Однажды ты раскаешься

– Садитесь, я подвезу.

Эбигейл заколебалась. Её взгляд скользнул по потрёпанной кожаной поверхности салона, задержался на моих пальцах, сжимающих руль, и, наконец, перешёл на моё лицо – вероятно, всё ещё бледное, с синяками под глазами.

– Мы не хотели бы тебя отвлекать от дел, – начала она вежливо, но Лиза, не выдержав, дёрнула её за руку.

– Мама, можно прокатиться на большой машине? – прошептала она заговорщицки, не сводя с «Импалы» восхищённого взгляда, словно перед ней был не старый Chevrolet, а сверкающая золотая карета.

Эбигейл вздохнула – долгим, усталым выдохом, полным материнской покорности судьбе. Она перевела взгляд на меня, и в её глазах читалась внутренняя борьба между желанием не обременять меня и практической необходимостью.

– До садика всего несколько кварталов, – сказала она, как бы извиняясь, – а потом мне нужно в соседний город, за продуктами, так что… нам не по пути.

Я почувствовала странный порыв – не дать ей уйти. Не остаться одной в этой внезапной тишине, которая пришла на смену шуму мешков и резкому, рвущемуся звуку отдираемых обоев.

– По пути, – парировала я, чуть более резко, чем планировала. – Я еду туда же. Мне тоже нужно за продуктами. – я откинулась на сиденье, потянувшись к ручке задней двери. – Садитесь.

– Спасибо. Лиза, давай, садись аккуратненько.

Пока она пристёгивала дочь на заднем сиденье, та не умолкала:

– Мама, а она правда большая! А коврик на полу тоже из кожи? А можно окошко открыть?

– Тихо, рыбка, – мягко остановила её Эбигейл, устраиваясь на пассажирском сиденье. – Не мешай тёте Лекси вести машину. И окошко нельзя, простудишься.

Я тронулась с места, стараясь вести машину плавно, как на экзамене.

– Ничего, пусть говорит, – сказала я, ловя в зеркале заднего вида восторженное личико Лизы. Её глаза сияли, как два больших озерца. – Она не мешает. Приятно послушать что-то, кроме скрипа половиц и ворчания двигателя.

Эбигейл тихо рассмеялась – короткий, сдержанный звук, но напряжение между нами, казалось, немного ослабло.

– Да, у неё энергии хватит на весь округ, – сказала она, и в её голосе прозвучала та особая, мягкая усталость, знакомая всем матерям. – После дня с ней я падаю без сил, а она всё ещё готова бегать по двору.

Мы проехали путь в комфортном, не тягостном молчании, которое то и дело прерывалось восторженными комментариями Лизы: «Смотри, мама, собачка! Рыжая!», «А у этого дома крыша синяя!». Её голосок, звонкий и чистый, наполнял салон машины странным ощущением жизни, которого так не хватало в моём опустевшем доме.

Вскоре мы подъехали к яркому, но облезлому забору детского сада. Эбигейл быстро вышла, помогла Лизе выбраться, и та, переполненная впечатлениями, крикнула на прощание: «Пока, тётя Лекси! Пока, большая машинка!»

Я наблюдала, как Эбигейл, держа дочь за руку, скрывается за воротами сада. В машине было тихо, но голос матери, резкий и нетерпеливый, отозвался в памяти так ясно, будто она сидела рядом. Я зажмурилась, и меня отбросило на восемнадцать лет назад.

«Не отставай!»

Этот же сад. Этот же рыжий кирпич, только тогда вывеска «Sunny Days» казалась огромной и пугающей. Я, маленькая, тощая, едва достающая матери до бедра, цеплялась за подол её платья.

– Не тяни меня! – она резко дернула ткань, и мои пальцы разжались. – И не хнычь. Все дети как дети, одна ты ведешь себя, как последняя плакса.

Её рука сильно сжимала мою ладонь, волоча за собой в это незнакомое мне место, а я, спотыкаясь, пыталась угнаться за её длинными, сердитыми шагами. Она была высокой и красивой, и в тот день от неё пахло не виски, а резкими духами, перебивающими запах дешевого табака.

– Сиди тут смирно, делай что говорят, и чтобы я не услышала ни одной жалобы! – она наклонилась ко мне, и её красивое лицо исказила гримаса раздражения. – Ты мне всю жизнь испортила, так что хоть сейчас дай немного свободы. Поняла?

