Османская аристократка. Путь к мудрости. Книга первая

– Надоело страдать.

Султан Абдулла знал: пока его оруженосцы и личная прислуга не сообщат о том, что мечети и его прихожанам ничего не угрожает, браться за поиски матери Акджан не просто бесполезно, но и опасно. Единственное, в чем он был непоколебимо уверен – Акджан, как девушка, проявившая отвагу и смелость, сродные мужчине, должна быть подле него. А в такой неспокойной обстановке – тем более.

– Повелитель, люди вон расходятся, – встретив на пути Падишаха, имам Хасан Акари поспешил доложить ему обстановку, – Аллаху было угодно избавить нас от предателя прежде, чем он совершил свое черное дело.

– Это так, – кивнул султан, но только Аллах, – и падишах, как о том и предполагала Акджан, указал рукой в ее сторону, – эта девушка – источник мужества и смелости. Она обезвредила крестоносца.

Духовник многозначительно посмотрел на смущенную Акджан-хатун. И подобное поведение рождало в Хасане Акари твердую убежденность в высоконравственных мотивах со стороны девушки. Правда, до определенного момента.

Акджан с первого дня своей жизни, казалась, знала себе цену и еще никогда не торговалась в угоду фальши, лжи, разврата и всяческой похоти. Ее мать была строга, но отнюдь не деспотична: справедливость и любовь к девочке сформировали такой прекрасный союз в воспитании Акджан, что она никогда не давала себя обидеть, и была уверена в подобном поведении, потому что знала, что за ее спиной всегда найдется тот, кто сначала погрозит пальцем, а потом скажет: «Я все равно тебя очень люблю». Таким человеком в жизни Акджан была ее мама… Последнее, в отношении чего Акджан хотела бы допустить мысль, – это смерть родной матери.

Зная себе цену и отдавая отчет тому, что, если бы не она, вряд ли бы сейчас Падишах стоял перед имамом, Акджан вначале заулыбалась, отбросив в сторону ужимки, после откинула движением головы пресловутую прядь волос, а затем посмотрела прямо в глаза Хасану Акари. Ее взгляд словно говорил: «Надеюсь, вы запомните это лицо и будете знать, кто спас вашего султана».

Имам испытал странное чувство: на него будто свалили груду камней. То ли он на старости лет слишком остро и гипертрофированно воспринимал, казалось бы, гордость за саму себя, то ли Акджан действительно начала перегибать палку.

Кивнуть в ответ Акджан, как бы имитируя словами «понял, буду знать» было тем единственным, на что решился Хасан Акари. Но ладно бы на этом все закончилось. Акджан напрягла губы, вытянув их вперед и взмыла еще чуть выше голову, когда казалось, что выше уже и некуда. И только султан Абдулла по собственной невнимательности не удосужился обратить внимание на подобное поведение. Странно, что Акджан это пугало.

Но Хасан Акари – человек духовный. Стены этой мечети стали ему не просто вторым домом, а домом первостепенным и самым важным на пути к нравственному совершенствованию. Казалось бы, страсти, порывы, зависть, ревность, гордость, тщеславие, честолюбие и прочие, сильные, сокрушительные качества были чужды его восприятию – имам сумел подчинить их себе, потому что отлично понимал, насколько бренен этот мир. Погоня за материальным благом, за мнимыми ценностями – это то пустое, которое никогда не приведет человека к Всевышнему. Возможно, именно поэтому для него не было затруднительно обратиться к девушке со всей искренностью и той любовью, которой любит Аллах каждого своего подданного:

– Да будет во благо, дочка. Ты любимая раба Всевышнего.

Акджан было понять и прочитать ее изнутри не так просто, как казалось на первый взгляд. На место четко отъявленной гордости проступила, как снежная проталина, скромность:

– Если бы только мы смогли найти мою маму. Мне очень нужна помощь.

Султан Абдулла осознавал, что найти мать Акджан сродни выплате долга их семье за спасенную жизнь. И он хотел как можно скорее рассчитаться.

– Предателя заключат в темницу моего дворца. Хорошо, если он остался жив – так мы можем узнать, от кого этот неверный получил приказ, – сообщил имаму султан Абдулла.

– Да от Папы это все идет, – ни минуты не сомневался Хасан.

– Выясним, – утвердил Абдулла, – стража стоит у главных ворот. И люди, смотрю, тоже начали расходиться.

