Однажды ты раскаешься

Мой режим был настолько сбит, что теперь я путала день с ночью. Вероятность, что Тэйт всё ещё в церкви, была призрачной. Я попыталась представить его распорядок дня: наверняка после службы он помогает отцу с бумагами или задерживается, чтобы прибраться в храме. А может, занят ремонтом, который развернулся при появлении нового пастора.

Мысль о том, чтобы отправиться туда сейчас, казалась безумием. Да и что я скажу, если встречу его? "Извините, я проспала полдня и теперь вот я здесь"? Звучало нелепо. Хотя… какая разница, мое дело ведь просто передать информацию, так что не стоит много думать. С этими словами я быстро приняла душ и начала одеваться.

Наверное, не лучшая идея – идти в церковь в потертых джинсах, массивных ботинках и куртке цвета хаки с вызывающей надписью «Chaos Theory» на спине. С собой я взяла не так много вещей, и среди них не было ни юбок, ни платьев. Оставалась лишь надежда, что среди одежды моей матери, лежащей в коробках, которые я ещё не успела заклеить скотчем, есть что-то стоящее.

Я устроилась на полу и заглянула в глубь картонной коробки. Мои пальцы, перебирая ткани, остановились на простом тёмно-синем платье с длинными рукавами – единственном, что выглядело скромно и нейтрально.

Примерив его перед зеркалом, я замерла. Надевать платье женщины, которую я годами пыталась вычеркнуть из памяти, было похоже на предательство самой себя. Но нужда заставила отбросить предрассудки. И в этом жесте была какая-то горькая ирония: надеть её платье, чтобы сделать доброе дело, которое она никогда бы не сделала. Дополнив образ тёмными колготками, своими ботинками и той же самой курткой, я осмотрела себя. Выглядело… сносно. По крайней мере, уже не как вызов всему миру. Я собрала волосы в низкий хвост, поправив челку, смахнула невидимую пыль с плеча и сделала глубокий вдох. Готово. Теперь оставалось только дойти до церкви и надеяться, что Тэйт всё ещё там.

Прохладный воздух щекотал ноги сквозь лёгкую ткань платья, которая развивалась на ветру. Спрятав руки в карманы, я шла неторопливыми шагами в сторону церкви, которая располагалась в нескольких домах от моего, и постоянно оглядывалась, словно планировала совершить что-то плохое.

Массивные железные ворота были открыты, а с заднего двора доносились мужские голоса и настойчивый шум пилы. Видимо, ремонт затеяли действительно грандиозный – судя по отсутствующему фрагменту крыши и аккуратно сложенным у стены листам кровельного железа.

Застопорившись на месте между ступенями у входа и воротами, я медленно выдохнула. Родители обычно с рождения приучают детей к религии. Для меня же церковь всегда была чужой территорией, местом, где на тебя смотрят оценивающе, где каждое движение кажется неестественным, а слова молитв – заученными чужими стихами.

Здесь верили иначе: не как в книгах, не так, как учат в воскресных школах больших городов. Здесь верили молча, сурово, с каменными лицами, и эта вера казалась мне такой же холодной и непроницаемой, как эти стены.

Шум пилы внезапно смолк, и я услышала чьи-то приближающиеся шаги со стороны заднего двора. Сердце ёкнуло, а времени, чтобы подумать или убежать, не было.

– Вам помочь? – спросил мужчина, направляясь ко мне и вытирая руки о тряпку.

Даже без традиционной одежды было очевидно – это был пастор. Его выдавали волосы цвета выгоревшей меди, точь-в-точь как у Тэйта, разве что с проседью у висков. Превосходная генетика, нечего сказать.

Он подошёл ближе, изучая меня внимательным, но не осуждающим взглядом. Я металась в поисках слов, осознавая, что даже имени его не знаю. Как обращаться? "Отец"? "Пастор"? Просто "сэр"?