Я не поняла. Я только чувствовала, как по щекам текут горячие слезы, и горло сжимается от обиды и страха. Она не присела, чтобы поправить мне воротник или утереть слезы. Не помахала на прощание. Она разжала пальцы, бросила мою руку, резко развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её каблуки отстукивали по асфальту, словно отрывистый, равнодушный марш.

Я стояла и смотрела ей в спину, пока она не скрылась за углом. Вокруг смеялись другие дети, чьи матери нежно обнимали их на прощание. А я просто стояла, одна, с ощущением, что совершила какой-то ужасный поступок, хоть и не понимала какой.

Внезапно хлопнула дверь, и призрачный образ исчез, рассыпался, не выдержав напора живой, настоящей реальности. Я резко выпрямилась, по спине пробежали мурашки. Передо мной была не моя мать, а Эбигейл с румянцем на щеках от быстрой ходьбы. Она, запыхавшись, устроилась на пассажирском сиденье, и прошлое отступило.

– Спасибо, – выдохнула она, пристёгивая ремень. – Она сегодня в ударе.

Я снова тронулась, направляясь к выезду из города.

– Так ты… надолго здесь? – осторожно, глядя прямо перед собой на убегающую дорогу, спросила Эбигейл. – В Гарретте, я имею в виду.

– Настолько, насколько потребуется, чтобы разобрать весь этот… хлам, – я чуть не сорвалась на слово «ад», но вовремя остановилась, закусив губу. – И продать дом. Надеюсь, не больше месяца, – я сказала это больше с надеждой, чем с уверенностью.

Она молча кивнула, и в этом кивке было понимание, которое не требовало лишних слов. Она знала, какой это был дом.

– Если нужна будет помощь с уборкой… – она начала немного неуверенно. – Я живу недалеко. Помнишь, там раньше был магазин «Хендерсонс»?

– Помню.

Старый заброшенный магазин с выцветшими витринами. Странно и немного сюрреалистично было думать, что за этими же стенами теперь течёт обычная жизнь: растёт ребёнок, кипит чайник, пахнет едой.

– Джон всё перестроил внутри, – пояснила она, словно поймав мою мысль. – Получилось… уютно.

Но в её голосе послышались нотки чего-то ещё – усталости? Смирения?

– Первая школьная любовь не умирает, верно? – попыталась я пошутить и сменить тему, но голос прозвучал неестественно глухо.

Эбигейл лишь криво ухмыльнулась, её взгляд на мгновение стал отстранённым, будто она увидела что-то далёкое и не очень приятное.

– Ну… что-то вроде того, – она пожала плечами, смотря в боковое окно. Потом её взгляд вернулся ко мне, в нём заплясал знакомый огонёк любопытства. – А ты знаешь, что случилось с тем парнем, с которым ты встречалась в школе? С Шоном!

Наш недолгий непринужденный разговор стал внезапно острым осколком в горле. Из всех призраков этого города именно его имя заставляло меня внутренне сжаться в комок. Единственный человек, о котором я не хотела ни говорить, ни вспоминать. Никогда.

– Понятия не имею, – я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мы не были с ним как вы с Джоном так…близки.

Повисла длительная пауза. Мне был неинтересен рассказ о его жизни. Эби даже не подозревала, что нас с Шоном связывали не чистые чувства, а нечто другое, то, о чём я предпочитаю до сих пор забыть, но что по ночам иногда мне снится.

Признаться честно, общаться с Эбигейл мне нравилось, а ход беседы нужно было поддерживать, поэтому против своей воли я спросила:

– А что с ним?

– Он ведёт ужасную жизнь, – выдохнула Эбигейл, и её голос стал тише, спустился до шёпота, словно нас могли подслушать, хоть мы и были в машине одни. – Говорят, он полностью пошёл по стопам отца, а ещё весь себя разрисовал татуировками, даже лицо – выглядит устрашающе. Недавно напал на какого-то парня в соседнем городке с ножом, но его, конечно, и пальцем не тронули. В принципе… – она горько усмехнулась, – как обычно.

Во рту пересохло. Я чуть не выдохнула: «Этого и стоило ожидать», но вовремя проглотила эти слова. Вместо этого я лишь кивнула, глядя на дорогу. Казалось, тень от его судьбы на мгновение накрыла и салон автомобиля.

Мне категорически не хотелось говорить о нём дальше, но прерывать этот первый за пять лет нормальный разговор с кем-то, кто помнил меня до побега, тоже не хотелось.

– Скажи, – резко сменила я тему, поворачивая руль на въезде в другой город, – а кто тот парень, который помог мне у церкви? Я раньше его никогда не видела.

