Османская аристократка. Путь к мудрости. Книга первая

Гюзель-султан сделала то же самое – отзеркалила мимику Нериман-султан, но отнюдь не в отношении Акджан, а в плане самой Нериман-султан: женщина была до последнего уверена, зная Валиде-султан далеко не первый день, что ей лучше с гордо поднятой головой распрощаться со статусом в гареме, нежели кого-либо похвалить. Тем более, если этот «кто-то» с позиции гаремной иерархии никто.

– М-м, я забыла, как вас там зовут? – неожиданно для многих, Гюзель-султан обратилась к Акджан, играя, конечно, на публику.

– Акджан, – в один голос произнесли сама девушка и султан Абдулла.

– Акджан-хатун, а как это вы так ловко сумели обезвредить убийцу? На вид вполне хрупкая скромная простая девушка, а поступок прямо-таки героический, – со скользкой и ядовитой интонацией спросила у Акджан Гюзель-султан.

Только Акджан открыла рот, чтобы удовлетворить любопытство этой красивой, но враждебно настроенной женщины, как откуда-то сверху почти в самый центр общей спальни метнулось что-то стеклянное. Конусообразная стеклянная субстанция рухнула на мраморную выстилку. Из осколков вытекало янтарное, словно мед, вязкое масло.

Все тут же взмыли голову наверх. Как оказалось, одна из лампад, которая составляла основу люстры, по непонятным причинам сорвалась вниз и треснула. Все изрядно перепугались – ключевую роль сыграл фактор неожиданности.

– О, Аллах, – выдохнули многие.

– Ну-ка уберите это, – обернувшись к ряду наложниц, Нериман-султан отдала приказ навести порядок в спальне.

Трое девушки соскочили со своих мест.

Муфида-хатун остановила взгляд на люстре, визуально оценивая ее состояние, а после обратилась к Нериман-султан:

– Она уже как-то раз падала сюда.

– Ох, и перепугалась я, – накинув на себя шелковую шаль, пробурчала Нериман-султан.

Алтынджак-калфа, только спустившаяся с этажа для фавориток, вручила одной из рабынь металлический совочек, а другой – веник, собранный из сушенных трав.

Сей момент перетянул на себя внимание и мысли каждого. Кто-то и вовсе принялся искать в этом безобидном, на первый взгляд, инциденте, какой-то тайный и сакральный смысл. Одним из этих людей была Нериман-султан. Женщина не верила в такие вот бытовые случайности.

– Валиде, – в разговор вмешался султан Абдулла, дождавшись, пока все успокоятся, – если позволите, Акджан-хатун сегодня отдохнет. Она очень устала, и день был сегодня для всех нас очень тяжелый. Я хочу, чтобы для девушки выделили отдельную комнату в гареме, где она сможет переночевать.

Тем самым Акджан так и не успела рассказать о подробностях спасения Абдуллы, а Гюзель-султан не смогла насладиться отчетом со стороны этой девушки.

Гюзель-султан не впервые затыкают рот в этом дворце. На этот раз это сделала, как ни забавно, обыкновенная люстра. Но если бы она не научилась справляться с этим, то давно бы была выслана вместе с шехзаде Коркутом в старый дворец. Неприятное чувство она сумела вовремя укротить, не дав ему вылиться в гнев или обиду. Невозмутимая улыбка и гордая осанка, как хороший лекарь, держали Гюзель в руках.

– Кроме того, Айя-Софии Акджан потеряла свою маму. Я пообещал, что отплачу девушке за ее отвагу и найду ее мать, – добавил не менее важные, а в некотором смысле, ключевые сведения, султан Абдулла.

Нериман-султан моргнула в знак согласия.