– Господь позволил нам пережить эту напасть, – взмолился Хасан Акари, облокотившись рукой на кафедру, где он еще несколько часов назад безо всякого опасения и страха возносил благословенные строки из сур Священного Корана.

– И все же стражу я оставляю дежурить у ворот мечети, – беспокоясь о безопасности мусульманской святыни, распорядился султан, – ведь ранили Гюрбюза-пашу. Кто знает, вдруг тот предатель не единственный… Аллах с тобой.

– Повелитель! – окликнул покидавшего его падишаха Хасан Акари, вспомнив о том, что у него остался крест – вероятно, тот самый, который обронил проникший в святыню убийца. Будучи убежденным в бесценности этой вещи в поиске других предателей, имам вручил главный христианский атрибут в руки Падишаха.

Карета с Гюрбюзом-пашой и Али-беем неслась в сторону дворца Топкапы. И вряд ли можно было ехать иначе, ведь жизнь визиря находилась под угрозой – чем скорее доберутся, тем больше вероятности сохранить паше жизнь. Во дворце, как никак, достаточно опытных лекарей и необходимых лекарств.

– Совсем плохо? – слушая уже семь минут нескончаемый стоны Гюрбюза-паши, который тот тщетно старался заглушить, спросил Али-бей – абсолютно искренне, без единого намека на колкость и злорадство.

Но вместе столь же адекватного ответа Гюрбюз-паша зашипел – то ли от невыносимой боли, то ли от невозможно сказать что-либо. Правда, как начал догадываться Али-бей, подобные звуки были вовсе не отголоском боли. Даже сейчас, в крайне тяжелом состоянии, визирь Гюрбюз-паша умудрился выискать мгновения для того, чтобы… посмеяться!

– Не терпится тебе, да? – выпалил Гюрбюз, скрепя зубами.

И на этом этапе Али-бей понял, что лучше промолчать и ничего не спрашивать больше – визирь видит в телохранителе врага, и притормозить свои обвинения даже в подобном состоянии, как оказалось, не хочет.

– Когда… – продолжил Гюрбюз-паша, разговаривая практически нечленораздельно, – Шафак… с-с-султан… будут выдавать зам… замуж…

И речь, без того невнятную, прервал незначительный кашель.

– Замуж… за тебя, – продолжал Гюрбюз.

Али-бей метнул взглядом на пашу, ошеломленный и потрясенный его словами. Только сейчас он понял, что, вероятно, раненый визирь ревнует телохранителя к своей жене – Шафак-султан. Самое неприятное, что Али-бей не знал, как разубедить упрямого пашу в том, что он ошибается.

– Купи ей колье… из… из яхонтов-в… Я не успел… просто… – с невероятной тяжестью, скопив остатки сил, выдавил из себя Гюрбюз-паша.

Али-бей в безмолвии продолжал считать минуты до прибытия в султанский дворец.

Дворец Падишаха изобиловал не только роскошными нарядами и тканями, сияющими на коронах бриллиантами и убранством в покоях господ – было выделено и место для виновников, всевозможных предателей, которые в процессе служения султанской семье сбились с истинного пути, поддавшись соблазну или давлению извне. Иной раз провинившихся рабынь зашивали в мешок и через специально оборудованную для этого трубу сбрасывали в пролив Босфор. Его холодные, даже ледяные воды, душили своими языками еще прежде, чем человек успевал захлебнуться. Такова расплата за неверность, бездумную погоню за роскошью и всяческого рода воровство. Но было в великолепном дворце еще одно место, которое со страхом в глазах и дрожью в голосе вспомнит сейчас любая наложница, которой довелось хотя бы раз перешагнуть порог этого помещения: оно мрачно, оно не похоже ни на что другое, оно гнетуще… Его стены давят на тебя, и тебе становится нечем дышать. Так или иначе, но с течением времени человек здесь начинает сходить с ума и просто умирает от невозможности переварить собственные же страхи. И имя этому месту «тюрьма».

И двери в это поистине сакральное, окутанное множеством тайн и хладнокровия, сегодня открылись в очередной раз. По приказу султана Абдуллы, а теперь уже и под предводительством Махмуда-паши в голые сырые стены темницы выкинули, словно паршивого пса, предателя, который готовил покушение на падишаха в окрестностях Айя-Софии.