– Вы на исповедь? – снова спросил он, и в его голосе прозвучало такое искреннее участие, что что-то внутри дрогнуло. Словно ему было не плевать. Словно моя запутавшаяся душа действительно имела какую-то ценность.

– Я по поводу вещей для семей из приюта, – наконец выговорила я, сжимая холодные пальцы в карманах. – Тэйт просил дать знать, когда вещи будут готовы.

Лицо мужчины озарилось тёплой улыбкой, и он неприметно кивнул, словно ждал этих слов.

– Алекса, – сказал он, уже поворачиваясь к ступеням и невольно увлекая меня за собой своим спокойным движением.

– Да, я…

– Я знаю. Ты была здесь, когда я читал молитву на похоронах твоей матери. Жаль, что у тебя не получилось остаться и проститься с ней, – его голос звучал мягко, без упрёка. – Но, видимо, время ещё не пришло. Главное, чтобы ты была в добром здравии.

Я слушала и не понимала, как оказалась внутри церкви. Как холодный воздух сменился тяжёлым теплом, пахнущим воском и старым деревом. Я шла по центральному проходу, чувствуя, как под ногами отдаётся эхо шагов по каменным плитам. По обе стороны тянулись ряды тёмных деревянных скамей, их полированная поверхность тускло поблёскивала в полумраке.

Впереди, в лучах света, падающего из окон-роз, сиял металлический алтарь. Над ним возвышалось массивное распятие, а по сторонам застыли в вечном молчании каменные фигуры святых. Их неподвижные взгляды были устремлены на входящих, и я невольно опустила глаза, чувствуя на себе тяжесть этого безмолвного суда.

– Время? – спросила я, смотря на пол. – Для чего время? Чтобы простить?

Цветные блики от витражей ложились на серые стены и пол, создавая причудливую игру света и тени. Пастор остановился и повернулся ко мне. Его глаза были спокойными, как вода в глубоком колодце.

– Чтобы понять, – сказал он просто. – Понимание приходит позже всего. Иногда – слишком поздно.

– Понять… – я усмехнулась.

Понять, что я для неё была никем? Понять, что ей было плевать на будущее своего ребёнка? Понять, почему она выбрала бутылку вместо того, чтобы мы поддерживали друг друга? Что именно я должна понять? Я смотрела, как он зажигает свечу, и осознавала: своё дело я сделала. Больше мне здесь делать нечего. Хоть меня и подмывало спросить, где Тэйт, я не отважилась. Но он, словно прочитав мои мысли, сам дал ответ:

– Наш фургон очень старый и часто ломается, поэтому Тэйт сейчас его пытается отремонтировать. Не знаю, получится ли…

Я пробубнила что-то вроде «А, понятно» и начала медленное отступление из церкви. Но пастор заметил это.

– У тебя красивая машина, Алекса, – сказал он, зажигая очередную свечу.

– Это машина отца, – почему-то уточнила я.

Он снова улыбнулся.

– Да, я знаю. Мы с Фрэнком были хорошо знакомы.

От этих слов я опешила. Я никогда не слышала, чтобы отец говорил о церкви или упоминал отца Тэйта. Или, может, просто я не запомнила?

– Алекса, позволь мне попросить тебя об одолжении, – он повернулся ко мне, и в его глазах читалась искренняя нужда. – Не уверен, что наш фургон оживёт к завтрашнему дню, а вещи в приют нужно доставить как можно скорее. Не могла бы ты помочь? Твой отец… он бы точно одобрил это.

Я замешкалась на несколько секунд. Отказать пастору казалось невозможным – не из-за суеверного страха, а из-за тихого уважения, которое он невольно вызывал. Да и если можно заслужить благословение не постным лицом на службе, а реальным делом… я была совсем не против.

Мужчина назвал несколько адресов соседей, присоединившихся к благотворительности, и я, вернувшись домой и даже не переодеваясь, погрузила свои коробки в багажник «Импалы» и отправилась в путь.