Пока мать с сыном разговаривали, Акджан-хатун подняла голову и осмотрела гарем в той его части, в том числе, еще раз на пресловутую люстру: перед ней предстал второй этаж, который всецело в архитектурном плане имитировал балкон, с которого с любопытством наблюдали за всем происходящим другие рабыни – человек десять в общей сложности. Акджан-хатун только сейчас заметила, сколь же много глаз в этом дворце. И лишь единицы из этих глаз способны смотреть на тебя с искренностью, без фальши и двусмысленности.

– Повелеваю, чтобы для Акджан-хатун выделили отдельную комнату. То время, пока не отыщется ее мать, девушка будет жить в отдельной комнате. Если понадобится, приставьте служанок, – напомнил султан Абдулла, уверенный в том, что предыдущий раз его просьбу просто напросто проигнорировали.

Вот тут-то чаща терпения Нериман-султан переполнилась.

– Сынок, ты с ума сошел? Это… Ну так не положено! – всхлипнула Валиде-султан.

Гюзель-султан заметно занервничала, только и уповая на силу влияния матери на своего сына. Немая, с отрезанным языком Бейхан-султан же была воле падишаха даже рада.

– По заведенным порядкам… – принялась вспоминать об обычаях Валиде, однако речь прервалась возмущениями султана:

– Что не положено, мама? – несколько повысил он голос, – вознаграждать человека за благородный поступок? Я вам еще раз говорю: если бы не она, – Абдулла указал пальцем на застеснявшуюся и зажавшуюся Акджан, – неизвестно, вернулся бы я вообще во дворец, или нет.

Нериман-султан в безвыходной ситуации: она больше не смела возражать сыну. Иногда бурю лучше переждать, чем ломиться в ее очаг на поломанных досках.

– Валиде-султан, но все комнаты заняты, – подметила Алтынджак-калфа, подойдя к Нериман.

– Что? Покоев свободных нет? Ну так выселите кого-нибудь с верхнего этажа. Некоторое время пусть поживет в общей спальне, – распорядился султан Абдулла, подчеркивая особое отношение и уважение к Акджан. Несмотря на недопонимание между ним и матерью, Абдулла оставался на стороне справедливости. В справедливости своего решения он ничуть не сомневался. На словах о выселении из комнаты каждая из рабынь, имевшая отдельную комнату, или живущая вместе с другими девушками, почувствовала себя под прицелом – никто не хотел освобождать комнату незнакомке.

Пока в гареме с почетом приветствуют падишаха, его телохранитель – Али-бей – как и всегда, как и полагается по положению и статусу, дежурил на входе покоев падишаха. Как бы ни хотелось холодному сердцу воспринимать все прелести дворца и его жизни с невозмутимостью, обязательно отыщутся те вопиющие искорки, которые заставят обратить на себя внимание, оторвав взгляд от подлинного пламени империи. А это пламя – султан Абдулла Хан Хазретлери, а также непоколебимая верность и служба ему. Но вокруг всегда столько страстей, интриг, заговоров и скандалов, что «удержаться» вдали тяжело. Особенно, когда сердце в груди не так уж и холодно, как может ощутиться на первый взгляд.

Поникшая Шафак-султан, с опустевшими, бездонными очами двигалась в сторону брата-повелителя. Фигура женщины спровоцировала Али-бея невольно взглянуть в ее сторону. Правда через мгновение Али-бей вернулся в исходное положение. Лицо госпожи ему виделось сейчас, по неизвестным причинам, в виде судьи в прекрасном женском обличье. Как будто даже стены дворца, – и те, только и ждали момента, когда Али-бей допустит ошибку и поскользнется. Тяжелое чувство наполняло султанского телохранителя.

– Али, повелитель еще не вернулся во дворец? – подошла Шафак-султан, тихим нежным голосом задав вопрос.

Вместе с султаншей ветер из гарема донес ароматы… Эта палитра мягкой хризантемы со сладкой розой взбудоражила голову беспристрастному Али-бею. Возможно, беспристрастному лишь до этого момента…

– А он только что почтил дворец своим присутствием. Вместе с той девушкой, что спасла его. Вы разве не знали? – сказал Али-бей, забыв о поклоне и посмотрев на дочь Валиде-султан.