Холодная, прямиком из босфора, вода из кувшина, окатила лицо и проникла сквозь черную ткань плаща, надетого на обезвреженного предателя. Как и предполагал сам Махмуд-паша, вражеский посланник остался в живых. И это просто прекрасная возможность исполосовать вдоль и поперек тело изменника, и продолжать это делать до тех самых пор, пока, не в силах больше терпеть адские страдания, его язык сам произнесет нужное имя.

Установив громким и хлестким движением опустошенный кувшин на примощенном к стене столике, стражник понимал, что осталось дело за малым – дождаться, когда убийца придет в себя, чтобы вдоволь воздать ему по заслугам.

И если стражнику тюремная комната с ее запахом плесени и сырости была близка, как рубашка к телу, то влажный затхлый воздух и холодный неровный пол так и вторили очнувшемуся предателю, что следующие минуты его жизни будут приравнены к аду. Хотя, безусловно, многое, практически все, зависело от него самого. Осталось решить для себя, что представляет наиболее ценность: верность заказчику, или жизнь, несмотря на предательство.

Покидая вместе с последними людьми стены Айя-Софии, султан Абдулла, Акджан и стража решили обогнуть мечеть.

– Повелитель, простите меня, если что не так скажу, но не кажется ли Вам, что подобным образом мы не сможем отыскать мою маму? – пусть и с опаской, но Акджан посчитала крайне необходимым изложить свои соображения султану, тем более, что он к ней располагает как к собеседнице.

– Я уже думал об этом, – вздохнул падишах, – если твою мать не убили, то, вполне вероятно, могли увезти на вражескую территорию.

Акджан закивала головой, полностью разделяя мнение султана Абдуллы.

– Посему, – Абдулла легонько обхватил плечи девушки, – настало время познакомить тебя с моим дворцом, с моей семьей. Я тебе клянусь, что, пока не станет известно хоть что-нибудь о твоей маме, я тебя в беде не оставлю. Ведь я обязан тебе жизнью, а Падишах не слыл оставаться должником.

– Дворец? – Акджан растворилась в детской наивной улыбке. Откуда ей было знать, что скрывается под понятием «дворец». Первое впечатление, которое возникло в голове у непосвященной девушке – это огромное здание, а также, наверное, множество коридоров, комнат, а галереи пестрят персидскими коврами и шторами из Дамаска… За всю свою жизнь Акджан лишь дважды посчастливилось увидеть дворец Топкапы – на картинках в книгах по истории, и в одном из своих снов.

– Некоторое время ты поживешь во дворце. Прикажем слугам перевезти твои вещи? – решительно, словно стрела, султан Абдулла обозначил свое решение.

Акджан, вся довольная, и чуточку стесненная, кивала головой. Словно и не нужна была ей уже никакая мать. И сама девушка могла предположить, что ее внешний облик и реакция могут свидетельствовать об этом. Но так ли важно кому-то что-то доказывать, когда в душе ты знаешь, что действительно для тебя было, есть и остается самым ценным и дорогим?

– Бисмилляhи-р-Рахмани-р-Рахим. Альхамдулилляhи раббиль «алямин. Ар-Рахмани-р-Рахим. Малики яумиддин. Иййака на’буду ва иййака наста’ин. Иhдина ссыраталь мустак’ыим, – оставив едва пять сантиметров между переносицей и страницами книги, женщина-хафиз читала священные строки первой суры Корана в покоях Валиде Нериман-султан. И она, и Гюзель-султан с шехзаде Коркутом, и Бейхан-султан с шахзаде Хасаном, и Шафак-султан, и Муфида-хатун, и Алтынджак-калфа с Муслимом-агой – каждый своим присутствием вкладывал частичку духа Аллаха в то пространство, что окружало его. Вибрация была такой мощности и силы, что у Шафак-султан внезапно скатилась чистая, словно младенческая слеза, орошая ее напряженное лицо. И даже непонятно, что именно порождало сейчас весь спектр этих чувств. В одном ли только желании увидеть еще раз всех живыми крылась эта растроганность…

Нериман-султан, переведя взгляд сквозь толщу платка, на Шафак-султан, поспешила положить свою руку поверх руки дочери, отдавая без остатка всю нежность и материнскую заботу. Оттого Шафак-султан не выдержала…

Гюзель-султан, ее слуги, Алтынджак-калфа и иные слушатели молитвы посмотрели участливо на Шафак-султан, отреагировав на звуки рыдания, которые госпожа тщетно попыталась скрыть, прижав платок к губам и носу.