Реакция соседей была предсказуемой. Одни смотрели косо, протягивая потрёпанные вещи с видом, будто отдавали последнее. Другие – те, что помоложе или попроще – улыбались одобрительно, вручая мне аккуратные пакеты с тёплой одеждой. Кульминация наступила, когда я подъехала к знакомому адресу, который сознательно оставила на потом, к дому миссис Хиггинс.

Каменное лицо, руки в бока, она стояла на крыльце ещё до того, как я заглушила двигатель.

– Ну что, – стоило мне подойти, как её голос громко прозвучал, словно скрип ржавых качелей. – Решила замолить грехи раздачей нашего же добра?

Я сделала глубокий выдох.

– Просто помогаю тем, кому хуже, чем нам. Даже если вам это не нравится.

Она фыркнула, но её взгляд скользнул по платью моей матери, и что-то в нём дрогнуло. Не смягчилось, нет. Но словно бы узнало.

– Жди, – бросила она неожиданно и скрылась в доме.

Через минуту она вернулась с коробкой, доверху наполненной детскими вещами – аккуратными, чистыми, пахнущими лавандой.

– Внучка выросла, – бросила она, суя коробку мне в руки так, будто отдавала не вещи, а груз собственной вины. – Больше не пригодится.

Я молча приняла ношу.

– Спасибо, – сказала я, поворачиваясь к машине.

– И чтобы всё дошло! – крикнула она мне вдогонку. – Не как в прошлый раз!

Я не стала уточнять, как было в «прошлый раз».  Просто кивнула, зная, что для таких, как она, добро – всегда сделка. А искренность – роскошь, которую они давно променяли на выживание.

Дорога в соседний городок вилась меж холмов, то поднимаясь, то опускаясь, словно повторяя изгибы моих мыслей. «Импала» покорно несла свой груз – не только вещи, но и тяжёлое наследие, упакованное в картонные коробки. Приют оказался скромным двухэтажным зданием из жёлтого кирпича, с потёртыми ступенями и яркими детскими рисунками на окнах. Дверь открыла женщина лет сорока с усталыми глазами и тёплой, неожиданной улыбкой.

– Вы от пастора? – спросила она, и в её голосе прозвучала надежда.

Я лишь кивнула, и мы молча принялись разгружать багажник. Дети – их было человек пять – с любопытством наблюдали с порога, а самый смелый, кареглазый мальчуган лет семи, робко спросил:

– Это всё нам?

Его взгляд, полный неподдельного изумления от такого богатства, заставил что-то сжаться внутри меня. В этот момент я поняла, что все косые взгляды, все унизительные намёки миссис Хиггинс просто не имели значения.

– Вам и другим ребятам, – ответила я, и мои слова вдруг показались мне нужными и важными.

Мы занесли коробки в небольшой зал, где пахло чаем и свежей выпечкой. Женщина по имени Ирэн разворачивала пакеты, и её глаза загорались при виде тёплых свитеров, детских комбинезонов, аккуратно сложенных постельных принадлежностей.

– Вы даже не представляете, как это вовремя, – прошептала она, бережно проводя ладонью по шерстяному пледу. – У нас котёл сломался, а ночи стали такими холодными…

В этот момент ко мне подошла девочка с двумя косичками и серьёзно протянула мне рисунок – кривоватый домик с солнцем в углу.

– Это вам, – сказала она и убежала, прячась за юбку Ирэн.

Я стояла, держа в руках этот листок, и внутри зажигался маленький, но такой живой огонек. Не гордость, а чистая, ничем не испорченная радость. Радость от самого факта, что ты смог принести в этот мир каплю добра. Искренние слова благодарности согрели меня изнутри, и я на миг почувствовала, что моё существование здесь – не ошибка и не наказание, а часть чего-то правильного и настоящего.

