Однажды ты раскаешься

Я выскочила на крыльцо, хлопнув дверью, и бросилась к машине. Мои страхи и сомнения отступили. Прямо сейчас существовала только тёмная дорога, освещённая витрина круглосуточной аптеки и тихий дом, где кому-то было плохо. И я, наконец, могла сделать то, чего никто не сделал для меня в детстве, – просто быть рядом, пусть даже моё присутствие ограничится пакетом на пороге.

Глава 6

На следующее утро я проснулась с непривычно лёгкой головой и странным, почти неприличным чувством покоя. В доме пахло чистотой и свежим кофе – я наконец отмыла застывшую старую кофеварку.

Удивительно, но за эти дни я не только вычистила дом, но и впервые за долгое время выспалась. Сон приходил сразу как награда за изматывающий труд, тяжёлый и без сновидений. Если бы миссис Хиггинс, наша вечно осуждающая соседка, узнала, что я не рыдаю ночами, она бы пришла в ярость. Но факт оставался фактом: я не скорбела.

Я проживала горе не слезами, а тряпкой и потом. Каждый вычищенный сантиметр, каждый выброшенный хлам были актом изгнания. Я не стирала память о матери – я расчищала пространство, чтобы эта память могла наконец дышать, не отравляя всё вокруг.

Конечно, мне не было всё равно. Грусть никуда не делась, она стала похожа на старый шрам – не болела постоянно, но напоминала о себе. Однако сегодня утром привычная тяжесть вины и ответственности уже не давила так, как в первый день. Она стала… терпимой.

Я потянулась, с наслаждением чувствуя лёгкую боль в мышцах – приятное напоминание о проделанной работе. Спальня матери, последнее пристанище хаоса, могла и подождать. Сегодня у меня было слишком хорошее настроение, чтобы портить его этим. В памяти всплыла просьба Тэйта – связаться с его отцом, когда разберу вещи. Мысль о том, что в церкви я скорее всего снова увижу его самого, отозвалась внутри тихим, тёплым волнением. И, конечно, Эби должна была перезвонить.

Пока я стояла на крыльце, закутавшись в старый, невероятно мягкий халат, привезённый из Айовы, и пила кофе, в воздухе витало то особенное предснежное затишье, когда мир замирает.

Я смотрела на этот пейзаж и думала о Рождестве – празднике, который не любила с детства. В нашем доме он никогда не ассоциировался с чудом или волшебством. Это было время громких ссор, разбитых ёлочных игрушек и напряжения, которое висело в воздухе.

Позже, в университете, я научилась относиться к нему иначе – как к простой дате в календаре, паузе между семестрами. Я встречала его с весёлой, шумной соседкой по общежитию, если она никуда не уезжала, или одна, если она отправлялась к родителям. Мы заказывали пиццу, смотрели глупые комедии, и это было… нормально.

Но теперь всё было иначе. Впервые за время после выпуска я не знала, где и с кем мне предстоит встретить Рождество и Новый год. Остаться здесь? Вернуться в свою пустующую съёмную квартиру в Айове? Ни один вариант не вызывал ничего, кроме лёгкой тоски.

Снежинки, которых я ждала, стоя на улице, так и не посыпались. Небо лишь хмурилось ещё суровее, обещая что-то: то ли снег, то ли дождь, то ли просто продолжение декабрьской слякоти. Я сделала последний глоток остывшего кофе и, почувствовав, как лёгкая дрожь пробегает по телу, зашла внутрь.

Сегодня я позволила себе небольшую передышку, устроившись на диване с ноутбуком на коленях. Домашний Wi-Fi, после его оплаты, конечно же, к моему удивлению, работал исправно. На почте висело несколько заказов, и я выбрала самый объёмный и прилично оплачиваемый – перевод современного романа. Погружение в чужие слова, в ритм другого языка, было лучшей терапией. Я так увлеклась, подбирая идеальные эквиваленты и вживаясь в стиль автора, что не заметила, как наступил вечер. Лишь затекшие мышцы в спине и ягодицах давали о себе знать так же сильно, как урчащий живот. С тяжёлым вздохом я отложила ноутбук и направилась на кухню, решив приготовить себе что-то, напоминающее нормальный ужин.

Пока я доставала из холодильника остатки овощей, а из шкафчика – купленную мной пачку макарон, память невольно возвращала меня в прошлое. Всплыло не просто воспоминание, а целый срез жизни – одно из тех отвратительных, липких воспоминаний, которые, казалось, намертво въелись в стены этого дома.

