Гамельнский крысолов. Лабиринты воспоминаний

«Я не знаю как! Ничего я нигде не хватал, я не специально, фрау Лиззи, простите меня, я не специально!», – Ирвин расплакался. Он думал о том, как себя чувствует в это время Алекто, если он почти как плоть и кровь самого Ирвина. Дракон же в это мгновение вспыхивал и мрачнел, как будто ему досадно за свое существование и на минуту Ирвину показалось, что Алекто уменьшался в своих размерах.

Лиззи зашла в дом растерянная, потом вновь вышла и пригласила Ирвина скорее войти и поговорить внутри. Мальчик поступил так, как было велено.

– Неужели ты думаешь, что мы сможем оставить это существо под крышей нашего дома? Ты должен немедленно избавиться от… от этой злостной ящерицы. А вдруг он нападет на моих детей? На крошку Берту? Ты понимаешь, насколько это опасно? Да это же черная магия!

«Я не учился черной магии! Не знаю я, как его расколдовать обратно!»

Вечер прошел также прискорбно, как и весь предшествующий ему день. Ирвин сидел у окна и ждал своего приговора, смотря в темноту, которая поглотила блеск снега на ночь. Его даже больше интересовала участь Алекто. Он к нему не привязался, но все-таки он дал имя дракону, хотел оставить маленький огонек при себе, в конце концов тот его защитил, когда другие не стали.

Все ждали прихода герра Эда, главы семьи, чтобы решить, что делать с возникшим казусом. Алекто также ждал, но на улице, Лиззи отказалась впускать его в дом, ограничив свой ответ тем, что он из огня и навряд ли замерзнет, чтобы Ирвин не беспокоился о животине из черной магии. На мальчика она смотрела с подозрением и опаской, капель любви, что она давала ранее Ирвину не было больше в ее глазах, лишь сомнения.

Когда Эд вернулся, ближе к полуночи, Ирвин сидел на кровати в комнате Эда и Лиззи, потому что тетя не разрешила ему разговаривать с остальными детьми. Мальчику не спалось, его тревожило то, что вскоре могло произойти и он настоятельно решил подслушать разговор дяди и тети с лестницы, когда придет время.

Ирвин, помимо прочего, прекрасно понимал, что герр Эдвард ему не родственники и фрау Елизавета также, но он привык их так называть, потому что Лиззи обещала заменить ему семью. Наверное, она хотела восполнить утраченное Ирвином и не причинять ему больший вред, чем его родители, поэтому была настроена к соседскому мальчику-сироте благосклонно.

Фрау Лиззи рассказала о случившемся и свои остережения мужу. Герр Эд, как и ожидалось, совершенно не был в восторге, он злился и шумел так, что даже самый младший ребенок семьи проснулся и разбудил оставшихся своим плачем. Тогда возникла долгая пауза в разговоре двух взрослых. Можно было подумать, что они мрачно переглядывались, сидя за столом кухни. Ирвин, не шумя, слушал в щелочку двери все, что происходило в другой части дома, боясь выйти к лестнице, как маленький птенец, затаившийся от хищников и ожидавший прилета своих сородичей.

– Я боюсь за наших детей, – шептала фрау Лиззи на кухне.

– А я тебя сразу предупреждал, что из этого ничего хорошего не выйдет.

– Значит мы поступим так, как ты предлагал до того, как мы его забрали к себе? Ты думаешь это справедливо по отношению к нему? Он одинок…

– В этом и дело, Лиз, он сирота, а мы не обязаны его опекать, мы даже не были друзьями с его сумасбродными родителями.

Ирвин понимал, что этот разговор ему не сулит ничего хорошего. Для него, как казалось на тот момент, оставался лишь один вариант – бежать и позаботиться о себе самому.

«Сейчас нет смысла уходить, ведь сейчас темно, ночь. С ним ничего не будут решать сию минуту, ночью люди спят», – но Ирвина преследовало неприятное волнение, будто, если он дождется утра, то будет уже поздно бежать.

Ирвин соскочил и унесся в комнату детей, максимально тихо, как это только позволяли половицы дома. Он вытащил крепкую кожаную сумку, что досталась ему со времен, к которым память его не могла вернуть. Мальчик собрал туда несколько пожитков, но фонарь, к сожалению, не нашел. В окне светилась струя огня, Алекто наблюдал за действиями мальчика. Возможно, огня от него хватит на освещение пути.