«Вы разве не знали?» – Али-бей десять раз пожалел, что сказал это – уж больно дерзковато это прозвучало. И это не могла не заметить Шафак:

– Откуда же я знала? Я вышла из гарема. Мне плохо…

– Пусть все плохое останется позади, госпожа. Гюрбюза-пашу все очень любили и уважали, – отвернувшись от султанши, утешал ее Али-бей.

– Ну да, любили все, – оценивающе и взвешивая слова хранителя покоя, сказала Шафак, – все-е.

Немного подумав, она спросила:

– Как умер Гюрбюз-паша? Я знаю, что его во дворец ты сопровождал. Стрела, которой ранили пашу, была обмазана ядом?

– Д-да, – не задумываясь, отвечал Али-бей, а потом кашлянул, чтобы избавиться от скопившейся слизи в горле, – буквально за несколько минут до прибытия во дворец Гюрбюз-паша скончался в карете.

Шафак-султан скорее поверила словам хранителя покоев, чем не поверила. Сил разбираться в чем-либо у нее не было. Только ее занимал один очень тонкий вопрос.

– А за что тебя так не любил в последнее время Гюрбюз-паша? – вспоминая прошлое, Шафак-султан сделала полшага вперед.

«Этого не хватало» – метнулось в голове у Али-бея. Как на воре горит шапка, так и на лбу мужчины проступила пара тройка капелек пота. Тут еще и факел, так ярко коптящий, уставленный чуть ли не в лицо.

– Даже не знаю, что вам сказать. Паша ведь, как вы знаете, в последние дни своей жизни был таким подозрительным, – начал Али-бей.

– Подозрительным? – грубый голос Шафак совсем запугал хранителя покоев, – что же в нем подозрительного?

– Извините, госпожа, – улыбнулся Али, – я не могу вам ничего не сказать в отношении этого вопроса. А… – мужчина поднял голову на Шафак-султан, – для чего вы хотели встретиться с повелителем?

– А я могу сказать, – словно и не было последних слов от Али-бея, словно она их не слышала, Шафак-султан вернулась к теме о подозрительности Гюрбюза-паши, – покойный Гюрбюз-паша ревновал меня к тебе.

– Да что вы? – засуетился Али-бей, выдохнув и засмущавшись.

– Предположим, что все это фантазии паши, – Шафак-султан хотела проштрудить эту тему вдоль и поперек, – а если нет? Разве дым без огня бывает?

– Ну, когда угли тлеют в камине, например, если дрова уже заканчиваются, то… Огня там обычно не бывает видно, – словно читая научную лекцию, сказал Али-бей, даже не подозревая, что Шафак-султан это может воспринять сродни издевке. Но госпожа наклонила несколько в сторону голову и в любопытстве раскрыла глаза.

– Т-с-с! – усмехнулась Шафак-султан.

И только такая реакция позволила Али-бею отбросить предрассудки и, не задумываясь о последствиях, улыбнуться в ответ госпоже. Он и похорошел, и взбодрился, и живее стал сразу.

Шафак-султан прижала верхней губой нижнюю и повертела зрачками то влево, то вправо, поражаясь непредсказуемости тихого и незаметного, как тень, хранителя покоев брата-повелителя. Только Али-бей выдохнул, как снова пришлось поднапрячься.

– Он ведь правда ревновал меня к тебе, – повторила Шафак-султан, проведя рукой по своим пышным черным, как уголь, кудрям, распластавшимся на плечах и спине.

– Я не знаю, – уже устав доказывать свою непричастность, выдохнул Али-бей, – могу вас уверить и перед ликом Всевышнего поклясться, что повода для ревности я паше не давал. Не понимаю, откуда он это взял.