Обратная дорога казалась короче. Я смотрела на темнеющие поля и ловила себя на мысли: впервые за долгое время я не анализировала боль прошлого, не строила планы побега. Я просто ехала. И этого было достаточно.

Глава 8

Этим утром на пороге моего дома, ровно в двенадцать дня, как и договаривались, стояла Эбигейл. Она была одета в тёмно-синюю куртку до колен, из-за которой её светлые волосы казались ещё ярче. На голове красовалась белая шапка с огромным пушистым помпоном – точь-в-точь как у Лизы, которая в это время носилась по свежевыпавшему снегу, пытаясь поймать ртом кружащие снежинки и смешно чихая от холода.

Прошло несколько дней с тех пор, как я отвезла коробки с вещами в церковь. Зима вступила в свои права окончательно: снег хрустел под ногами плотным, упругим настом, а воздух стал ощутимо морозным. Эби, как заправский генерал, готовящийся к празднику, объявила, что сегодня тот самый день, когда нужно успеть на рождественскую ярмарку – выбрать самую пушистую ёлку и разжиться уникальными украшениями, которых в наших скучных местных магазинах не найти.

Я до сих пор пребывала в подвешенном состоянии. Формально дом был почти готов к продаже. Меня здесь, казалось бы, ничего не держало. Но суровая реальность в лице всех риелторов округа, с которыми я успела переговорить, вырисовала иную перспективу: в предпраздничной суматохе никто не брался за новые сделки. Вероятность того, что мне предстоит встретить Новый год в этих стенах, составляла ровно девяносто девять целых и девять десятых процента. Мысль об этом вызывала неоднозначные чувства.

– Это так здорово, что ты помогла пастору, правда, – говорила Эби, беря за ручку расшумевшуюся Лизу. Девочка четко вышагивала маленькими ножками в пухлых зимних ботинках и что-то весело напевала.

Я улыбнулась, проверяя, выключен ли свет и закрывая входную дверь на ключ. Мы двинулись к машине.

– Твоего адреса, кстати, в списке не было, – отметила я, сметая рукой с крыши машины лёгкий снежный наст. – Совсем Божьей кары не боишься? – подколола я, и Эби улыбнулась.

– В прошлый раз мы отдали несколько пакетов с вещами Лизы, которые ей уже малы. Эту помощь собирают несколько раз в год, – ответила она, поправляя рюкзак на плече и внимательно осматривая меня с ног до головы. Её взгляд был тёплым, но практичным, как у заботливой старшей сестры.

– Что? – с недоумением спросила я, доставая ключ от машины из кармана.

– Сейчас морозы ещё терпимые, но вот на следующей неделе уже обещают большой минус, – она указала пальцем на мою тёмно-зелёную осеннюю куртку. – Мне кажется, тебе нужны вещи потеплее, чем те, в которых ты сейчас.

В Айове у меня, конечно, была зимняя одежда, но кто ж знал, что придётся здесь задержаться дольше, чем я планировала?

– Ты права, – вздохнула я. – Ёлку я точно не собираюсь покупать, так что пройдусь по магазинам и присмотрю что-то тёплое.

– Мама, я хочу самую пушистую ёлку на Рождество! – воскликнула Лиза, отчего по моему лицу расплылась улыбка.

– Как скажешь, солнышко, только не убегай от меня, как в прошлый раз, держись рядом, – приказала она, усаживая её на заднее сиденье и застёгивая на дочери ремень безопасности.

Мы выехали на заснеженную трассу, и «Импала» уверенно покатила по белому полотну. В салоне пахло мятной жвачкой Эби, морозной свежестью, а атмосфера была пропитана предвкушением праздника. Под непринуждённую беседу мы добрались до места меньше чем за полчаса.

Ярмарка раскинулась на главной площади соседнего городка – том самом, куда мы ездили за продуктами. Здесь действительно кипела жизнь. Воздух дрожал от гула голосов, смеха и праздничной музыки, доносящейся из колонок. Повсюду сверкали гирлянды, оплетая деревянные палатки и шатры. Пахло сбитнем, жареными каштанами, сладкой ватой и хвоей – настоящим, неподдельным запахом зимы и праздника.