Проснувшиеся дети не понимали, что делает Ирвин, поэтому молча лежали в кровати и пытались уснуть, постоянно одергивая шерстяное одеяло ручками и ножками, свирепо смотря на обузу, что мешала уснуть. Самые старшие заподозрили что-то в попытках Ирвина уложить вещи в свою сумку, но отца семейства не звали, только исподтишка наблюдали.

Проскользнув на первый этаж, Ирвин спрятался в кладовой, которой пользовались лишь в дни уборки всего дома и сарая. Он дождался момента, пока глава семьи отправится наверх, а Лиззи подметая пол, будет убаюкивать малышку Берту, что она забрала из комнаты, в которой спали дети до того, как Ирвин пробрался в нее. По всем ощущениям Эд изначально наведался в комнату детей, это дало пару лишних минут, чтобы выскочить из дома. Дверь Ирвин открыл легко и Лиззи ничего не услышала, разве что могла подслушать разбухшее от страха сердце Ирвина. Однако после того, как мальчик вышел, дверь от сильного ветра с превеликой силой захлопнулась и это-то уж наверняка заметил даже дядя.

Не то, чтобы сердце ушло в пятки, в тот момент у Ирвина, но также и прилив сил, энтузиазма и желания бежать. Но он помчался через двор к забору и калитке, открыл, выбежал, а за ним по сугробам не малого размера дракон, так что можно было легко увидеть куда мальчишка направлялся среди бугров снега и темных теней стволов. Но в Алекто были и плюсы – он все же отлично заменял фонарь.

Убегая, Ирвин слышал, как дядя Эд торопится нагнать мальчика. В лед превращалась каждая теплая жилка под кожей. Быть пойманным неприятно, когда ты так нуждаешься в побеге.

– Ирвин! – кричал герр Эд, который стал понемногу сокращать расстояние между ним самим и Ирвином. Мальчик даже в мысли не брал, что его сдает своим сиянием Алекто, он просто несся к свободе, к новому, к миру, в котором он сам будет решать, что с ним будет происходить.

Но мысли чем будет питаться Ирвин и куда пойдет не охватывали ум почти восьмилетнего мальчика. Что было плачевно, ведь даже на завтрак он не взял себе ничего из погреба дома Эда и Лиззи.

В ближайшем сарае Ирвину удалось спрятаться, но он видел запыхавшегося дядю и расслабился, лишь тогда, когда тот прошел мимо. Алекто снизил свое свечение, которое очевидно отлично ему поддавалось, настолько, что мальчик был незаметен. Отдышка беглецов была тяжелой и громкой, но они притаились. Подражал ли Алекто дыханию Ирвина или действительно имел все органы дыхания, чтобы чувствовать кислород не только как огонек на коже ящерицы – было загадкой.

Спустя полчаса или час, Ирвин плохо разбирался во времени, они вылезли из тусклого укрытия. Ночь тяжелая и темная. Осторожными шагами мальчик и его дракон пробирались по заснеженной дороге, которую еще не успели вытоптать жители деревни. Алекто слегка прибавил сияние огня на своем теле и был похож на залитый неполностью водой костер.

Пару шагов – остановиться, прислушаться. И так снова, пробираясь тихо-тихо, чтобы никто не заметил. Валяная шапка давила на уши и было плохо слышно даже вой ветра.

Пару шагов – остановиться, прислушаться.

Пару шагов. Дерево рядом, как будто зашевелилось. Ирвин плохо разглядел, что это могло бы быть и решил слегка ускориться. И вдруг Ирвин почувствовал, как кто-то хватает его всеми пальцами за шею и плечи и тащит на себя. Сопротивляться не получается, лишь повалить противника на спину и упасть на него. Потом краем глаза заметно, что на дракона кто-то выливает бочонок воды и накрывает им сверху, стараясь подпереть чем-то со стороны снега. Бочонок из-за влажности не загорается – дымится.

На шею давят слишком сильно, и Ирвин теряет сознание. Алекто прекращает светиться и потухает.

Сновидения

Прохладный и дождливый день. Женщина мешает тесто голыми руками на потрепанном столе. Уставшая, седая женщина, с выпавшими прядками из большой косы. Ее лицо было задумчивым и с морщинами, но не старым. Кажется, еще совсем недавно это женщина была красивой юной девушкой.

Женщина обернулась и посмотрела мне в глаза, увидев, что я наблюдаю за ней, улыбнулась. Я застеснялся и отвернулся. Вижу девочку, ее глазки похожи на глаза женщины, которая с сосредоточием мешала тесто. Наверное, ее дочь. Девочка поглядывает в окно и начинает плакать.