После смерти отца здесь кончилась не просто еда. Кончилась сама идея заботы, распорядка, нормальной жизни. Холодильник опустел и покрылся изнутри мерзловатой слизью, а его дверца стала открываться всё реже. Еду для матери окончательно заменил алкоголь – от дешёвого пива до чего-то крепкого, мутного и отвратительно пахнущего, что она приносила в бутылках без этикеток.

Мой голод её, кажется, не волновал. Впрочем, как и я сама. Поэтому один вечер врезался в память особенно ярко.

Мне было тринадцать. Я сидела на кухне и пыталась делать уроки. В воздухе, как сейчас помню, висел тяжёлый запах перегара. Я не ела два дня и была так голодна, что у меня сводило живот, и я, заикнувшись, спросила: «Мама, когда мы будем есть?»

Она медленно повернулась ко мне. Её глаза были стеклянными, пустыми. Секунду она молчала, а потом её лицо исказила такая гримаса бешенства, что я инстинктивно вжалась в стул.

– Есть? – её голос был хриплым, ядовитым шепотом. – Ты хочешь есть? Я тут с ума схожу от горя, а ты про еду думаешь!

Она резко встала и подошла ко мне вплотную. Запах перегара был таким удушающим, что я постаралась как можно скорее встать и отпрянуть от неё к стене.

– Тебе тринадцать, Алекса! Иди и подработай! Универмаг, заправка – куда угодно! Ты должна заботиться обо мне сейчас! Это твой долг! Я в трауре, понимаешь? В трауре!

Она кричала это мне в лицо, а потом схватила с полки первую попавшуюся банку с маринованными огурцами – ту самую, что принесла миссис Хиггинс, – и швырнула её в стену рядом с моей головой. Стекло разбилось с оглушительным треском, а рассол и куски огурцов брызнули на меня, на обои, на мои учебники. Я зажмурилась, чувствуя, как по щеке течёт что-то холодное и солёное – то ли рассол, то ли слёзы.

– Вот твоя еда! – просипела она, вся трясясь от ненависти. – Ешь!

Она пила и при отце, конечно. Но он умел её укротить. Одной фразой, одним взглядом он мог остановить надвигающуюся бурю. А когда его не стало, её не просто понесло течением. Она сама превратилась в бурю – слепую, разрушительную, сметающую всё на своём пути. И в самые тяжёлые ночи, когда её накрывало с особой силой, она находила причину всех своих бед. Во мне.

«Это из-за тебя он так много работал!» – её голос дребезжал, как натянутая струна. – «Это ты его в могилу свела! Ты его добила!»

Неважно, что он погиб из-за сорвавшейся балки на стройке. Ей нужен был виноватый. И этим виноватым была я.

Я стояла, опершись о кухонный стол, и смотрела в одну точку, чувствуя во рту привкус той самой горечи – от страха, от голода, от унижения.

Резкий, настойчивый звонок в дверь заставил меня вздрогнуть и вырваться из оков памяти. Сердце ёкнуло. Кто это мог быть? Эби? Тэйт?.. Или, не дай Бог, миссис Хиггинс, пришедшая проверить, не танцую ли я на костях матери?

И всё же я надеялась, что это Эби, которая наконец-то вышла на связь. Но когда я открыла дверь, то остолбенела. Сейчас я бы обрадовалась даже своей сварливой соседке, но на пороге была не она.

Высокая, грузная фигура заслоняла весь проход. Старая косуха, потёртая толстовка. А главное – лицо и руки, сплошь покрытые татуировками. Не яркими картинками, а какими-то тёмными, мутными символами, переплетениями линий и теней, смысл которых был мне непонятен и оттого ещё более пугающим. Они делали его огрубевшее лицо ещё мрачнее, а холодные, колючие глаза казались единственными живыми пятнами в этой паутине из чернил. И та самая ухмылка – кривая, самоуверенная, знающая себе цену. Ухмылка, которая возвращала меня прямиком в самые тёмные уголки школьных коридоров, в те моменты, когда я старалась стать невидимкой.

Я молилась, чтобы наши пути никогда больше не пересекались. Но, видимо, пути Господни неисповедимы, раз я оказалась здесь – в этом проклятом городе, где сплетни разлетаются быстрее, чем мухи на падаль. А он стоял на моём крыльце.

– Шон? – выдохнула я испуганным шёпотом.

