Османская аристократка. Путь к мудрости. Книга первая

– Come ti chiami (А тебя как зовут)? – спросил Орландо.

– Сахир-ага, – не задумываясь, представился стражник.

За дверью кто-то прошелся. Сила звука кожаной обуви, которая стучала по каменным полам, нарастала по мере приближения неизвестного к тюрьме. Но дверь была плотно закрыта, а в случае чего, у Сахира есть ружье, поэтому стражник особо сильно не волновался.

– Сахир-ага, ты скоро? Этот изменник заговорил? – обратился сквозь толстую деревянную дверь к коллеге стражник, еще недавно доверивший ему общение с лазутчиком. При всем этом для него не было секретом, насколько Сахир-ага, мягко говоря, странный человек.

– Да, у этого предателя развязался язык! – сообщил приятелю Сахир-ага, а после, взглянув на опасливое лицо Орландо, крикнул:

– Заходи!

Услышал, как некогда туго запертая дверь отворяется, Орландо замотал, завертел руками – он воспринимал Сахира-агу как товарища, и искренне не понимал, зачем он все это творит. Наверное, предложил мало золота, и посему эта сделка не заинтересовала стража.

В тюрьму вошел первый стражник. Первым делом Сахир-ага взглянул, да так пристально, на ружье, подвешенное через плечо, у коллеги. Теперь же его внимание застопорилось на его собственно ружье, которое стояло на стене рядом с дверью.

– Что он сказал? – в нетерпении спросил у Сахира вошедший.

– Я все расскажу, – сглотнув, пообещал Сахир-ага, – можешь мне помочь его связать?

– Связать? – нахмурился первый стражник.

– Ну подними эту нечисть, а то вдруг сбежит, – объяснил Сахир.

– Куда ему здесь бежать? – усмехнулся молодой человек, – ну… Пх, ну ладно.

Оценив поведение Сахира-аги как весьма странное, тем не менее, второй стражник, крепкотелый парень, наклонился к Орландо, дабы поднять предателя.

Пользуясь случаем, Сахир-ага протянул руку к своему ружью. Вначале парень взял его в левую, а после, почувствовав неловкость, переместил ружье в правую руку. Сахир понимал, что одной рукой он не способен ничего сделать, и крепко ухватил ружье обеими руками. Видя, как его приятель вот-вот обернется в его сторону, Сахир-ага поднял максимально вверх руки и нанес удар по голове стражника. В этот момент Сахир даже глаза прикрыл, потому что никогда еще в жизни ему не приходилось применять по отношению к кому бы то ни было силу – он был не приспособлен для этого. Потому и считали его все те стражи, с кем ему посчастливилось встретиться и дежурить, каким-то странным и необычным. Подняв руки кверху еще раз, Сахир-ага готовился повторить удар, но в этом не было необходимости: его приятель распластался во весь рост на холодном полу, будто мертвый. Сколько же восторга было в глазах Орландо! Тут же и ноги сразу перестали болеть, словно и не болели – он, как мальчишка, взметнулся на ноги, оборачиваясь на пол, на стражника.

– Grazie (Вот спасибо)! – засветился от счастья и от приятного, неожиданного исхода событий, Орландо, но Сахир-ага не встретил его с тем же восторгом.

– Заткнись! – буркнул он на турецком, вытолкнул из темницы иностранца левой рукой, а в правой оставил ружье на тот самый случай, если придется обезвредить на пути из темницы еще кого-нибудь. Теперь в голове у Сахира-аги закрепилась одна необычная мысль – убивать не так и страшно.

Орландо поведение Сахира-аги на самом деле не внушало доверия. Он решился на отчаянный шаг, так как весьма маловероятно, что такая ловкая и удобная возможность облапошить стражника еще представится когда-нибудь.

Природе наступившее августовское утро подарило волны лучистого солнышка, озарившего распрекрасную флору в садах дворца Топкапы. Вот и стражник, дежуривший у главных ворот дворца, одернул головой, осознав, что совершенно незаметно для себя вздремнул. Все бы ничего, с кем подобное не случается, все мы люди, однако и товарища поблизости нигде не было. Резиденция османов благополучно превращалась в проходной двор. Дай Бог, чтобы на глаза султана Абдуллы не попало подобное безрассудство. Кроме всего прочего, падишах сегодня не в настроении – вместе с лучезарным солнечным светом в покои к правителю нагрянули никак не лучезарные вести.