***

Дует сильный ветер. Эта же седая женщина несет на руках укутанную в простыни девочку, похоже малышка без сознания. Я бреду, запинаясь о собственные ноги за ними. Сзади нас подгоняет какой-то мужчина средних лет. Он тоже на что-то оборачивается, но только как-то нервно.

Мне страшно. Становится холоднее.

***

Первые дни жизни с соседкой и ее большой семьей были тяжелыми. Кажется, герру Эду я не нравлюсь, но фрау Лиззи относится ко мне с теплом. Жаль я не могу отплатить тем же.

В деревне все считают меня сумасшедшим, местные дети относятся с пренебрежением, хотя я даже не понимаю, чем заслужил такое.

С Лиам мне удалось подружиться, она всегда была милой, хотя, конечно, она с трудом понимает, что я хочу ей сказать, когда не внушаю. Но мы с ней вместе помогаем фрау Лиззи с делами по дому.

Однажды мы играли с Лиам и Рандой около колодца. Я бежал за девочками в надежде забрать флажок, но Эдмунду это не понравилось. Так что в последствии мне пришлось убегать самому. В итоге мальчик меня догнал и угрожал скинуть в колодец, если я еще хоть раз пристану к его сестрам. Я до сих пор не понял, что сделал не так.

***

Теплым августовским днем я чувствовал себя лучше некуда, это был один из тех дней, когда я мог насладиться детством, которого меня почти лишили. Я чувствовал солнце на руках, шеи и лице, на босых ногах. Оно припекало, дул теплый ветер обхватывая меня и обнимая. Лиам рядом раскапывала ямку, в которую хотела посадить цветок.

Хруст яблока на зубах, запах уходящего лета. Это было настоящее наслаждение следить за уходящим солнцем, которое пряталось за деревянными косыми домишками моей деревни.

***

Наступила зима, меня обули и одели в ношеную, старую одежду Эдмунда. Ему было все равно, Ранда смеялась надо мной и только Лиам нравилось, как меня одели.

Вчетвером мы вышли играть с только что выпавшим мокрым снегом. Я старался держаться рядом с Лиам. За территорией снежного забора, который огораживал дом Лиззи и Эда была дорога, ведущая к соседским домам. Эдмунд убежал к своим друзьям сразу после того, как мы вышли за забор. Ранде не нравилось, что я прицепился к ней с сестрой и ходил за ними по всюду, как безмолвный призрак.

Ранда почти всегда старалась настроить Лиам против меня, как и других ребят. Хоть я и не хотел ничего говорить ей, тем не менее я слышал, какие слухи пускала обо мне эта злая девочка. Я злился, но вида не показывал. Я все же должен ценить то, что фрау Лиззи меня приютила. Поэтому я чувствую только досаду…

Глава 3

Ирвин быстро очнулся. Остался неприятный осадок от снов, который он сразу выкинул из головы прочь. Всю ночь и раннее утро мальчик находился под строжайшим наблюдением, ему нельзя было ни на секунду оставаться без присмотра до тех пор, пока за ним не явились.

Ирвина за шкирку спустили на первый этаж познакомиться с только что прибывшей женщиной и пономарем местной церквушки. Мальчик не знал, что из себя представляют эти люди и лишь когда-то давно видел человека в подобных одеяниях. Женщина была с ног до головы покрыта в черное, поверх волос лежал капюшон, обрамленный белой тканью по краю. Платье было в пол и вот-вот, казалось, будет волочиться за ногами не молодой фрау.

На женщине был апостольник, но Ирвин понятия не имел, как называются вещи, что носила пришедшая. Впрочем, он понятия не имел и что это монахиня. Мальчик оглядывался по сторонам, ища разочарованным взглядом нового друга, единственного, кто был сейчас на его стороне. На глаза попалась мокрая бочка, которой накрыли Алекто. В этот же момент Ирвин извернулся из рук Эда и кинулся напрямик к желаемой цели – ему хотелось убедиться, что дракон не исчез, что он все такой же существенный, как и неприятная дама, что стояла на пороге дома и настойчиво отказывалась войти.