Лиза сразу же превратилась в маленький ураган. Её глаза разбегались, пытаясь охватить всё сразу: блестящие шары, переливающуюся мишуру, стеклянные сосульки, фигурки Санта-Клаусов и смеющихся снеговиков. Она бежала впереди нас, тыча пальчиком во всё подряд и заливаясь восторженным смехом. Мы с Эби шли следом, неспешно осматривая товары. Продавцы, румяные от мороза, зазывали нас, предлагая попробовать горячий чай или рекламируя самые пушистые зелёные ёлки.

Мы остановились у большой палатки, целиком завешанной гирляндами. Они мигали, переливались и мерцали всеми цветами радуги. Эби сразу же принялась выбирать самую большую – настоящую электрическую штору из света для их окна в гостиной.

Я же стояла в стороне, наблюдая за этим изобилием, чувствуя себя немного посторонней на этом празднике жизни. Я не планировала ничего покупать: какой смысл украшать дом, который я скоро покину? Но Эбигейл, словно прочитав мои мысли и не отрываясь от гирлянды, строго сказала:

– Лекси, возьми хоть маленькую. Хоть одну гирлянду на батарейках, чтобы в твоём доме тоже было Рождество.

Противостоять её настойчивому тону было бесполезно. С покорным вздохом я взяла в руки небольшой моток тёплой белой светодиодной гирлянды. Она была уютной и неброской. То, что нужно.

«Ладно, – подумала я. – Пусть будет. Для фона».

Развернувшись, чтобы пройти к продавцу и расплатиться, я на секунду отвела взгляд, отвлёкшись на крики радостных детей у катка, и вдруг с размаху врезалась во что-то большое и тёплое. Это «что-то» дрогнуло и тоже повернулось ко мне.

Шумный, пестрящий огнями мир ярмарки неожиданно умолк и растворился, оставив после себя лишь оглушительную тишину, в которой существовали только мы двое. Я смотрела в его зелёные глаза, такие близкие, что в них можно было утонуть и боялась пошевелиться. Боялась, что этот миг закончится, и мысленно отсчитывала секунды нашего зрительного – и слегка телесного – контакта. Его тёплое грубое пальто всё ещё касалось моей тонкой куртки.

Один… два… три… четыре…

– Привет, Тэйт! – крикнула стоящая сзади меня Эби, и заколдованный круг разомкнулся.

Мир обрушился на меня снова – громкий, яркий, слишком резкий после тишины.

– Здравствуй, Эби, – он кивнул ей, и на его губах на мгновение мелькнула лёгкая, вежливая улыбка. Потом его взгляд вернулся ко мне, но уже другой – более сосредоточенный, будто на секунду позволив себе расслабиться, он снова натянул невидимые поводья. – Алекса… – произнёс он тише, и моё имя в его устах прозвучало не как что-то сокровенное, а скорее, как осторожное признание моего присутствия.

– Привет, – выдохнула я почти шёпотом, не понимая, куда подевался мой голос.

Тэйт всё ещё стоял очень близко. Так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и чуть уловимый, свежий запах лимона. Его дыхание, превращающееся в пар, касалось моего лица и мне безумно захотелось снова нырнуть в ту пузырьковую тишину, где не было никого, кроме нас. Но он сделал лёгкий, почти неуловимый шаг назад, и меня накрыла волна щемящего разочарования.

– Делаешь покупки? – снова подала голос Эби, подходя к нам поближе с коробкой, в которой умещалась гирлянда три на три метра.

– Да, хотел купить несколько украшений в дом и в церковь. Рад вас видеть, – ответил он, смотря целенаправленно на одноклассницу.

– Как Марта? – спросила девушка, и они погрузились в какой-то личный, размеренный диалог, в котором мне не было места.