Мало того, что Шафак-султан вознамерилась, невзирая на уговоры родного брата, оставить Топкапы и переехать во дворец покойного Горбюза-паши, так еще и, что более прискорбно, из темницы сбежал лазутчик. Султану так и передали «сбежал». На этом информация об этом происшествии обрывается, окончательно. Эти неприятные вести Абдулле донес его верный хранитель – Али-ага. А его, в свою очередь, обо всем этом уведомил главный евнух дворца – Муслим-ага. Кто точно должно быть в курсе всего, что происходит во дворце, а иногда и за его пределами, – это евнух Муслим-ага – сорокавосьмилетний блюститель тайн и порядка в гареме.

Проснувшись, Акджан первым делом обернулась в стороны кровати своей соседки по комнате – соседки не было. Постель была заправлена. Девушка спала довольно крепко и не слышала абсолютно ничего. Но, откровенно говоря, эту ночевку на новом месте можно с натяжкой назвать полноценным сном. Девушка то и дело ерзала на постели, время от времени поглядывая на враждебно настроенную Гюльджие-хатун. Наложница уснула на боку и тем самым ее взор был устремлен в сторону Акджан. Это вымораживало Акджан и невероятно напрягало. Впрочем, Акджан и не чувствовала усталости. Практически всю эту ночь девушка была погружена в уже написанные в книге жизни сцены из прошлого, и еще незаполненные страницы из ближайшего будущего: что судьба готовит? Где мама? Жива ли мама? Если жива, то как можно найти женщину в таком огромном городе – необъятном великолепном Стамбуле? Кто же такой этот шейх Ирек, который прямо настаивал на помощи Акджан тогда в мечети? Где я буду спать сегодня? Как попасть к султану Абдулле? И еще куча, просто море вопросов наперебой врезались в голову Акджан. В подобных обстоятельствах ни о каком нормальном сне не могло быть и речь.

Акджан уже успела умыть лицо прохладной водой, окуная руки в медный тазик. Усевшись на кровать, девушка взяла расческу, принявшись наводить порядок на голове: пышные темно-русые лохмы непослушно распластались на голове. Чтобы оценить внешний вид, Акджан подошла к напольному высокому зеркалу, покрытому на противоположной стороне прочным слоем амальгамы, и оценила себя: весьма лохмато, но не уродливо. Однако все же оставлять волосы в текущем состоянии она не хотела. Обычно Акджан предпочитала закалывать прядь волосы на затылке, спуская остаток вьющихся волос по бокам – на правое и на левое плечи.

В некоторый момент времени взор Акджан привлек массивный габаритный ларец, приставленный к стене, позади зеркала. Пока никого нет, она подошла к углу комнаты, но сначала подумала, что, скорее всего, открыть эту штуку не получится – наверняка все заперто под ключ. Акджан взмыла голову, огляделась по сторонам, но сразу сообразила, что никто не будет оставлять ключ на видном месте. Тем более такая изнеженная самовлюбленная принцесса, как Гюльджие. Правда Акджан предприняла попытку отворить ларец – и, о чудо, без особых усилий, крышка открылась.

Девушка тут же посмотрела позади себя, на дверь, опасаясь попасться на глаза своей соседки. Особо широко крышку ларца Акджан не осмелилась открывать. Но кое-что ей удалось заприметить: внутри лежали подсвечники, отдельная связка свечей, подвязанная красной веревкой, точно тросом, подставка для благовоний и очень много маленьких прозрачных пузырьков с содержимым самых разных цветов.

Звук отпирающейся двери вынудил Акджан резким движением громко запереть крышку.

– Ты что там делаешь? – поймав за любопытством Акджан, с возмущением прокричала Гюльджие. В руке у девушки, на удивление, был примерно такой же маленький пузыречек.

Для Акджан было неожиданностью увидеть Гюльджие в этой части комнаты: как только она вошла сюда вместе с Алтынджак-калфой, она даже внимания не обратила, что здесь есть еще одни двери. И Гюльджие вошла именно через эти двери. «В этом наверняка есть какой-то смысл» – промелькнуло в мыслях Акджан.

– Я искала расческу, – начав себя как-то спасать, Акджан ответила нелицеприятной соседке.

– А-ха-ха! – встретила ее с издевкой Гюльджие, – это, я так понимаю, как-то по-другому называется?

Гюльджие схватила гребешок, которым Акджан причесывалась, и кинула ей в руки. И Акджан его поймала. Оправдаться и выйти сухой из воды спасительнице падишаха не удалось.