Ирвин решительно стаскивал мокрые поленья и кирпичи с бочки, пока его пытался оттащить дядя и старик, бивший в колокола церкви ежедневно. Вообще в доме было несколько многовато народу, особенно для четырех часов утра. Сестры Лиам и Ранда – похожие на мать девочки, они не спали, а следили, сидя на ступенях, что будет происходить с Ирвином. На их лицах было заметно замешательство, даже слезы – стекающие по щеке Лиамы, средней из сестер. Здесь же был и Эдмунд, брат этих невинных созданий, однако он не был таким же как сестры. Он был грозен, самый старший из детей герра Эда. Эдмунд ненавидел Ирвина за его беспомощность и навязчивость или за то, что тот отнимал драгоценное время его родителей.

Эд и старик оттащили Ирвина, но тот успел ногой вскрыть бочку. Алекто выпрыгнул наружу и молниеносно прополз к герру Эду и укусил его за руку, развернувшись к старику успел лишь разинуть рот, как резко замер. В самом прямом смысле слова, он застыл ровно на лету, не шевелил даже зрачками. Ирвин испугался и не смог заметить, что рука монахини была поднята как раз в направлении дракона. Женщина начала сжимать ладонь в кулак, но у нее не выходило завершить движение, словно в руках держала затвердевшую глину. Лицо ее начало сжиматься в гримасе в след пальцам, она очевидно прикладывала не мало сил. Алекто в этот миг похрустывал как засохшее полено, но более с ним ничего не происходило. Ирвин понял в чем дело и злобно пронзил взглядом женщину в черном. Она в свою очередь, решив больше не тратить бессмысленно свои силы, высокомерно уставилась на Ирвина:

– Мальчик, откуда ты взял этого Демона? – дряхлым и лицемерным голосом произнесла фрау.

– Он почти не говорит, после случившегося, на нем, возможно, проклятье, – ответила тетя Лиззи.

– Нет на нем проклятий, разве что этот Демон. Говори со мной, мальчик.

«Ирвин, меня зовут Ирвин», – на вторжение в голову монахиня отреагировала блеском неприязни в черных глазах.

– Что это такое?

– Он научился внушать полгода назад, – ответила фрау Лиззи монахине и перевела взгляд на своего подопечного – Ирвин, успокойся мальчик. Не пугайся, это женщина не причинит тебе вреда. Это сестра Агата из церкви святой Марии. Она возьмет тебя к себе на попечение.

– В приют для таких же детей, как и ты, мальчик. – добавила монахиня.

– Тебе там будет лучше, чем с нами, – все не исключая Ирвина понимали истинное значение этих слов. – Мы не можем позаботиться о тебе, как должно, к тому же это, – тетя указала на красную фигуру в невесомости, – это перешло все границы. Мы не можем дать тебе должного образования. В церкви тебе помогут.

– Ты, наверняка, слышал о нашем месте. Мы спасаем заблудшие души, берем ответственность за воспитание благочестивых девиц и юношей, тебе с нами будет полезнее, – кривая улыбка сестры Агаты не особо вдохновила мальчика на покорность.

«Что вы сделаете с Алекто?»

– Вежливость, малыш, превыше всего. Без вежливого отношения навряд ли ты сможешь стать воспитанным юношей. Так что обращайся ко мне как положено! Во-первых, ртом, а во-вторых, произнося «сестра Агата» в начале своего предложения.

«Сестра Агата, что вы сделает с Алекто?»

– С кем?

«С моим драконом»

– Вежливость! – почти вскрикнула монахиня, но все также не переставала улыбаться.

– Сестра Агата, – добавил Ирвин вслух полушепотом.

– Ах, да, для начала мы узнаем, как ты его заполучил, надеюсь ты будешь честен с нами. Проделки Дьявола в таком юном возрасте – женщина громко вздохнула, возведя глаза к потолку избы – грех. Чуть позже мы поможем тебе распутать оковы этого гнусного создания.

«Фрау Лиззи, дядя Эд, не отдавайте меня им, пожалуйста. Я больше не буду ничего плохого делать, обещаю! Тетя Лиззи!», – Ирвин истошно взвывал в мыслях своей тети, что приносило ей уйму дискомфорта и она просто поспешила заняться сбором вещей Ирвина и отойти наверх.

Ирвина уже не держали, он просто сидел на коленях перед драконом, которого отпустили. Оба они выглядели перепуганными до смерти, но пожалеть их было некому. Ирвину казалось все происходящее неправильным. Он был потерянный, без памяти, без родителей и новообретенная семья также его бросала.

Сестра Агата забрала его с собой. Вещи Ирвин нёс в полсилы сам, по сути, просто тащил по своим следам и снегу сзади.