Эбигейл повернулась ко мне, и на её лице появилась лёгкая улыбка.

– А, это Тэйт, – в её голосе послышались тёплые нотки. – Он тоже из нашей школы, только на пару классов младше нас. Если ты тогда и с одноклассниками-то почти не общалась, конечно, ты его не запомнила. Он был тихим, держался в основном в стороне.

Я покосилась на неё, всё ещё пытаясь вспомнить хоть что-то. В памяти всплывали лишь смутные образы: толпа в школьных коридорах, мелькание чужих лиц. Но среди них не было его.

– Он священник? – спросила я, заставив Эби улыбнуться.

– Нет, он просто помощник, послушник в церкви.

– А почему он здесь? – не удержалась я, и в моём голосе прозвучало неподдельное, даже жадное любопытство. Для меня, сбежавшей при первой же возможности, факт добровольного возвращения или, тем более, факт добровольного заточения здесь, был для меня загадкой. – И почему он не учится в университете?

Эбигейл мягко улыбнулась, качая головой, словно моё недоумение было ей понятно.

– Учится, но дистанционно. Связь с общественностью, кажется… А здесь… – она сделала небольшой жест рукой, указывая на город за окном, – здесь он помогает родителям. Его отец – тот самый новый пастор в нашей церкви, который пытается всё привести в порядок и вдохнуть хоть какую-то жизнь в нашу заброшенную паству. Так что Тэйт почти всё своё время проводит там: помогает с ремонтом, ведёт кружок для подростков, организует какие-то благотворительные раздачи еды и вещей для нуждающихся. Говорят, он сам принял решение не уезжать, для него семья важнее всего.

Она произнесла это с оттенком не то восхищения, не то лёгкой грусти. Как будто его поступок был одновременно и благородным, и немного безумным по меркам этого места, где каждый мечтал сбежать.

– С ним, кстати, связано единственное стоящее событие за последние годы – летний фестиваль у церкви, который он организовал. Было даже почти весело, – добавила она, и в её голосе впервые прозвучала нота настоящей, живой теплоты.

– Вот как… Понятно… – протянула я.

В эти несколько минут, что мы молча ехали, в голове пронеслись обрывочные мысли: Тихий парень, младше, церковь, помощь родителям. Казалось, в нашем городе появился свой собственный святой, свой мученик, добровольно заточивший себя в эти серые стены.

Вскоре мы уже подъезжали к универмагу – тому самому, куда моя мать мечтала устроить меня кассиршей после окончания школы. Ирония судьбы щипнула меня за сердце, но я прогнала её прочь.

Внутри мы взяли две тележки и, словно по давней привычке, пошли рядом, рука об руку, как самые настоящие подружки. Скрип колёс по блестящему полу, яркие полки, запах свежего хлеба из пекарни – всё это отлично отвлекало от плохих мыслей и воспоминаний.

Эбигейл, оживившись, с лёгкостью повела меня за собой, безжалостно сметая с полок всё необходимое. И понеслось: она рассказывала, а я слушала, поглощая истории, как губка. Кто женился, кто развёлся, кто уехал, кто спился, чей бизнес прогорел, а у кого родился третий ребёнок. Местные сплетни, трагедии и мелкие радости – пятилетняя хроника жизни, которую я пропустила.

И я, к своему удивлению, начала отвечать тем же. Сначала осторожно, односложно, а потом и сама, смеясь, рассказала про профессора в университете, который читал лекции в носках разного цвета, про свою первую панику перед серьёзным заказом на перевод, про соседку по общежитию-веганку, которая пыталась накормить меня тофу. Это было странно и непривычно – делиться кусочками своей, отдельной жизни с кем-то отсюда, но, если честно, даже приятно.

Мы загрузили багажник пакетами, и по пути обратно Эбигейл, разгорячённая, рассказывала что-то смешное про попытку местного ферментария сделать сыр из козьего молока, которая закончилась эвакуацией людей. Я смеялась, глядя на дорогу, и поймала себя на мысли, которая всплыла тихо, но настойчиво: «А почему я раньше не дружила с ней?»

Она была умной, ироничной, настоящей. Она не была частью серой массы. Своей внешностью – русые с медовым отливом волосы, собранные в небрежный, но идеальный хвост, открытым лицом с прямым, чуть вздёрнутым носом и пухлыми губами – она напоминала мечту любого баскетболиста. Ту самую девушку из старшей школы, что сходит с обложки журнала или с экрана типичного подросткового сериала: безупречную, солнечную, недосягаемую. Но эту картинку разрушал взгляд её серо-голубых глаз, умных, смотрящих немного насмешливо. В них читалась глубина, незнакомая голливудским стереотипам.