Даже слуги – Алтынджак-калфа и Муслим-ага – посмотрели друг на друга в данный момент. И в их взгляде нельзя было прочитать и увидеть ровным счетом ничего. Разве что некоторую, на подсознательном уровне, участливость ко всему, что происходит в этих покоях.

– Я рядом с тобой, – Нериман-султан прошептала дочери на ухо.

Ей нетрудно было догадаться, что Шафак-султан все еще корит себя за ту не совсем приятную сцену в галерее. Женщина, тем более мать, всегда все поймет – слов не надо.

В центральные двери покоев несколько раз постучали, да так ненавязчиво, будто не хотели стучать вовсе.

– Муфида, – Нериман-султан подняла голову на свою хазнедар, стоявшую подле тахты с госпожами, и кивнула ей.

Муфида-хатун же передала аналогичный сигнал двум прислужникам возле дверей и те открыли покои.

В покои вошел Али-бей. Чтение Корана прервалось. Женщины, все как одна, заслонили лицо платками. Чтица же Корана не оставила на своем изможденном постаревшем лице ни одного нагого фрагмента, не считая глаз.

– Госпожа, – скрепив руки чуть ниже пояса, оруженосец выполнил почтенный поклон в сторону Нериман-султан и ее дочери.

– Госпожи, шехзаде, – он повторил поклон в сторону Гюзель-султан и Бейхан-султан вместе с их наследниками.

– Что случилось, Али-бей? Ты не видишь, что Коран читают? – возмутилась Нериман-султан, наращивая повышение голоса, – что тебя сюда привело?

– Я как раз хотел извиниться за то, что так бесцеремонно вмешиваюсь, госпожа, – глухо и тихонько произнес Али-бей со свойственной ему сдержанностью в эмоциях, – да кто я такой, чтобы быть вхожим в стены гарема. Мое место не здесь.

– Ближе к делу, – стальным суровым голосом Нериман-султан поторопила Али-бея.

Но он, вместо того, чтобы быстренько протараторить причину своего внезапного прихода, создал многозначительное молчание на несколько мгновений.

– К сожалению… – начал он, – в ходе этого вопиющего нападения во время службы в Айя-Софии…

И все в покоях застыли в ожидании новости, каждый прокручивая свой исход событий – у кого-то он был более, а у кого-то менее положительным и добрым.

– Визирь Гюрбюз-паша…

Шафак-султан опустила вниз глаза. Ей уже не хотелось плакать, несмотря на то, что было пару минут назад.

– Предстал перед Всевышним. Вот это я и пришел сообщить, посчитав, что это важно, – закончил Али-бей.

4 глава

– Ах, как же так? Все-таки отравленная была стрела? – раздосадованная, спросила Валиде Нериман-султан у глашатая бед. И сегодня таким глашатым выступал никто иной как хранитель покоев султана – Али-бей.

– Точно установить не удалось, – с ноткой ужимки произнес Али-бей: и оно понятно, ведь о том, отравленной было стрела, или все-таки нет, никто так и не узнал, поскольку условия были совершенно для подобного не подходящие.

– А где мой сын, ты мне скажи? Где султан Абдулла? – с более выраженным беспокойством засуетилась Нериман-султан, – уж когда Махмуд-паша приезжал – а Абдуллы все по-прежнему нет. Говори уже, что там случилось. На чистоту.

Али-бей же воспринимал и интонацию, и характер речи Валиде-султан ровным счетом как упрек в его адрес, мол, это он сам не доглядел, и всю вину по, хорошему свалить на плечи прислуги. Но не первый день оруженосец стоит на страже жизни падишаха. Он просто понял в один прекрасный момент, что пребывать в роли серого кардинала не так уж плохо – зато располагаешь более, чем достаточной информацией. Той информацией, которую не достать больше никому.

– Государь вместе со стражей изволил остаться подле мечети, чтобы успокоить народ и проконтролировать обстановку. Будьте уверены: как только паника прекратится, повелитель вернется, – объяснил Али-бей, – кроме того, при покушении на повелителя произошел еще некий инцидент, связанный с одной девушкой.

Гюзель-султан посмотрела на личную служанку, на расстоянии вытянутой руки располагавшуюся от нее. Посмотрела так, словно у нее земля загорелась под ногами. Она уверена в одном: пока он не разберется и не выяснит во всех подробностях, что это за девушка, о которой уже дважды упоминают, покоя ей не знать.