– Она сломалась, и я подумала, может где-то здесь другая есть, – продолжала себя спасать Акджан, медленно отходя в сторону своей постели.

– Моя хорошая, ты бы научилась сначала лгать более искусно, – поддела Акджан Гюльджие, закусив из тарелки с фруктами кусочек спелого винограда. Усевшись, словно госпожа всея Османии, на кровать, Гюльджие закинула одну ногу на другую и отдала Акджан свой первый приказ:

– Ну-ка подай мне фруктов.

– Тут много фруктов, – заволновалась Акджан, смотря на тарелку, изобиловавшую яблоками, бананами и виноградом.

– Тарелку мне подай, – с заметным давлением на девушку произнесла Гюльджие.

Акджан молча выполнила просьбу фаворитки.

Гюльджие отобрала самое наливное и спелое яблоко и смачно откусила кусочек.

– И больше к чужим вещам здесь не притрагиваться, – сказала, как отрезала, Гюльджие, ублажая себя яблоком.

– Так ты и переезжаешь скоро, – напомнила Акджан.

– Не навсегда. Можешь тешить себя и изображать тут повелительницу, сколько захочется – все равно ты скоро покинешь этот дворец, – самодовольно проговорила Гюльджие.

Акджан стояла подле нее, словно нашкодившая рабыня. Ее личная рабыня и служанка.

– Что бы тебе такое приказать сделать напоследок, чтобы ты запомнила, что выскочек здесь не любят? – призадумалась Гюльджие, смотря в сторону окна, увешанного тюлем.

Акджан напрягла, казалось, каждую мышцу на лице, посторонив взгляд в противоположную от Гюльджие область.

Гюльджие-хатун по воле судьбы не успела ничего придумать – в комнату вошла громогласная толстенькая женщина средних лет. Вероятно, из-за того, что пришлось подниматься по лестнице, женщину сопровождала весьма броская одышка. Каждый, кто обращал внимание на ее грудь, невольно задумывался, как еще не надорвалось платье – очень уж она была внушительной. Мало того, что сама эта женщина – кровь с молоком – так еще и ее командный звонкий, несколько басистый голос всецело изображал в ней авторитетного человека, которого просто невозможно не заметить там, где он появляется.

– Проснулись, сони? – переместив лукумницу в левую руку, пышнотелая закрыла правой рукой двери. Причем с такой силой, словно бессознательно хотела сломать их. Но это были лишь издержки немаленького веса.

Гюльджие-хатун приподнялась с кровати и поставила тарелку с фруктами на исходное место. Выражение ее лица иллюстрировало явное недовольство:

– Что, уже пора, Сара?

– М, – женщина покрутила пальцами, мол «нет, нет», потому что ответить не могла – рот был забит лукуомом, – погоди.

Акджан исподлобья смотрела на вошедшую.

– Ты Акджан-хатун? – обратилась к девушке женщина. Ее звали Сара, как поняла из обращения Гюльджие Акджан.

– Да, – приветливо отозвалась Акджан.

– Худющая какая, – просквозив взглядом с макушки до пяток девушку, заключила Сара, хотя объективно Акджан не была и не смотрелась прямо-таки худой. Она обладала средним телосложением.

– И как тебе только сил хватило защитить самого султана? – как будто с издевкой произнесла Сара, отправив в рот очередной кусок лукума.

Гюльджие поддержала слова Сары ухмылкой.

– Так, я сейчас отведу эту – от Алтынджак и Муслима пришел приказ показать ей наш дворец. Будем, так сказать, просвещаться, – изложила Гюльджие ход своих действий Сара-хатун, – а ты пока собери свои вещи, пока никто не мешает.

– Ой-й, – выдохнула Гюльджие, с такой тяжестью, – надолго это?

– Ненадолго, ненадолго, – протараторила Сара.

– Можно я сначала причешусь? – указав на свои лохмы, и потянувшись к гребешку, попросила разрешения у Сары Акджан.

– А чем ты все утро занималась, а? – звонко пробурчала Сара, ухватив за руку Акджан и наклонив к ней свое круглое, слегка поблескивавшее, лицо, – это забавное чудо вообще еще не обучали, что ли? – обратилась она к Гюльджие-хатун.

– Да кому она нужна, – цокнула Гюльджие, подчеркивая в себе манеры аристократичности.

– Ничего, обучим, – бодренько произнесла Сара.