Возможно, всё было бы иначе, если бы тогда, в школе, я разглядела в ней не просто фанатку Джона, а действительно приятную девушку и собеседницу. Но тогда меня спасали только бунт и мысль о побеге. Дружба казалась роскошью, на которую не было ни времени, ни сил.

Я украдкой взглянула на неё. Она жестикулировала, рассказывая очередную историю, и на её лице светились искорки. И я поняла, что эта неожиданная, странная дружба, возникшая на руинах моего прошлого, возможно, единственное хорошее, что подарит мне это место на прощание.

– Так что, ещё раз большое тебе спасибо, что подвезла, – сказала Эбигейл, помогая нести пакеты с продуктами из багажника на крыльцо моего дома. Её пакеты мы уже завезли по дороге, но она с твёрдой намеренностью предложила мне помощь.

Я стояла рядом, опершись на косяк двери, и внезапно осознала странное, непривычное чувство: мне не хотелось, чтобы она уходила. Эта мысль поразила меня. За все годы, что я помнила себя в этом доме, я только и мечтала, чтобы остаться одной, чтобы все просто оставили меня в покое. А теперь… Теперь тишина и одиночество за этой дверью казались не спасением, а наказанием.

– А может… – я начала неуверенно, запинаясь, и мои пальцы нервно переплелись. – Может, ты зайдешь ко мне на днях? Просто так, в гости. После того как я немного приведу дом в порядок. – я произнесла это с такой робкой надеждой, что сама себе удивилась.

Эбигейл замерла с пакетом в руках. Её глаза широко распахнулись от неожиданности, а затем засияли таким тёплым, искренним светом, что стало почти светло вокруг.

– Конечно! – воскликнула она, и в её голосе прозвучал неподдельный, живой восторг, которого, казалось, это место не видело много лет. – Я буду только рада.

Она сделала небольшой шаг вперёд, как будто желая обнять меня, но остановилась, слегка смутившись.

– Просто дай знать, когда будешь готова. Я всегда дома, пока Лиза в детском саду.

Мы ещё минуту постояли в лёгком, но уже не неловком молчании, прежде чем она наконец развернулась, чтобы идти.

– До скорого, Лекси.

– До скорого, Эби.

Я смотрела, как её фигура удаляется по грязной дороге, и чувствовала, как в груди, вопреки всему, разливается странное, согревающее чувство. Впервые за долгие годы дверь в мой дом закрывалась не с чувством облегчения, а с тихой, робкой надеждой, что вскоре она снова откроется – для кого-то другого.

Так и вышло.

Глава 5

Вся следующая неделя превратилась в изматывающее сражение с грязью и призраками прошлого. Я объявила войну каждому углу, каждой пыльной поверхности на первом этаже – а он, к слову, был очень просторным. Прямо напротив входа, в пяти метрах, поднималась лестница наверх, слева сразу открывалось пространство гостиной, а справа угадывался проём на кухню. Именно там, среди старых шкафов и застывшего запаха затхлости, и разворачивалась сегодняшняя битва.

Я вычищала все поверхности, покрытые многолетним налётом жира и пыли, скребла и отмывала каждый сантиметр, выигрывая маленькие битвы: отправляла в мешок треснувшую посуду, оттирала до блеска раковину, покрытую ржавым налётом. А разбор ящиков напоминал археологические раскопки: оттуда выуживались сломанные открывашки, заплесневелые пакеты с крупами, протухшие специи – немые свидетельства медленного угасания.

Гостиная потребовала не меньше усилий. Пыль, копившаяся годами, казалось, не просто лежала на поверхности, а въелась в саму структуру дерева, став его частью. Мне пришлось вооружиться жёсткой щёткой и чистящей пастой, встать на колени и буквально соскребать её сантиметр за сантиметром. Пот тек с меня ручьями, спина ныла, но под слоем грязи проступал рисунок деревянного пола, и это придавало сил. Это уже было не просто мытьё – это было ритуальное очищение.

Ванная и туалет, к счастью, оказались в относительно приемлемом состоянии. Я ограничилась там минимальной уборкой, выбросив старые полотенца, засохшие куски мыла, пустые флаконы и использованную бумагу.