Его ухмылка растянулась ещё шире, обнажая желтоватые зубы. В его глазах читалось не просто узнавание, а удовольствие охотника, нашедшего свою добычу после долгих поисков.

– Лекси-Лекси… – протянул он, и моё имя на его языке звучало как грязное ругательство. – По нашему захолустью слух пошёл, а я не поверил. Думаю, не может быть. Лекси, которая сбежала в большой город, вернулась в нашу дыру? Решил сам проверить. И вот ты здесь…

Внутри всё оборвалось и упало. Сердце заколотилось где-то в горле, вышибая воздух короткими, бесполезными вздохами. Этот голос, этот взгляд – они были частью тех кошмаров, что преследовали меня все эти годы. По спине пробежали мурашки, а ладони стали влажными. Я инстинктивно сделала шаг назад, в глубь прихожей, желая захлопнуть дверь, но его ботинок уже непроизвольно упёрся в торец, блокируя её.

– Надолго приехала?

– Ненадолго, – выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он звучал тонко и испуганно, точно у затравленного зверька.

– Ненадолго? – Его лицо на мгновение застыло, а затем уголки губ плавно, почти лениво, опустились в плохо скрываемую насмешку. – А я уж обрадовался. Думал, старые времена вспомним. Не хочешь пригласить меня внутрь? Выпить за встречу? – Его взгляд скользнул за мою спину, вглубь дома, с откровенным, хищным любопытством.

Мысль о том, чтобы впустить его сюда, в моё только что отвоёванное безопасное пространство, вызывала приступ тошноты. Этот дом пережил слишком много боли, чтобы впустить в себя её новое воплощение.

– Я не одна, – солгала я, цепляясь за первую же пришедшую в голову отговорку. Голос задрожал, выдавая меня с головой. – Я жду гостей. С минуты на минуту.

Шон медленно, насмешливо покачал головой, его глаза сузились до щелочек.

– Да ну? – произнёс он с притворным сожалением, но в тоне слышалась непоколебимая уверенность, что он меня раскусил.

– Ну да.

Мы оба вздрогнули и резко обернулись на звук.

На дорожке, ведущей к дому, стояла Эбигейл. В руках она держала большой поднос, завёрнутый в блестящую алюминиевую фольгу, а её прямой взгляд на Шона был твёрдым и холодным.

– Я и есть тот гость, – сказала она ровным, не допускающим возражений тоном. – Мы с Лекси как раз собирались поужинать. Что-то нужно, Шон?

Он опешил. Ухмылка сползла с лица, сменившись растерянностью, а затем – быстро темнеющей злостью. Он явно не рассчитывал на свидетелей. Его глаза метались между моим испуганным лицом и её спокойным, будто оценивая новый расклад.

Эби, не дожидаясь ответа, уверенно поднялась на крыльцо, буквально вклинившись между нами. Она слегка толкнула подносом в его грудь, заставив отступить на шаг, и прошла в прихожую, оставив за собой тёплый, уютный запах еды.

– Входи и закрывай дверь, Лекси. Сквозняк, – бросила она через плечо. – А тебе, Шон, хорошего вечера.

Она произнесла это как непреложный факт, прощание, не требующее ответа. Я молниеносно отступила назад, и дверь с глухим щелчком захлопнулась прямо перед носом ошеломлённого Шона, отрезав меня от его мерзкой ухмылки.

Я прислонилась спиной к прохладному дереву, сердце колотилось о рёбра, колени дрожали. Снаружи несколько секунд царила тишина, а затем послышались тяжёлые, удаляющиеся шаги по гравию.

Опасность миновала. На этот раз.

– Лекси? – голос Эби прозвучал тихо, но чётко. – Ты в порядке?

Я сделала глубокий, прерывистый вдох и оттолкнулась от двери, принуждая себя выпрямиться. Дрожь в коленях всё ещё не прошла.

– Да, – мой голос прозвучал сипло. – Просто… не ожидала его увидеть.

Я повернулась и увидела Эби, стоящую посреди моей вычищенной кухни. Она сняла пальто и повесила его на вешалку у двери с какой-то почти домашней непринужденностью, как будто делала это каждый день. В её взгляде не было жалости – только твёрдое, понимающее сочувствие.

– Если честно, я никогда не понимала, почему ты с ним встречалась, – сказала она без осуждения, просто констатируя факт. – Он же… мерзкий…

Она сняла фольгу с подноса, и кухня мгновенно наполнилась божественным ароматом: томлёное мясо с травами, поджаристый картофель и что-то сладкое. Под ней лежала румяная, запечённая с розмарином курица, золотистые картофельные дольки и даже горсть свежего салата.