– Да я тоже думаю, что ты умный, а, главное, преданный падишаху молодой человек. Ты говорил, что «любовь и эти все чуткости не для меня», – начиная убеждаться в невинности Али, заключила Шафак-султан, – я рано утром планирую отправиться в наш с покойным пашой дворец. Оповести евнуха Муслима-агу, чтобы был готов завтра сопровождать меня.

– Но по обычаям вас должен сопровождать кто-то из визирей или беев, – спохватился Али-бей, ибо Шафак-султан собиралась покинуть коридор. Своими словами он намекал ни на кого иного, как на себя.

– Нет, я желаю в качестве сопровождающего видеть Муслима-агу, – холодно и размеренно произнесла Шафак-султан, удаляясь в конец коридора.

– Повелитель, – Акджан поспевала за Абдуллой, клича его. Девушка была явно обеспокоена тем решением, что принял падишах. Абдулла спешил к Шафак-султан. Как-никак, она частичка его души, родная сестра, которая лишилась мужа, и так внезапно, непредсказуемо овдовела. Пусть и никакие слова не способны утешить в подобно горе, оставить сестру без своего внимания Абдулле не позволяла совесть. Но прежде нужно было выслушать Акджан.

– Говори, – Абдулла остановился.

– Так неудобно получилось. Когда мы уходили, Нериман-султан, ваша маша, так странно на меня посмотрела, – изложила свои терзания Акджан, – может не стоит никого выгонять?

– Кого не надо выгонять? – не понял Абдулла.

– Ну вы сказали, что комнату нужно кому-то освободить в угоду мне, поскольку свободных комнат нет.

– Да ты не думай об этом, – расслабился падишах и своим добрым нравом, и незамысловатым выражением лица автоматически расслабил и Акджан, – в этом гареме все, абсолютно все и вся зависят от моего слова. Как скажу, так и будет.

– Хорошо, – почувствовав себя, словно за каменной стеной, согласилась Акджан.

Пока падишах разговаривал, Акджан изучала его черты: молодое свежее фактурное лицо покрылось щетиной, которая была настолько аккуратно выбрита, что, казалось, парикмахер Фырат-эфенди прибегнул к математическим расчетам, чтобы нигде не проскользнул вопиющий пушок, могущий нарушить гармонию. Острый длинный нос подчеркивал во внешности султана Абдуллы черты аристократичности. Если бы падишаха облачили в одежду обычного крестьянина, то его лицо, особенно, само его выражение, «закричало бы» всякому в округе, что этот мужчина благородны, высоких кровей. И на фоне всей этой высокопарности, соединившейся во внешности султана Абдуллы, четко читалась доброта – она уравновешивала в султане черты естественного высокомерия со столь же естественным простодушием.

– Слева от моей матери стояла молодая женщина, с черными волосами, в подпоясанном оранжевом платье с таким интересным головным убором – видела ее, да? – уточнил султан Абдулла.

– Да, она еще сказала, что комнаты заняты, – вспомнила Акджан, прокручивая этот эпизод у себя в голове.

– Это Алтынджак-калфа. Она занимается воспитанием наложниц, а также преподает уроки музыки и каллиграфии в школе. Подойди к ней, и скажи, что я приказал ей показать тебе комнату, – направил Акджан султан Абдулла, на что услышал вполне ожидаемые слова от девушки:

– Я волнуюсь. Мне неловко. Пройдемте со мной.

– Тебе не стоит быть такой зажатой, – заметил султан Абдулла, как бы поучая Акджан, и ему пришлось пойти вместе с девушкой, потому что он чувствовал ответственность за нее.

Войдя в окуренные шафранами комнату, Гюзель-султан приказала Марьям-хатун сопроводить шехзаде Коркута в детскую – уже довольно поздно.

– Наконец-то это закончилось, – чувствуя себя поневоле актрисой театральной постановки, Гюзель-султан вздохнула, прислонив руки к левому уху.

Тут подошла Марьям-хатун и поспешила госпоже помочь снять сережку.