Акджан слушала все эти разговоры и единственное, о чем она мечтала – как можно скорее, насколько это вообще возможно, найти свою мать и бежать без оглядки из этого великолепного дворца.

Султан Абдулла созвал первый за последние четыре месяца заседание Совета, или иначе – Совет Дивана. Так называемая «политическая» часть Топкапы была отделена от части гарема. И это отделение закреплялось не только сугубо формальностями, но и соответствующими санкциями: как девушки, калфы, хазнедар и султанши не могли посещать заседания Совета по вопросам политики, так и всем мужчинам, за исключением евнухов, воспрещалось и шаг ступать в область гарема. Исключение из этого многовекового правила составляла лишь одна личность – султан Абдулла. На то он и падишах.

Время от времени сбор чиновников и духовенства Абдулла возлагал на так называемых главных, или великих визирей – лиц, всецело уполномоченных самим падишахом на решение от своего имени и печати политических и дипломатических задач. Бывали такие великие визири, которые знали больше, чем падишах. При этом ряд этих сведений они уносили с собой в могилу – редко какой великий визирь доживал до почетной старости. В первую, едва ли не в единственную очередь, это было связано с завистниками. Очень часто им удавалось путем заговоров и подлости, дабы расчистить дорожку к власти, то яду подсыпать на стол, то заказать разбойное убийство по пути из провинции. Некогда покойный муж Шафак-султан – Гюрбюз-паша – был таким же уважаемым среди сановников великим визирем. Его уважали все, а вот он почитал единиц. Больше невзлюбил хранителя покоев – Али-бея. И те самые предсмертные речи в карете, в которых Гюрбюз-паша заподозрил Али-бея в заинтересованности Шафак-султан, ни днем, ни ночью не оставляли мыслей Али-бея. Телохранитель не подавал ни Шафак-султан, ни покойному паше, ни уж тем более правителю поводов для усомнения в своей верности. И, все же, иногда спокойный и беспристрастный, словно штиль на горизонте, Али-бей подозревал, что мог где-то проколоться. А раз эти страхи все-таки возникали, значит не все так чисто и непорочно.

– Кто-нибудь еще что-нибудь видел? – обратился султан Абдулла, восседая на троне в очень просторной зале, к государственным чиновникам. Тема заседания весьма заковыристая – найти того, кто и как помог сбежать из темницы Орландо и построить маршрут для нового похода. Как бы ни хотелось расстраивать женщин, свой гарем, который так переживал все эти месяцы за армию, пока та воевала, Абдулла уже в день покушения четко знал: поход на Венецию неизбежен.

По правую сторону от султана в почтенном преклонении головы расположились Махмуд-паша – второй визирь, и пока самое значимое лицо в государстве, после повелителя; Исмаил-паша – третий визирь – мужчина преклонных лет, аккуратная стрижка и борода которого сбавляли ему лет десять как минимум; также за пашой закреплена должность учителя во дворцовой школе для челяди и всех неравнодушных к искусству росписи по дереву. Доган Реис – второй повелитель в Османском государстве – молодой и очень амбициозный парень. Стройный подобно кипарису и ловкий, как кролик. Если Абдулла – повелитель мусульманского мира, призванный нести ислам в сердца Европы, то Доган – повелитель мира морского. Будучи потомком искусного мореплавателя и тактика на море, Хызыра Хайреддина-паши, известного как Барбаросса, Доган Реис продолжал дело великого предка, служа на благо османской империи. За Доганом Реисом место занимал Али-бей – как и всегда, невидимый, незаметный, складывающий впечатление высокого воспитания и порядочности. Пока не спросят – вряд ли заговорит. Завершал стройный ряд Шейх-уль-Ислам – гроза правосудия государства в лице духовенства. Хасан Акари – так его звали.

Его прищуренный взгляд – это следствие не только естественного старения, но и плодотворного пятидесятилетнего труда на благо религии и нравственного воспитания прихожан – приходилось дни и ночи напролет изучать книги, штрудить труды великих умов в области богословия и правоведения. Зато теперь в государстве сформирован непоколебимый религиозный фундамент. Хасан Акари любит всякого, кто служит в империи, как родного сына. Как раз собственных детей у него и не было. Женой ему также не удалось обзавестись.

– Повелитель, как я и говорил ранее, Муслим-ага, когда делал обход дворца, столкнулся со стражником, дежурившим у главных ворот, – ответил на вопрос Абдуллы Махмуд-паша.