– Ты права, – ответила я, подходя ближе.

«Но это было вынужденной мерой», – подумала я про себя, но выкладывать вот так сразу всё однокласснице не стала. Вместо этого убрала на место неиспользованные макароны и овощи и достала тарелки.

– Кажется, ты собиралась готовить, а я помешала. Просто хотела сказать спасибо за лекарства, – произнесла она, разрезая курицу. – Это было очень мило. И неожиданно.

Я не могла ответить. Ком в горле душил. После ледяного ужаса, что принёс с собой Шон, так просто переключиться на бытовой разговор не получалось.

– Эби… – прошептала я, и голос предательски дрогнул. – Спасибо. Ты появилась так вовремя.

Она мягко улыбнулась, сервируя блюда.

– Как Лиза? – спросила я, наполняя стаканы водой. – Всё в порядке?

Эби вздохнула с облегчением.

– Да, слава Богу, уже всё в порядке. Это было лёгкое пищевое отравление.

Она ненадолго замолчала, аккуратно раскладывая картофель по тарелкам.

– Хорошо, что Джон был дома. Он вечно в командировках. Повезло, что в этот раз задержался. Не знаю, что бы я без него делала.

– Командировки? – уточнила я, подавая ей тарелку. – А где он работает?

Эбигейл подняла на меня взгляд, и в её глазах промелькнуло что-то сложное, почти неуловимое.

– На стройке. – Она произнесла это просто, но я почувствовала, как воздух вокруг нас на мгновение застыл. – В той же компании, где работал твой отец.

Она посмотрела на меня, словно проверяя реакцию. Я замерла с вилкой в руке. Мир словно накренился. Та самая стройка, с которой он не вернулся.

– О, – выдавила я. Ком снова встал в горле, аппетит мгновенно исчез. – Я… не знала.

– Да… – Эбигейл отвела взгляд, снова принявшись за еду, но теперь её движения были менее уверенными. – Он там уже давно. Устроился сразу после школы. Теперь они строят новые многоэтажные дома в соседних городах, поэтому он часто остается там, чтобы не расходовать каждый день бензин. Говорит, коллектив хороший, люди… проверенные. – она сделала паузу, и в тишине кухни было слышно, как тикают часы. – Иногда он рассказывает про твоего отца. Говорит, все его уважали. Что он был хорошим человеком.

Она произнесла это тихо, почти осторожно, как будто боялась задеть что-то больное. Но в её словах не было ничего, кроме искренности. Это было странно. Горько. И в то же время… как-то по-новому связывало меня с этим домом, с этими людьми. Больше не только через боль и потерю, а через память, которую хранили другие.

– По телефону мне показался твой голос очень обеспокоенным, – осторожно поменяла тему я, откладывая вилку. – Как будто… дело было не только в Лизе. Надеюсь, всё в порядке?

Эбигейл вздохнула, отодвинула тарелку и облокотилась на стол. Плечи её слегка поникли.

– Знаешь, когда болен твой ребёнок, ты и правда сходишь с ума. Хочешь помочь, забрать всю боль себе. Наверное, поэтому я так звучала, – она провела рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталость, что стало ясно – дело не только в одном вечере. Но углубляться она явно не хотела. Вместо этого она посмотрела на меня, и в её глазах загорелся лёгкий, почти девичий огонёк любопытства.

– Ладно, хватит о моих проблемах, – она махнула рукой, делая вид, что смахивает с себя тяжёлые мысли. – Давай о чём-нибудь хорошем. – она наколола кусочек курицы. – Расскажи про Айову. Признавайся, – она прищурилась, – там хоть кто-то есть нормальный? Или все местные парни только и делают, что кукурузу выращивают?

Я фыркнула, пойманная врасплох. После всего, что пережила за день, этот простой вопрос прозвучал почти сюрреалистично.

– Правда хочешь знать? – улыбнулась я в ответ, чувствуя, как напряжение спадает.

– Конечно! – она подперла подбородок рукой, всем видом настраиваясь на сплетни. – Мне тут, кроме Джона да пары его друзей со стройки, не на кого смотреть. Надо же послушать, как люди живут.