Я почувствовала себя невидимой, хотя стояла буквально между ними. Желание развернуться и убежать подальше стало почти физическим. Но это было бы слишком по-детски. Поэтому я просто слушала, делая вид, что меня интересуют узоры на снегу под ногами, и наблюдала, как Лиза уже вовсю играет с какой-то девочкой неподалёку.

Детям всегда проще знакомиться. Подошла, спросила: «Будешь моей подругой?» – и всё. А во взрослой жизни каждый человек – это крепость, которую нужно долго осаждать, боясь, что из-за стены по тебе выстрелят или просто не откроют ворота. Вот такая она, суровая правда. Размышляя об этом, я совсем отключилась от реальности и вернулась на землю только тогда, когда заметила, что пара зелёных глаз снова обращена ко мне, а губы что-то говорят.

– Что? – переспросила я, чувствуя, как глупо краснею.

– Мы хотим поблагодарить тебя за то, что отвезла вещи, – повторил Тэйт. – Отец просил кое-что передать тебе, и если у тебя, конечно, нет других дел, могу я зайти к тебе сегодня, чтобы…

– Зайди! – выпалила я чуть громче, чем планировала, перебивая его на полуслове.

Моя реплика повисла в воздухе, вызвав многозначительную улыбку у Эби. Одна её бровь изогнулась в немом вопросе. Тэйт тоже замер, слегка ошарашенный такой стремительной реакцией, и, как мне показалось, мой выпад его немного смутил. Щеки с россыпью веснушек вдруг мило порозовели.

Чёрт. Нужно было срочно исправлять впечатление.

– Я имею в виду, что… да, я сегодня не занята, – быстро залепетала я, чувствуя, как жар заливает щёки. – Так что… если хочешь, заходи. Я буду дома. Вечером.

Я замерла, стараясь дышать. Тэйт смотрел на меня с лёгким, почти незаметным недоумением, но затем его взгляд смягчился, став снова очень тёплым и спокойным.

– Хорошо, – кивнул он просто. – Тогда часов в семь?

– Да, – кивнула я, слишком бурно, снова чувствуя себя нелепой школьницей. – Да, конечно. В семь – идеально.

Он ещё раз кивнул, попрощался с нами и растворился в праздничной толпе, а я осталась стоять с пылающими щеками и гирляндой в руках, под пристальным и крайне заинтересованным взглядом Эбигейл.

– Дайте, пожалуйста, подлиннее, – попросила я продавца, и тот протянул мне другой моток, больше того, что был у меня в руках.

– Захотелось нарядить дом к приходу гостей? – поинтересовалась Эби, пока я доставала карту, чтобы расплатиться, но я пропустила ее вопрос мимо ушей и решила поскорее избежать разговора по поводу моего поведения.

– Мне нужно посмотреть тёплые вещи. Встретимся через двадцать минут у машины? – спросила я, и та с улыбкой кивнула мне, взяв Лизу за ручку, и направляясь в сторону живых ёлок.

Неподалёку от ярмарки стояли небольшие магазинчики. Выбор одежды там был невелик, поэтому приходилось брать то, что было. В итоге я купила два свитера – с толстой и тонкой вязкой – и куртку. Когда продавец показала мне два варианта в моём размере, я чуть не сгорела со стыда. Первая была ярко-розовой, из переливающейся ткани, которая, по словам продавщицы, «совсем не пропускала влагу». Вторая – с искусственным мехом на капюшоне, но полностью белая. Выбора, по сути, не было. Ярким пятном в сером Гарретте мне точно быть не хотелось, поэтому я выбрала белую – в ней я хотя бы сольюсь со снегом и не буду привлекать лишнего внимания, хоть и стирать её, вероятно, придётся каждую неделю. Переодевшись прямо в магазине, я наконец ощутила настоящее тепло. Моя тоненькая курточка была совсем не для этого сезона. Заплатив, я сложила её в предложенный продавцом мне пакет и двинулась дальше.