– Тело Гюрбюза-паши сейчас там, около входа во второй двор, – уточнил Али-бей, – это так внезапно все произошло… Буквально недавно визирь еще разговаривал, но в один момент ему стало так плохо. Мое мнение – паша просто не выдержал. Да примет его Аллах у себя.

Нериман-султан сомкнула, насколько это возможно, близко, веки. И из-под тяжелых, тенями и краской окутанных век, проступал неоднозначный, сколько-ядовитый взгляд – взгляд недоверия.

– Аминь, – с холодком проговорила Валиде-султан.

– Да будет земля, – послышалось вдруг от женщины-хафиза, – нашему Паше Хазретлери пухом. Да примут его в Раю.

Пусть и скрипучим, даже с каким-то непонятным скрежетом, чтица Корана и разговаривала, но в искренности сих слов никто из присутствующих в покоях не сомневался.

– Аминь, – прозвучало единым стройным гулом.

– Прикажете тело паши перевезти во дворец госпожи – Шафак-султан?

Нериман-султан так боялась даже украдкой посмотреть на лицо, казалось бы, родной дочери: а вдруг она от этого еще сильнее закроется или поведет себя совершенно непредсказуемо на фоне озвученной новости. Однако Валиде-султан осмелилась: ее нежная, и в то же время тяжеловесная от драгоценностей рука, прикоснулась к платку дочери. Приоткрытое лицо Шафак-султан отнюдь не выдавало в себе только что овдовевшую молодую женщину. Ее настроение с натяжкой можно было назвать горьким.

Нериман-султан вопросительно взглянула на дочь: перевозить ли Пашу к ним во дворец?

– Как пожелаете, мама, – ровно, прямо, безэмоционально проговорила Шафак-султан.

– С вашего разрешения, – молодая женщина поспешила покинуть комнату, почувствовал словно осуждающие взгляды со стороны всех остальных. Но ни у кого, включая прислугу, даже в мыслях не было осуждать Шафак-султан. Напротив, каждый из них был готов, в случае необходимости, поддержать госпожу.

– Муфида, не оставляй мою птичку одну. Ты же видишь, как ей плохо, – не могла не попросить о помощи самого верного и преданного и себе, и этому дворцу человека Валиде.

– Я собиралась за ней пойти, – в поклоне Муфида-хатун поспешила вслед за Шафак.

– О, Аллах, что за день такой, – выдохнула Гюзель-султан.

Нериман-султан сглотнула, а после приняла решение:

– Пусть тело Гюрбюза-паши перевезут во дворец Шафак-султан.

Али-бей поклонился.

После того, когда Али-бей, прислужники, Алтынджак-калфа и Муслим-ага покинули покои, Гюзель-султан, словно нарочно выжидавшая подходящего момента, окунулась с головой в страшно интересующий ее вопрос.

– И все-таки кто это девушка?

– Гюзель, – строгий, недовольный голос осуждающе прошелся от макушки до пят по невестке, – вернется повелитель – узнаем. Давайте-ка расходиться. У меня и без того голова болит. Я должна быть рядом со своей дочерью. Гюзель, Бейхан, возвращайтесь к себе.

– Как пожелаете, – будто соловей, пропела Гюзель-султан. Стремление вновь завоевать расположение Нериман-султан было для нее превыше всего остального. Но в одно из мгновений некая присосавшаяся мысль не давала ей покоя.

Бейхан-султан, осматривая глазик шехзаде Хасана, взяла его на руки, и даже вздрогнула, когда, совершенно непредсказуемо, заприметила на своей особе взгляд Гюзель-султан. Это был взгляд, источавший отвращение. Лишь на первый взгляд в подобном действии не было никакого смысла, тем более, в сложившихся условиях. Но почувствовал, как пьедестал Гюзель-султан, пусть и незначительно, пошатнулся, следовало напоминать всем остальным кандидатам, что пьедестал занят, и место здесь уступать никто просто так не будет. Именно это и хотела проиллюстрировать Бейхан Гюзель-султан.

Этот тяжелый, не только для отдельных личностей, а, пожалуй, для всего города, день, степенно и плавно клонился к закату. Только природа, как рука и зеница Божья, вторила сквозь нежные лучи заката и легкий, свежий ветер утешительную энергетику Всевышнего…

Дворцовая стража изрядно перепугалась: каждый из охранников напряг свои мускулы, а рука была наготове, чтобы вынуть меч из ножен и зарубить намертво любого, кто изъявит желание проникнуть внутрь. Ситуация сложилась весьма нетипично для работавших здесь уже не первый год стражников: на улице вечереет, а к воротам со стороны дворцового сада подъезжает чья-то карета. Если бы это был падишах или иные представители династии, они бы въехали со стороны второго двора. Да, сколь бы ни был велик и масштабен дворец Топкапы, а каждая дверь, каждый коридор, всякая галерея и любой канделябр здесь имеют не только свое название, но и маленькую биографию.

