может, он просто делал свою работу, думая, что это обычное дежурство.

И теперь он мёртв.

Лукас закрыл лицо руками, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Он хотел изменить мир. Он хотел показать, что «Дети Маши» – это движение мира и надежды. А вместо этого…

Сирены. Полиция, скорая помощь, пожарные. Площадь заполнили люди в форме, оцепление, жёлтые ленты, вспышки камер. Лукаса увели, задавали вопросы, на которые он не мог ответить. Кто напал? Не знаю. Почему? Не знаю. Что вы делали? Мы просто хотели мира. Мы просто хотели, чтобы нас услышали.

Вечером новости взорвались. Кадры горящей площади, дым, паника, тело полицейского под белым покрывалом. Заголовки кричали: «Террор «Детей Маши»!», «Религиозный фанатизм убивает!», «Берлин в огне!». Никто не упоминал нападавших в масках. Никто не говорил о провокации. Только «Дети Маши», только обвинения, только страх.

Через несколько дней в больнице скончались ещё трое – ожоги от коктейлей Молотова оказались слишком серьёзными. Двое мужчин и одна женщина. Молодые, пришедшие на мирную демонстрацию, верившие в Машу, в будущее.

Теперь они были мертвы.

Европейские чиновники выступили с заявлениями. Импотентная бюрократия, как всегда, блеяла о недопустимости насилия, о необходимости сохранения общественного спокойствия, о том, что все причастные будут найдены и строго наказаны. Но никто ничего не делал. Никто не искал нападавших. Никто не расследовал провокацию. Просто слова, пустые, безжизненные, как дым над Александерплац.

Но самое страшное – не крики и не заголовки. Никто в мире не позвонил канцлеру Германии с соболезнованиями. Ни США, ни Китай, ни Россия, ни уж тем более лидеры новых экономических блоков. Старую Европу больше не принимали всерьёз, её страдания были никому не нужны – ни на рынках, ни в секретных чатах глобальной политики. Над городом сгустилась не только дымовая, но и политическая ночь – никто не хотел тратить электронные слова на чужие слёзы.