Монахиню снаружи избы ожидали какие люди в тёмных одеждах, наверное, они должны были стать её помощниками в случае, если ребёнок будет дикий или захочет исчезнуть с её поля зрения. Пара служителей церкви святой Марии угрюмо смотрели на семью, вышедшую на порог проводить мальчика. Лиам горько хныкала, держась за юбку матери. Эдмунд не вышел проститься. Отец семейства, не выдержав натянутости в прощании или из нелюбви к соседскому мальчишке-сироте, увел детей и жену в дом и хлопнул дверью, отрезав Ирвина от них навсегда.

Алекто удрученно брел за вещами Ирвина. Ему не хватало смелости воспротивиться воле сестры Агаты, хотя бы, потому что она сильнее их двоих вместе взятых.

Дорога была не долгая, но ноги устать успели, а пальцы за пару часов ходьбы по вытоптанным сугробам посинели, хотя о цвете можно было сказать лишь по ощущениям, потому что достать руки из кармана означало потерять пальцы окончательно.

Предвестником омрачения его жизни стали врата, чёрные, железные и высокие врата, ограждающие приближенную местность церкви. Сама церковь была похожа на сосульки, выползающие из земли и стремящиеся в небеса. Церковь была острая, на стенах её развешаны были громоздкие и мелкие завитки. Внушающие трепет силуэты фасада, но ничего хорошего это здание не предвещало Ирвину и его новоиспеченному дракону.

Во вратах сестру Агату и её сопровождающих встречали другие женщины в точной копии одежды монахини.

Тропа простиралась немалая до центрального входа в церковь. Окна были тёмные и невозможно было увидеть кого бы то ни было в них. Внутри церкви было не менее печально, чем снаружи, похвастаться радушным приемом нового ребенка церковь не сумела.

При входе мальчик попал в большой зал, потолки которого улетали ввысь и соединялись где-то очень далеко в острые пики, что видны были с улицы. Глаза Ирвина разбежались по деревянным дощечкам пола церкви и уперлись в мозаики на стенах изображавшие странные ритуалы рядом с алтарем, напротив семи рядов деревянных скамеек.

– Мальчик, ты можешь приказывать этому Демону?

«Нет, сестра Агата»

Монахиня недовольно скривила лицо и повела Ирвина в сторону, к тяжелой массивной двери, от которой у нее был припрятан ключ. Она толкнула отпертую дверь и пропихнула в нее Ирвина, велев спускаться по монотонной закругленной лестнице. Алекто шел, озираясь на монахиню рядом с Ирвином.

Мальчик чувствовал напряжение в темном узком коридоре, где горела свеча только в руках сестры этой церкви за его спиной.

Спустившись в самый подвал, Ирвин отошел в сторонку, чтобы пропустить монахиню и несколько идущих за ней женщин в таким же одеяниях, потому что в кромешной тьме абсолютно ничего не было видно, даже ног. Сестра Агата зажгла свечи, стоявшие на подсвечнике прикрепленному к стене. Таких как оказалось было довольно много, чтобы осветить всю подземную комнату, похожую на тюрьму. Здесь в действительности стояли решетки и небольшие комнатки, закрытые ставнями. Никто здесь не обитал, кроме шуршащих в подполе крыс.

– Прикажи своему Демону остаться здесь, – сестра Агата попросила сопровождающих ее женщин открыть указанную ею комнату, сильно напоминающую тюремное помещение. Однако эта комната находилась в самом конце подземелья и не имела решеток, лишь очень тяжелую и не малую по размерам в толщину дверь.

«Я не могу этого сделать. Зачем это нужно?»

– Разве я попросила задавать мне вопросы? Прикажи своему Демону остаться здесь.

Ирвин осознавал, что споры достаточно проблематичны в той ситуации, что он находился. Но его сжигала совесть за то, что он обрек и себя, и это невинное существо на лишние страдания.

«Нет», – с неловким мычанием ответил мальчик, думая только о том, нужно ли так сильно привязываться к существу, о котором он ничего не знал, которое и вовсе может быть создано было не им и из-за которого его выгнали из дома, где обещали дать кров.

Монахиня не была удивлена ответу, взглянула исподлобья на помощников, что-то резко произнесла, и обернулась на Алекто. Подняла свою руку до уровня пояса, в след за ней поднялся и Дракон в воздухе. А дальше все произошло так быстро, что Ирвин не успел ничего предпринять: Алекто швырнули в открытую комнату, так что он ударился о заднюю стену и упал навзничь, тогда помощники поспешили запереть комнату. После мальчика схватили за руки и стали выводить из подземелья. Ирвин вырывался, пинался и упирался ногами. Ему было больно, больно не только в мыслях за дракона, но и физически. Руки выламывались из цепких лап, что схватили Ирвина, спина болела так, будто это его ударили об стену и заперли в дальней комнате подвала.