На удивление стражи во дворец въехала карета как раз падишаха.

Султан Абдулла откинул шелковистые, вышитые позолотой, шторы, и поспешил самолично открыть дверцы кареты.

Словно пушечные ядра, двое стражников рванули с исходных позиций в сторону повелителя мира, дабы помочь ему – услужливости, выработанной за годы жизни во дворце, им было не занимать. Да и их воспитанием занимались лучшие учителя.

Откинув прочь пресловутые шторки, стража с благочестью и, в малой степени, показушной услужливостью освободила султану Абдулле дорогу.

– Добрый вечер, повелитель, – поздоровался один из стражников, довольно высокий симпатичный молодой человек.

– Помогите девушке, – опустив тему с приветствием, падишах кивнул в сторону кареты.

– Девушке? – страж переглянулся с симпатичным товарищем.

– Я могу и сама, – легким движением руки отодвинув занавески, заявила Акджан.

Девушка пребывала в замешательстве, соединенном с легким волнением. Волнение напомнило ей годы учебы в медресе, как раз перед очередным экзаменом, которые девушка без проблем сдавала челеби. Как вспоминает Акджан, в медресе служил один пожилой учитель, Мехмет-челеби, которому на вид было все девяносто, а то и сто лет. Все в Стамбуле наслышаны о его познаниях в самых разнообразных областях научного знания. Некогда интеллигентный старец промышлял благотворительностью, которая, конечно, была не так уж легальна: видя на тот момент бедственное положение семьи Акджан, в конце уроков, Мехмет-челеби отсыпал в мешочек для Акджан парочку золотых. Фонтаны с садом певучих свиристелей дом Акджан не мог себе, безусловно, позволить. Хватало на самое необходимое, что удовлетворяло основные потребности в семье Акджан. Отца у нее не было – погиб на фронте, во время столкновения с арабскими мамлюками.

– О, это их обязанность, – объяснил с благожелательностью султан Абдулла. Действительно, по сформированной иерархии дворцовая стража занимала не утешительное положение. Султан вполне нормально платил, и достаточно.

– Как пожелаете, – словно мед пролился на лицо Акджан, и она с восторгом подала руку стражнику. И такая реакция со стороны девушки была вызвана, по большей части, ее собственными же красочными мыслями: наверняка, султан Абдулла издалека дает понять, что она его заинтересовала. По крайней мере, Акджан допускала и хотела допускать такую перспективу.

– Вот это да-а-а, – с неподдельным восхищением и с приоткрытом ртом протянула Акджан. Перед глазами колонны, еще колонны, а вдали еще, будто сотни колонн, а на само верху льется тусклый, вероятно, от лампад и свеч, свет сквозь окна дворца Топкапы.

– Это еще что, – подметил Абдулла, – вы еще главного не видели.

– Да? – протянула Акджан, – пройдемте во дворец?

– Для этого мы и приехали, – отвечал Абдулла, – прошу.

Насколько же насытило женское самолюбие все эти вежливые и ласковые повадки со стороны султана – Акджан аж сдержаться не могла, то и дело играя всевозможными мышцами на лице. Стража и та, посмотрела вслед девушке словно на ненормальную.

С моря дул холодный пронзительный вечерний ветер. Муфида-хатун вышла на террасу опочивальни Валиде Нериман-султан, чтобы справиться о госпоже, а заодно укутать ее плечи нежно-салатовой, как бы в тон платья, шалью.

Ковры, два подноса с угощениями, создававшими эстетический вид, факелы, факелы, одни зажженные факелы… Терраса была своеобразным дополнением к основным покоям. Зачастую дворцовая знать, а иногда и челядь, использовали террасу как возможность понаблюдать за всем, что происходит за пределами необъятного Топкапы. Более удобного, а вместе с тем и приятного, способа освидетельствовать события дворцовой лужайки и сада, в этом дворце не было.

– Госпожа, вы замерзнете, – обеспокоенная за свою хозяйку, Муфида-хатун затянула шаль покрепче.