– Что ты думаешь об этой девушке, которая спасла повелителя? – истерзанная вся мыслями об Акджан, Гюзель-султан поделилась этими же мыслями с личной прислугой. Ей было нужно, чтобы кто-нибудь сказал, что все хорошо, и повода для беспокойства нет.

– Ничего особенного, – искренне считая именно так, сказала Марьям-хатун, – ну а ее поступок, конечно, заслуживает уважения. Не каждая девушка осмелится защитить незнакомого мужчина, рискуя собственной жизнью.

– Не каждая, – Гюзель передразнила служанку, – она даже не успела рассказать, каким таким чудесным образом ей удалось спасти Абдуллу. Тц… Все это очень подозрительно и совсем непонятно.

– А, по-моему, она простая. Одета как простолюдинка, – очевидно преуменьшив реальность, сказала Марьям-хатун, а после положила самое тяжелое по массе и роскошное колье Гюзель-султан в шкатулку. Объективно Акджан не производила впечатление простолюдинки, если посмотреть на нее одеяние. Марья-хатун преследовала одну единственную цель – растворить все поводы для беспокойства со стороны своей госпожи.

– А зачем было делать взгляд? Словно «смотрите, какая я тут умная, смелая, спасла самого падишаха», – подсознательно воспринимая Акджан как конкурентку, сказала Гюзель-султан.

– А вы помните, повелитель сказал, что, как только найдут ее мать, она уедет отсюда? – вспомнив хоть что-то хорошее, на свой взгляд, Марьям поделилась этим с Гюзель-султан.

– Я тоже надеюсь, что она не задержится, – вздохнула Гюзель.

– Зато как она на вас посмотрела-а.

– Эта девушка? Как?

– Она поняла, что вы здесь авторитетное лицо, – подметила служанка, – ваш наряд, осанка…

Эти речи очень кстати сыграли на самолюбии возгордившейся Гюзель-султан. Когда всяческие предрассудки были откинуты в сторону, Гюзель решила посчитала, что вишенкой на торте послужил бы хальвет (ночь в покоях падишахом/шехзаде) с Абдуллой.

– Повелитель, наверное, сейчас у Шафак-султан? – предположила Гюзель.

– Да, наверное. Я тоже так думаю. Надо же поддержать сестру в горе, – изложила Марьям-хатун.

– Я соскучилась, – наполнив грудь свежим воздухом, которым нагулялись покои за последние пару часов, Гюзель-султан ударилась в грезы…

– Завтра он вас обязательно призовет, – поддержала госпожу Гюзель-султан, – ведь в связи с походом вы столько месяцев не виделись.

– Да, – все так мечтательно произнесла Гюзель.

Мраморные ступеньки, каменные стены, свисающие то здесь, то там шторы, треск фитиля в факелах – столько всяких мелочей завлекало взгляд Акджан-хатун, пока она поднималась вместе с Алтынджак-калфой на этаж для фавориток, и слушала ее.

– Завтра пойдем к Саре-хатун, она тебе покажет весь наш огромный дворец, – обратилась к Акджан Алтынджак-калфа.

– А кто это? – ступив на внутренний балкон, имитирующий второй этаж, уточнила Акджан-хатун.

– Сара-хатун – это госпожа тряпок и кипятка в этом гареме, – метафорично объяснила Алтынджа-калфа, на что Акджан вопрошающе уставилась на девушку.

– Прачка. Поддерживает чистоту в гареме, – объяснила Алтынджак, – искренне советую тебе с ней подружиться, чтобы потом голова не болела. Заходи.

Не успела Акджан переваривать информацию о грозной и суровой Саре-хатун, как она ее представила, как перед девушкой предстало две двери.

– Сюда? – указала она на правую дверь.

– Сюда! – подтолкнув девушку к левой двери, Алтынджак-калфа распахнула ее.