– Ну… – я откинулась на спинку стула, на мгновение задумавшись. – Парни в Айове… они другие. Более… спокойные, что ли. Многие и правда с ферм, или их семьи связаны с сельским хозяйством. Они практичные, надежные. Знаешь, могут и машину починить, и ужин приготовить, и про квантовую физику поддержать разговор, если надо.

Я помолчала, глядя на свой почти пустой стакан.

– А насчёт «кого-то»… – пожала плечами, – нет, сейчас никого. Были попытки, конечно. Например, один парень с факультета журналистики, помешанный на Хемингуэе. Вечно ходил в свитере с оленями и говорил о «суровой мужской правде». На втором свидании попытался научить меня пить виски как он – «как настоящие мужики». Закончилось тем, что я отвезла его домой, а он всю дорогу пел гимн штата. Больше я ему не отвечала.

Эбигейл залилась звонким, искренним смехом.

– Боже, Лекс, это же просто прекрасно! – выдохнула она, вытирая слезу. – А здесь-то ты Шона выбрала для контраста, что ли?

Мы обе рассмеялись, и этот смех разрядил остатки напряжения, витавшего в воздухе. Впервые за этот долгий, эмоционально выматывающий день в доме стало по-настоящему тепло и уютно. И ненадолго показалось, что все проблемы – и мои, и Эби – где-то очень далеко.

Но когда одноклассница ушла, а я, измотанная, провалилась в сон, меня ждала моя личная ловушка. Видимо, внезапное появление Шона на пороге что-то сорвало с предохранителя внутри меня. Кошмар, прерванный в первую ночь, вернулся, чтобы продолжиться с того самого места, где он оборвался.

Язык прилип к пересохшему нёбу, став безжизненным куском плоти. Голос исчез – не просто пропал, а будто его вырвали с корнем, оставив после себя пустоту и беззвучный крик.

«Что я здесь делаю? Зачем я здесь стою? Почему не кричу, не убегаю?»

Эти вопросы, острые, как осколки стекла, разрывали сознание на части. Но объятия Шона – железные, неумолимые – были сильнее. Он стоял сзади, его грудь прижималась к моей спине, а дыхание обжигало шею. Его рука лежала на моих бёдрах, пальцы двигались лениво, бесцеремонно, заявляя свои права. Это был не жест желания. Это был жест собственности. Владения.

А вокруг, как саундтрек к моему унижению, гремело одно и то же, пронзительное и звериное: «БЕЙ! БЕЙ! БЕЙ!»

Пять лет. Пять долгих лет я вычёркивала этот отрезок из своей биографии, стирала его, пока он не превратился в бесформенное пятно страха без деталей и лиц. Мне казалось, я добилась своего – я забыла и жила дальше.

Но сейчас моё же сознание предательски решило вернуть долг. Во сне, где я была беззащитна, оно обрушило на меня всю правду, которую я так старалась похоронить. И, не дойдя до самой страшной части, до того, что я запретила себе помнить, мой разум рванул поводья, отшатнулся от пропасти, в которую сам же меня и толкал, оставив в холодном поту с обрывком ужасной истины.

Сон оборвался на самом пике, и я проснулась. Не плавно, не сонно, а рывком, с одышкой. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими, частыми ударами в висках.

Я сидела на диване в полной темноте гостиной. Дрожащей рукой я провела по лицу, стирая холодный пот, и лишь тогда ощутила на щеках влагу. Слёзы текли сами, будто тело выплакивало то, чего не мог выразить разум.

Я была одна. Совершенно одна. И в этой тишине скрывалась угроза куда глубже, чем та, что стучалась в дверь. Потому что самый беспощадный враг пришёл не извне. Он обитал во мне. И от собственного сознания нельзя было спрятаться, даже захлопнув все двери на свете.

Глава 7

Мне ничего не оставалось. как эту ночь тоже посвятить уборке. Откладывать больше не было смысла. Нужно было разгрести последнюю комнату – материнскую спальню. Логово. Святая святых всех кошмаров, что витали в этом доме.

Пока я вытирала пыль с туалетного столика, до меня вдруг дошло: здесь не было ничего: ни баночек с кремом, ни следов косметики, ни единой коробочки с украшениями. Лишь пузырёк старого парфюма, который давно испортился и теперь пах как-то очень специфически. Вещей отца тоже почти не осталось. Видимо, мать продавала их за бутылку, одну за другой, пока почти ничего не осталось.

Но кое-что она всё же, к моему большому удивлению, пощадила.