– Да, но где второй? Меня это интересует, – отметил Абдулла.

– Неизвестно, – Махмуд-паша сформировал невинный взгляд, – сам стражник полагает, что несчастного убили, а тело где-нибудь закопали.

– Что творится… – досадно вздохнул падишах, – как я понимаю, никто из них опять не дежурил, как полагается? Скорее всего, один из них спал, пока со вторым расправились?

– Наверное, – поддержал предположение Абдуллы Махмуд.

По взгляду султана Абдуллы невооруженным глазом можно было заметить, что заснувшую стражу он приравнивал к ученикам, которые провинились. Только вместо палок и розог строгий учитель уполномочен вынести решение о ссылке из дворца на галеры. И это в лучше случае.

– Таким образом, получается, что Сахир-ага убил второго стражника, затем, ну, видимо, чтобы сбежать из дворца, расправился со стражником у ворот и… Исчез! – выстроил цепочку событий Исмаил-паша, поделившись ею со всеми остальными.

– Сахир-ага? – удивленно произнес Абдулла.

– Да, Исмаил-паша верно говорит. Сахир-ага пропал вместе с этим иностранцем, – подытожил Махмуд-паша.

– Хасан Акари, – султан Абдулла приподнял кверху руку, богато усаженную перстнями, адресуя жест Шейх-уль-Исламу.

В династии легко понимали без слов. Хасан Акари сразу сообразил, что от него хочет падишах и, опираясь на деревянную разбухшую трость, проделал несколько шагов в центр залы.

– Покажи всем, – сказал Абдулла пожилому мужчине.

Перед ликом каждого их чиновников в дряблой ладони Хасана Акари предстал атрибут, который служит рознью между Турцией и всей Западной Европой вот уже на протяжении нескольких столетий. И султан Абдулла вернул сей атрибут Хасану Акари, посчитав это разумным и уместным.

– Вы видите этот крест? – поднявшись на ноги, Абдулла направил взгляд на ладонь Хасана, – вот из-за этого, именно из-за этого лишился жизни Гюрбюз-паша! Из-за этого из города по непонятным причинам пропало бесследно несколько человек – в том числе мать Акджан-хатун. Может быть довольно, глубокоуважаемые визири?

Каждый искренне соглашался со словами и намерениями султана Абдуллы. И каждый это отразил покачиванием головы.

– Если мы не отыщем предателя Сахира-агу, сопричастного к побегу иноземца, не накажем его по всей строгости шариата за тиранию и убийство Гюрбюза-паши, не вернем в дома людей былой покой и мир, то зачем вообще нужна эта империя? Что такое, по-вашему, Османская династия? Пара тройка слуг?

Пусть султан Абдулла разошелся как в словах, так и в их эмоциональном сопровождении, но спорить с его мыслями было не только бесполезно, но и глупо.

– Махмуд-паша, назначаю тебя вместо Горбюза-паши! – внезапно объявил о решении Абдулла.

Решение оказалось более, чем ожидаемым. Дворцовая иерархия не нарушена.

Султан был настолько увлечен, что даже опустил церемонию целования подола своего платья – отпустил на место Махмуда-пашу.

– Приказываю начать подготовку. Мы идем войной на венецианцев, в сердце Европы! – скомандовал Абдулла.

– Да будет Аллах нам союзником, – проговорил Хасан Акари, поддержав султана.

– Хасан Акари, возьмите этот крест, положите его в шкатулку и храните как зеницу ока этот символ неверных, – попросил, но, скорее, больше приказал, султана Абдулла, – чтобы, когда мы войдем в их пиршественные дворцы, этот крест сгорел вместе с их королями и прислугой.

– Да будем вами доволен Аллах, повелитель! – в один голос, выражая признательность и восхищение падишаху, произнесли государственные сановники.

7 глава

Ровно три огромных сундука терпеливо ожидали, когда прислуга их перенесет по каретам, чтобы отправить в другой дворец. А среди этих сундуков прохаживались из стороны в сторону омраченная молодая, стройно сложенная, султанша – овдовевшая Шафак-султан. Поглаживая кудри, девушка смотрела на себя в зеркало, поместив его в руку. То ли свет в комнату так просеивался, то ли в свои двадцать четыре на лице начали проступать первые, такие неприятные пресловутые морщинки. В надежде разгладить кожные складки, султанша прикоснулась двумя пальцами к области под глазом и слегка надавила на нее – но складка никуда не исчезла.