– Добрый вечер, – обратилась ко всем присутствовавшим в комнате Алтынджак. На сей момент в комнате была только одна рабыня, которая готовила себе постель на ночь. Обернувшись на звуки, наложница встретилась взглядом с Акджан-хатун. Акджан очутилась в покоях одной из наиболее почитаемых фавориток падишаха – Гюльджие-хатун. Еще недавно девушки сплетничали вместе с Гюльджие о том, как бы Акджан не «подвинула» ее, как очень скоро женщины встретились лично. Кроме того, обстоятельства встречи играют явно не в пользу одной из тех, кто сейчас стоит в этой комнате.

6 глава

– Алтынджак-калфа, что ты здесь делаешь в такой час? Что-нибудь случилось? – предчувствуя неладное, обеспокоилась Гюльджие-хатун, взбивая подушки, чтобы комфортнее было спать.

– Тебе знакома эта девушка? – указав на Акджан, спросила у хозяйки комнаты главная калфа гарема.

– Разумеется, – моргнула Гюльджие, взглянув на Акджан, – это та самая, что спасла жизнь повелителю.

– Верно, – подтвердила слова наложницы Алтынджак, а после откашлянулась: она понимала, что весть, которая прилетела вместе с ней в эту комнату, ужасно раздосадует Гюльджие-хатун.

– Повелитель приказал выделить для девушки отдельную комнату. В связи с тем, что все комнаты заняты, падишах распорядился выселить временно, – калфа очертила более высокой интонацией слово «временно», акцентируя на этом внимание, – из одной комнаты рабынь.

– Я слышала, я знаю. Я там была, когда отдавали приказ, – сказала Гюльджие-хатун.

– Замечательно. Поскольку сейчас уже очень поздно, встань завтра пораньше, чтобы успеть собрать вещи. Напоминаю, что это временно. Акджан, твоя кровать вон там, у окна, – наскоро разрешив все вопросы, Алтынджак-калфа хотела как можно скорее уладить это дело. Причем сделать это насколько возможно тихо и безболезненно для каждого. Но тихо не получилось.

– А-хах, – не ожидая столь вопиющего безобразия, Гюльджие поначалу даже не знала, что сказать.

– Алтынджак, ты, наверное, забыла, что я в вашем гареме числюсь как наложница-фаворитка султана Абдуллы? Я отлично помню тот день, когда въезжала в эти покои, и как Муфида-хатун сказала мне, что я буду получать особые отчисления из казны как фаворитка. Я хочу сказать, что вы пообещали мне незыблемость моего статуса и положения. И что я вижу? Приходишь ты, приводишь эту… – Гюльджие вовремя сдержалась, чтобы в оковах обиды не обидеть Акджан, – девку!

– Давайте уйдем отсюда, – не выдержав давления в свой адрес и чувства неловкости, Акджан обратилась к Алтынджак-калфе.

– Перестань называть ее девкой, – молодая калфа осадила распустившийся язык Гюльджие. Обаятельная нежная блондинка развернулась в сторону, и собрала в кучу руки на своей груди.

– Я могу и в коридоре остаться, – только бы не ссориться ни с кем, пробурчала Акджан. Эти слова вселяли обрывки надежды в Гюльджие: может быть не все еще потеряно, и скромность девушки разрешит сложившуюся ситуацию.

Алтынджак усмехнулась:

– В коридоре? А может еще на кухне? Под бочком у повара Хикмета-аги? Прости, Аллах… Что мы скажем повелителю? Вы не понимаете, что приказ отдал сам повелитель? Даже не Валиде Нериман-султан.

И в ответ никто ничего не смел сказать.

Поразмыслив немного, Гюльджие предложила альтернативный вариант развития события, подойдя к Алтынджак и Акджан:

– Раз комнаты заняты, пусть освободят другую. Почему вы выбрали именно мою комнату? Я – фаворитка!

– Гюльджие, я теряю терпение, – всхлипнула Алтынджак, – прекращай эту истерику. Акджан-хатун останется здесь.