В шкафу, в самом низу, стоял старый проигрыватель. Опустившись на колени и смахнув толстый слой пыли, я открыла крышку. Внутри, на вращающемся диске, всё ещё лежала пластинка. Рядом, в специальном отсеке, аккуратной стопкой стояли другие – в потёртых конвертах.

Это была единственная вещь, которую я очень хотела забрать с собой. Любовь к музыке – вот что досталось мне от отца. Я бережно подняла проигрыватель, ощутив его вес, и отнесла вниз, в гостиную, поставив у кресла на пол. Затем вернулась за пластинками и разложила их рядом, как раскладывают пасьянс. Когда я закончу наверху, я обязательно вернусь к нему. С этой мыслью и новыми силами я взялась за уборку.

Спустя несколько часов спальня, наконец, преобразилась: пыль исчезла, поверхности блестели, а воздух стал свежим и холодным из-за распахнутого окна. За его стеклом уже разливался рассвет, окрашивающий небо в бледные оттенки сизого и персикового.

Из материнских вещей мало что можно было отдать на благотворительность. Лишь новое, так и оставшееся в упаковке постельное белье да несколько кардиганов, которые выглядели плюс-минус добротно. Всё уместилось в две небольшие коробки, которые теперь стояли внизу, в гостиной. Дело было сделано, оставалось лишь встретиться с Тэйтом и обрадовать его новостями.

Я присела на корточки, заклеивая коробки скотчем и думая совершенно не о том. После нашей последней встречи в памяти то и дело всплывало его спокойное лицо, а в голове звучал ровный, глубокий голос. Рядом с ним суета в душе стихала, и наступала странная, непривычная тишина – не пустая, а наполненная миром. Может, потому что в нём есть какая-то тихая, непоколебимая уверенность? Или он и правда намного ближе к Богу, чем я, и часть этого спокойствия просто перетекает на окружающих? Не знаю. Но мысль о том, что эти коробки с вещами будут поводом увидеть его снова, заставляла почему-то улыбаться.

Откусывая очередной кусок скотча, я заметила за окном, сквозь тюль, движение. Воскресенье. Тёмные силуэты, плывущие по промёрзшей улице в такт колокольному звону, уже торопились на утреннюю службу, несмотря на ранний рассвет.

Лента скотча замерла в моих руках, а внутри начало всё гореть. Они шли к Богу? Или просто отбывали повинность? Если бы в их сердцах была хоть крупица веры, разве они могли бы годами равнодушно проходить мимо нашего дома? Разве она не должна была заставить их хотя бы постучаться? Спросить, не нужна ли помощь? Нет. Им было проще молиться о спасении своей души, отводя глаза от чужой боли.

Я с силой откусила кусок скотча, но резкий звук не смог отогнать эти мысли. Может, я несправедлива? Может, они пытались – хотя бы раз, давно, а мать захлопнула дверь перед самым носом? Или просто им было удобнее верить, что всё происходящее здесь – это наказание за какие-то грехи, а не трагедия, в которую можно было вмешаться? Я не знала. А они всё так же шли мимо, как все эти годы.

Я не сомневалась, что Тэйт сейчас там, на службе, рядом с отцом. Но мысль о том, чтобы пройти сквозь осуждающие взгляды соседей, заставляла меня внутренне сжиматься. Странно, что он не дал мне свой номер, чтобы я могла просто написать или позвонить, а не идти в святая святых. Да и я сама не догадалась – или, может быть, не осмелилась – его попросить.

В моей голове сформировался план: я решила переждать – позавтракать, дождаться, когда церковь опустеет, и уже тогда спокойно отправиться туда.

Рассвет уже полностью разлился по комнате холодным светом. Потянувшись и ощутив приятную усталость в мышцах, я побрела на кухню за кофе. Говорят, кофеин бодрит, но на меня он подействовал с точностью до наоборот. После крепкого напитка я так хорошо устроилась на диванчике, что не заметила, как уснула, а когда открыла глаза, то на мгновение почувствовала себя потерянной.

Золотистый свет за окном был таким же нежным, как ранним утром, и я подумала, что проспала всего пару часов. Но настороженная тишина за стеклом говорила об обратном. В сердце появилась тревога. Я резко поднялась с дивана и потянулась за телефоном, на экране которого было без четверти четыре. Я проспала почти целый день. За окном на смену рассвету приходил закат, а это значит, что служба давно закончилась, а люди разошлись по домам. Утренний план рухнул, так и не успев воплотиться.