Девушка опустила зеркало из руки. Симпатичное, позолотой украшенное, ювелирное изделие бухнулось в один из открытых сундуков – вглубь тканей. Сейчас Шафак-султан подумала неволей о том, что страницу жизни под красивым заглавием «любовь» можно перевернуть, а еще лучше сжечь. Страсть к жизни угасла, оставив после себя лишь дотлевающую грудку углей. Возрастные рамки не совпадали с реальным возрастом. Уже в четырнадцать, когда Шафак-султан по настоянию матери – Нериман-султан – выходила замуж за очень симпатичного юношу, который знал толк в изобразительном искусстве, девушка чувствовала себя на двадцать. Когда юноша погиб на войне, Шафак-султан поплакала день, потом еще один день, а начиная с третьего дня в ее речи больше ни разу не фигурировало имя избранника. А когда в девятнадцать узы брака соединили Гюрбюза-пашу и Шафак-султан, последняя воспринимала себя в душе на сорок лет, не меньше. Поэтому ей бывало довольно непросто отыскать ту стройную ноту в общении со своей матерью: девушка воспринимала мать словно свою ровесницу.

Так ли Шафак-султан интересовал паша, губу которого вечно косило в сторону, можно сказать, учитывая факты их личной жизни. За пять лет супруги так и не смогли обзавестись ребенком. Лекари разводили руками – супруги здоровы. Пока Гюрбюз-паша допоздна задерживался в Топкапы, Шафак-султан зачитывалась книгами. В число ее любимой литературы входили отнюдь не любовные романы, а учебники по убранству комнат, по восточному стилю, по обработке металлов, научные сборники по философии.

Однажды Шафак-султан удалось попереписываться с известным на тот период мыслителем в мире мусульман и Османской империи, в том числе. Общие темы, общие взгляды на природу, быт и мир сколь быстро соединили Шафак-султан и этого человека, столь же быстро и разорвались. Как только об этих «никчемных», на взгляд Нериман-султан, переписках, узнала мать Шафак, она приказала сослать мыслителя на остров Крит, заподозрив его в распутстве и желании разрушить семейный очаг дочери с Гюрбюзом-пашой. Когда эта тусклая, поникшая и безрадостная девушка чуть ли не кричала родной маме о том, что ей ровным счетом безразличны отношения с пашой, Нериман-султан едва ли не силой толкала Гюрбюза в постель к дочке – лишь бы не опозорить себя и не подорвать репутацию.

Шафак-султан, задержав внимание на зеркале, опустилась на мягкое сиденье тахты и мечтала о том, чтобы сама жизнь определила ее хотя бы в какое-нибудь русло. Сама она сейчас не имеет ни намеченных целей на будущее, ни амбиций для реализации целей.

Встав на стук двери, Шафак-султан приготовилась дать распоряжение слугам и Муслиму-аге погрузить сундуки по каретам. Но в комнату вошли вовсе не слуги, и не Муслим-ага. Окинув взглядом нежнейшее и даже на вид мягкое нежное-розовое платье, Шафак-султан встретилась с самой несчастной женщиной в этом гареме – Бейхан-султан. Пусть с ней нельзя поговорить с помощью языка – достаточно понимающего взгляда, посредство которого Бейхан была вынуждена научиться общаться. Кого Шафак-султан точно не ожидала здесь и сейчас увидеть, так это ее. А еще этот холодный свет, создававшийся в комнате из-за облаков, вторил душевному состоянию ее самой и характеру Бейхан-султан. Это была безмолвная, но вовсе не глухонемая женщина. Во времена, когда девушка была абсолютно здорова и полноценна, Шафак-султан виделась с Бейхан на праздниках и всевозможных торжествах в гареме. В комнате Бейхан-султан, в отдельной шкатулочке, по-прежнему хранится амулет, подаренный ею Шафак-султан в день рождения шехзаде Хасана. А в последнее время черноволосой султанше редко приходилось с немой матерью наследника сталкиваться с глазу на глаз. Но что теперь ее привело в покои сестры султана?

– Здравствуйте, – замедленно произнесла Шафак-султан, соединив руки в замочек.

Бейхан-султан моргнула, и вместе с тем кротко улыбнулась.

– Тетя! – убежав от вездесущей прислужницы, которая ни на миг не оставляла в покое, в комнату ворвался …летний шехзаде Хасан, помчавшись прямо в объятия Шафак-султан.