Обстоятельства сложились вовсе не так, как хотелось Акджан. Предвосхищая косые взгляды, а может даже проклятья в свой адрес, Акджан скривила лицо.

– Моя хорошая, а что губы сморщила? Тебя ведь поселяют здесь вместо меня! Радуйся! – закричала Гюльджие, взбешенная поведением Акджан. Она даже не подозревала, что Акджан действительно была крайне неприятна ее собственная позиция – лучше действительно в коридоре переночевать, а потом что-нибудь придумать, чем в таких вот условиях.

– Гюльджие-хатун, мне ссоры здесь не нужны. Ты знаешь, что бывает за брань и драки? – решив, насколько это возможно, осадить пыл фаворитки, Алтынджак-калфа напомнила, что ее вызывающее поведение вряд ли будет стоить печальных последствий, – до Босфора рукой подать.

За одно только время правления султана Абдуллы, которое составляло четыре года, в холодные воды пролива Босфор было зашито в мешки и выброшено восемь наложниц. Их положению не позавидуешь.

– Акджан, располагайся вон там, – Алтынджак-калфа указала девушке на кровать, – а я прикажу калфам принести тебе постельное белье.

Гюльджие, закатив глаза, пошагала к своему спальному месту. От одной только резкой походки Акджан уже было, мягко говоря, некомфортно. Если на первой чаше весов расположился страх и ощущение того, что она в этом дворце лишняя, то на второй чаше – доверие и ответственность со стороны султана Абдуллы. В некотором смысле даже забота. И эти весы никак не балансировали – напротив, вторая чаша заметно перевешивала первую.

Чувствуя, что земля уже начинает заметно накаляться под ногами, стражник от теории и анализа перешел к действиям:

– Как тебя зовут?

– Орландо, – отвечал иностранец, а затем урвал из рук стражника металлическую фляжку с водой. Вода отдавала запахом сырости и затхлости, как и вся эта темница.

Пока обезвреженный убийца султана тщетно утолял жажду, стражник метал глазами то на дверь, то на этого бедолагу в черном. Предыдущий стражник доверил ему общение с иноземцем только по одной единственной причине – стражник понимал по-итальянски. Иначе бы тот в жизни не оставил их наедине. Но дежурить возле входа в тюрьму, когда не только одежда, но и все тело просачивается запахом сырости и плесени, утомляет и в некоторой степени отражается на здоровье. Посему стражник и решил передохнуть, пока его товарищ выудит из лазутчика все доподлинные сведения, применяя его родной язык при допросе. К сожалению, все пошло не по плану.

– Da dove vieni (Откуда ты родом)? – запланировав последний вопрос иностранцу, страж выхватил у него из руки фляжку и глотнул сам.

– Da Venezia (Из Венеции), – прошипел Орландо.

– Mi aiuterai a scappare? Per l’oro! Per l’oro! (Ты поможешь мне бежать? За золото! За золото!) – напомнил о своем предложении мужчина.

– Supponiamo che ti aiuti. E poi mi troveranno e mi uccideranno per averti aiutato (Предположим, помогу. А меня потом найдут и убьют за то, что я помог тебе), – высказал свои опасения стражник.

– Scapperemo con te a Venezia. Se giuri a Papa Urban che sarai fedele a lui, puoi presumere che tu sia al sicuro. L’oro che ho è sufficiente per la fuga, per l’alloggio temporaneo e per il cibo. Te lo assicuro (Мы вместе с тобой в Венецию убежим. Если ты поклянешься папе Урбанту, что будешь верен ему, можно считать, ты в безопасности. Золота, что у меня есть, хватит на побег, на временное жилье и на еду. Я тебя уверяю), – Орландо не верил в свои возможности и в половину того, что наобещал стражнику. Да и такое уж ли это имело значение, когда он, голодный и ослабленный, может вот-вот освободиться из стен тюрьмы, стоит только еще немного надавить на такого простоволосого стражника.