Я решила не трогать личные вещи – не сейчас. Сначала нужно было добиться чистоты и пустоты: выбросить всё лишнее, обнажить стены и пол. Ковыряться в старой памяти не хотелось, особенно когда вечером обещала зайти Эби. Вещи подождут, хаос можно будет усмирить и позже. Сегодня мне хотелось простого тепла от беседы с человеком, который не оценивал меня косым взглядом и не спрашивал о прошлом.

Оставалось совсем немного: вымыть коридор у лестницы и дождаться службу вывоза мусора. Гора чёрных мешков на крыльце уже росла, грозя обрушиться через край, но это уже не имело значения – работа была почти закончена.

Я отжала тряпку в ведре с мыльным раствором, пахнувшим хвоей и химией, и повела ею по полу, смывая последние разводы. С каждым движением жидкость в ёмкости становилась всё темнее. Я была так сильно сосредоточена на этом монотонном действии, что, когда в очередной раз опустила её в ведро, чтобы сполоснуть, оглушительный звонок в дверь заставил меня вздрогнуть всем телом. От неожиданности мокрая ткань выскользнула из рук и шлёпнулась обратно в воду, забрызгав ноги ледяной мыльной жижей.

– Прекрасно… – прошипела я.

Вытирая руки о полотенце и, ворча про себя на службу самовывоза, что так напугала меня, я направилась к двери. Резко открыла её, уже собираясь бросить недовольную реплику, но замерла: на пороге стоял тот, кого я совершенно не ожидала увидеть.

– Здравствуй, Алекса, – произнёс тёплый и мягкий голос, который показался мне самым дружелюбным в мире.

Передо мной был тот самый рыжеволосый парень из церкви. Я замерла на мгновение, застигнутая врасплох его появлением и той уверенностью, с которой он занимал моё крыльцо, словно так и должно было быть.

– Просто Лекси, – поправила я его машинально, ощутив, как к щекам приливает тёплая волна. Сокращение моего имени всегда казалось мне своим, настоящим, в то время как «Алекса» звучало как что-то чужое и официальное.

– Меня зовут Тэйт. Извини, если помешал, – начал он, взгляд его скользил где-то мимо моих глаз. – Мы с отцом собираем помощь для семей из приюта: тёплую одежду, постельное, гигиену… Эбигейл обмолвилась, что ты… ну, разбираешь тут всё. Так вот, если попадётся что-то, что тебе уже не нужно, но ещё может послужить… мы с благодарностью заберём. Только если ты, конечно, не против.

Он говорил мягко, без намёка на давление, и в его словах не было ни капли жалости или снисхождения – только искреннее желание помочь другим и лёгкая надежда.

Ненадолго я зависла… тёплые свитеры, постельное бельё… я пыталась вспомнить, что осталось после моей беспощадной инвентаризации, тем временем как Тэйт смиренно ждал, не настаивая и не давя. Прошло несколько минут молчания, прежде чем я ожила.

– Да, конечно, – наконец выдохнула я, и мои собственные слова прозвучали неожиданно твёрдо. – Я как раз кое-что отложила. И ещё многое предстоит разобрать. Входи, пожалуйста. Только извини за беспорядок. Вернее, за то, что от него осталось.

Я с лёгкой улыбкой отступила, приглашая его войти.

Тэйт переступил порог, и его присутствие мгновенно изменило атмосферу в прихожей. Он казался таким большим и живым в этом вычищенном, но безжизненном пространстве. Парень окинул взглядом блестящий пол и пустые стены, и в его глазах мелькнуло неподдельное восхищение.

– Ты проделала огромную работу.

– Спасибо, – я почувствовала, как по груди разливается тепло. – Это было необходимо. Для душевного спокойствия. Вот здесь, – я махнула рукой в сторону коробок у стены, наконец ловя его взгляд. – Я ещё не всё отсортировала, но есть несколько тёплых вещей и даже постельное бельё… Никто ими не пользовался, они совсем новые.

Мы прошли в гостиную. Я внезапно остро осознала свою внешность – старые шорты, простая майка на тонких растянутых бретельках, растрёпанные волосы. Но взгляд парня не выражал ничего, кроме доброжелательного интереса к вещам.

– Вот они, – я показала на аккуратно сложенные коробки в углу. – Можешь посмотреть, если хочешь.

Он присел на корточки рядом с коробками, и я невольно отметила, как уверенно и в то же время бережно он двигается. Тэйт аккуратно приподнял крышку первой коробки.