Его поднимали по лестнице наверх с силой, когда он уже почти не мог пошевелится и скулил от боли.

– Тебе было бы проще не доставлять нам неудобств и сразу совсем соглашаться, мальчик.

По всему лестничному проходу разошелся вой, источником которого стал запертый дракон. Ирвин заплакал, ему было невыносимо грустно и тут он сделал что-то необычное для себя, для себя которого помнил – он закричал. Так громко, что казалось глотка разорвется на мелкие кусочки. Вой и крик расходились по древесным и каменным полам и стенам, казалось бы, по всей церкви и никто не мог ни помочь, ни избавиться от этого звука.

Глава 4

Ирвин, поникнув сидел на железной кровати, заваленной дышащими смрадом одеялами из старого пуха, в комнате с мальчиками, которые глазели на него и подшучивали в половину своего голоса, не надеясь оставаться незамеченными.

Маленького, хилого мальчика, с волосами цвета проседи пожилых людей и серыми глазами, в которых словно утонул айсберг и не смог всплыть на поверхность из-за глубокой корочки льда. Его как будто по-настоящему прокляли. И не кому было помочь избавиться от жалости к себе. Он так мало всего знал, ему было всего семь лет и единственное в чем он видел смысл – жить так как говорят, потому что ничего другого не выходит.

Сейчас его вырвавшийся голос походил на предательский сон, он не желал ничего больше видеть, делать, слышать – чувство, что он предал сам себя оплетало его голову.

Вокруг него собиралась толпа юношей, которых в комнате было как птиц, прилетевших на черствую корку хлеба, закинутую в пруд человеком. Они что-то между собой рьяно обсуждали, тыкали пальцами в сторону скрученного мальчика и уже громко смеялись, но Ирвину не было дела до этих оборванцев.

Ирвин вспоминал, как прощалась с ним расплакавшаяся Лиам, она вцепилась в его плечи и не давала никому ослабить ее хватку. С Лиам Ирвин был одного возраста, они хоть и некрепко подружились, но все же друг другу нравились. Симпатия была и ранее, однако Ирвину это вспомнить, конечно же, не удавалось. Тетя Лиззи утирала слезы не меньше своей средней дочери, когда уговаривала ее отпустить Ирвина. Лиззи обещала ему, что с ним ничего плохого не произойдет и своей дочери тоже, но откуда она могла знать, что для Ирвина плохо, а что хорошо.

Лиам умоляла навещать ее, когда Лиззи оттянула ее от не менее грустного Ирвина. Она привязалась к нему как к щенку, который пожил у них так недолго, но которого она знала годами раньше. Ирвин тщетно вспоминал, что было до злосчастного дня, когда его память обрушилась, но многие отрывки, где еще существовала его прежняя семья были вырваны клочками. Мальчик испытывал что-то, что словами, если бы те были ему подвластны также как искорки магии, все равно не смог бы выразить.

Отчаяние, да, это, пожалуй, самое подходящее слово и ощущение. Как помочь себе, если тебя одолевает это жуткое чувство. От отчаяния хочется спать, спать и только. Более ничего. Руки опускаются. Но проблески разума говорят о том, что нужно спасти даркона и выбраться из новеньких оков как можно скорее.

Ирвин очнулся от гипнотических раздумий и оглядел комнату со всеми находящимися внутри детьми. Ни одной девочки, хотя монахиня говорила что-то о девицах и юношах. Комната была просторной, точнее будет сказать пустой, в ней были лишь кровати и маленькие тумбочки с боку у изголовья каждой железной детской койки с тугими матрасами и шершавыми одеялами. Окон немного и все они были как будто из черного стекла, так что создавалось впечатление, что свет распространяется лишь от свечей и тускло горящих ламп.

Мальчики были в одинаковых одеждах, но кто-то одевался в неприятную темную форму в виде каких-то мешковатых заштопанных брюк и белых льняных рубах. Все они толкались, рассматривая Ирвина.

Ирвин хотел было поздороваться, но его сковал ужас своего собственного тембра голоса. Вдруг он снова не может говорить? Вдруг над ним посмеются? Поэтому он промолчал.