На Новый год принято дарить подарки и радость. Мне, кроме Эби и Лизы, дарить что-то было некому, но я отчаянно хотела их отблагодарить – за помощь, за поддержку, за то, что своим обществом не давали мне чувствовать себя одинокой.

В ларьке со сладостями я купила большой кулёк с новогодними конфетами в виде ёлочек и снеговиков для Лизы. Все дети – сладкоежки. А затем зашла в уютную сувенирную лавку. Для Эби я долго выбирала между набором ароматических свечей с запахом хвои и мандаринов и тёплым пледом с оленями. В итоге остановилась на пледе – мягком, уютном, том самом, в который так приятно закутаться холодным вечером. Это был подарок не просто на праздник, а на всю зиму – символ тепла и заботы.

И тут моё внимание привлекла витрина с пиротехникой: разноцветные коробки с салютами, хлопушками, бенгальскими огнями… Идея возникла мгновенно, заставив меня улыбнуться самой себе. На нашей тёмной, сонной улице салютов не видели со смерти моего отца. А он просто обожал их! Каждый раз мы с ним поднимали на уши всю округу грохотом и разноцветными вспышками, заставляя даже самых угрюмых соседей выходить на пороги и поднимать головы к небу. Миссис Хиггинс, кажется, уже расслабилась и позабыла о былых «беспорядках». Что ж, пора освежить память старушки и поддержать добрую семейную традицию. Со слегка коварным смешком я прихватила несколько салютов и целую охапку бенгальских огней. Лиза будет в восторге!

Когда я вернулась к машине, Эби ещё не было, и это было мне только на руку. Я быстро открыла багажник и задвинула пакеты с подарками и пиротехникой подальше, в самый угол, под старое автомобильное покрывало, подальше от любопытных глаз маленькой девочки. Закрыв крышку, я облокотилась на холодный металл и стала ждать.

Минут через десять я увидела грустную картину: Эби шла медленно, сгорбившись под тяжестью небольшой, но пушистой ёлочки, которую она несла на плече. В другой руке она почти волокла за собой Лизу. Девочка упиралась, её плечики тряслись от рыданий, а по раскрасневшимся щекам ручьями текли слёзы.

– Что случилось? – встревоженно спросила я, идя навстречу.

Эбигейл опустила ёлку на снег, её лицо было усталым и каким-то опустошённым. Она пыталась дышать ровно, но губы её подрагивали.

– Она хотела большую, – тихо, почти апатично сказала Эби, глядя куда-то мимо меня. – Самую большую на ярмарке. Но… нам большая ни к чему.

Лиза, услышав это, зарыдала ещё громче.

– Хочу-у-у большу-у-ую! Папа прие-е-едет, и мы её наря-я-ядим! – всхлипывала она, вытирая лицо вязаной варежкой.

Эби закрыла глаза на мгновение, и когда открыла их, в них стояла такая бездонная боль, что у меня сжалось сердце.

– Папа не приедет, рыбка, – её голос прозвучал неестественно ровно, будто она заучила эту фразу. – Он будет на работе в новогоднюю ночь. Мы будем вдвоём, и нам большая ёлка не нужна.

Я видела, как Лиза захлёбывается слезами, и как Эбигейл сама изо всех сил сдерживается, чтобы не разрыдаться тут же, на моих глазах. И передо мной, словно вспышка, пролетело моё собственное детство. Не картинка, а физическое ощущение – ком в горле, беззвучные рыдания, жгучий стыд.

Мне лет семь. Я сижу на полу в своей комнате и реву в три ручья, потому что у меня не получается заплести кукле волосы так же красиво, как у девочки из телевизора. Входит мать. Её глаза мутные, от неё пахнет чем-то кислым и чужим. Она смотрит на меня не с жалостью, а с брезгливым раздражением.