– Это же шерстяные пледы, – он провёл рукой по ткани, и его пальцы коснулись её почти с благоговением. – Они такие тёплые. Спасибо… Это значит для них очень много, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучали живые, тёплые нотки, но взгляд его по-прежнему был прикован к пледу, а не ко мне.

– Мне… приятно, что они кому-то пригодятся, – я прошептала, глядя на его склонённую спину и затылок на медные пряди, выбивавшиеся из-под ворота обычного пальто. Сегодня он тоже не был одет в традиционную одежду, но был также облачён в чёрное, на фоне которого его рыжие волосы с веснушками заметно выделялись.

Он поднял на меня взгляд, и наши глаза наконец встретились. В его взгляде читалась какая-то глубокая, тихая серьёзность. Но стоило мне попытаться уловить в нём что-то ещё, он мягко, без резкости, отвёл глаза, словно случайно зацепившись взглядом за что-то за моим плечом.

– Ты делаешь большое дело. Не только для них. И для себя тоже. Не каждый способен так… отпустить, – произнёс он, и слова его снова прозвучали ровно и спокойно, будто прочитаны по невидимому манускрипту. Искренне, но без лишней эмоциональной окраски.

Я просто кивнула, не в силах найти ответ и отвести глаз от него. В этот момент за окном послышался грохот подъезжающего грузовика – теперь это точно была служба вывоза мусора.

– Кажется, мои «сокровища» уезжают, – пошутила я, пытаясь разрядить обстановку.

Тэйт встал, и его рост снова заполнил пространство.

– Мне тоже пора, – сказал он, направляясь к выходу. – Когда всё будет собрано, передай моему отцу. Он с утра до вечера в церкви. Каждый день.

– Хорошо, – ответила я слишком быстро, ловя себя на мысли, что не против бы поговорить ещё, но диалог был исчерпан.

– Хорошего вечера, Алекса, – кивнул он. Его взгляд на мгновение, непроизвольно, скользнул по моей майке, и он, будто поймав себя на этом, смущённо опустил глаза и быстро вышел за дверь.

– Хорошего вечера, Тэйт.

Я осталась стоять в дверях, провожая его взглядом, прислушиваясь к гулу двигателя и глухим ударам мешков, падающих в прицеп. Потом обернулась к коробкам. В душе снова поселилось то самое умиротворение, что и в церкви. Оно обволакивало, манило. А может, именно из-за моего детства оно так отчаянно притягивало? Эта тишина. Эта безопасность.

Закрыв дверь, я снова вернулась к ведру с тряпкой, чтобы продолжить уборку, но тишину, наполненную нежными отголосками недавнего визита, прорезала настойчивая мелодия входящего звонка. На экране вспыхнуло: «Эби».

– Лекси… – её голос прозвучал так тихо и приглушённо, что показалось, будто она говорит из-под земли. В нём не было ни привычной живости, ни лёгкой иронии – только сдавленное напряжение. – Прости, я не смогу сегодня прийти…

В трубке послышался короткий, неровный вздох.

– Что-то случилось?

– Лизе плохо. Кажется, отравилась в саду. Её сейчас… – голос Эбигейл дрогнул и сорвался на шёпот, – её сейчас рвёт. Извини.

Всё тепло, оставленное визитом Тэйта, мгновенно испарилось.

– Тебе помочь? Я могу приехать, отвезти вас к врачу!

– Нет-нет, – она ответила поспешно, почти испуганно. – Всё… Всё под контролем. Джон уже здесь. Просто… прости. Я завтра позвоню.

Не дав мне вставить и слова в ответ, она сбросила вызов. В ушах зазвенели короткие гудки, такие же безжизненные, как её голос.

Я опустила телефон, всё ещё сжимая его в потной ладони. Радостное ожидание вечера сменилось холодной, тошнотворной тревогой. Я смотрела в окно на темнеющее небо и думала о маленькой девочке в жёлтом плащике и её матери, чей голос только что ломался от бессилия. Мои собственные проблемы внезапно показались ничтожными и бесконечно далёкими.

Я ходила по комнате, нервно теребя телефон. Могла ли я им помочь? Была ли я всё ещё слишком чужой, чтобы влазить? Мысль о Лизе – маленькой, хрупкой, такой живой – не давала просто ждать.

Я снова разблокировала телефон, набрала номер Эби и сбросила его до первого гудка. Потом схватила ключи от машины. Я не знала, что им нужно, но могла купить всё, что может понадобиться: лекарства, воду, что-то лёгкое. Я могла просто привезти это и оставить у двери. Не лезть. Не мешать. Но дать понять, что они не одни.