Османская аристократка. Путь к мудрости. Книга первая

– Ну мне же больно, – всхлипнула Нериман-султан.

– Простите, – затаив дыхание, шепнула хазнедар.

– Задушить ты меня хочешь, наверное? – неоднозначно проговорила Нериман-султан. Правда точно не с негативными побуждениями.

– Извините еще раз. Вы ведь не так давно простудились, и мне…

– Да я шучу, – обернувшись в сторону Муфиды, успокоила ее доброй реакцией Нериман-султан.

– Муфида, я так переживаю за Шафак, – добрый нрав вновь уступил место горечи в поведении Нериман-султан.

– Смерть мужа – трагедия, это да. Но время все излечит. Госпожа со временем излечит свои душевные раны, – подумала Муфида-хатун.

Однако Нериман замотала головой:

– Нет, меня занимает не это. У нее была довольно странная реакция. Причем я это заметила еще прежде, чем сообщили о смерти Гюрбюза-паши. А уж потом так и вовсе она стала вести себя как безумная. Ой, не знаю…

– Валиде-султан! – примчался, запыхавшийся, Муслим-ага, – султан Абдулла только что вошел в гарем.

Метнув глазами, загоревшимися надеждой и любопытством, на агу, Нериман-султан поспешила в гарем.

– Гюзель-султан, повелитель вернулся во дворец. Он там, внизу, вместе с какой-то девушкой. Ну-у-у, той, наверное, о которой все говорят, – прибежала доложить новости в комнату к своей госпоже ее личная служанка – Марьям-хатун. Невысокая, всего восемнадцать лет отроду, рабыня, с милыми чертами лицами и пухлыми щечками. Оттого прислуга сбавляла ей еще пару лет, считая девушку совсем еще крошкой, которая, по неизвестным никому причинам, решила добровольно себя отдать в «лапы» чудовища-гарема, где каждый день кто-нибудь на кого-нибудь так криво посмотрит. Хорошо еще, если не убьет. Но свое положение Марьям устраивало.

Гюзель-султан посмотрела в сторону рабыни, но все обстоятельства сыграли точно не на руку ее душевному и психологическому равновесию:

– И ты только сейчас мне это говоришь?

Наложница старшего наследника уткнула руку вместе с платком, на котором что-то вышивала, на тахту. Да так, что та изрядно прогнулась внутрь.

– Что случилось? – на голос матери и рабыни вышел шехзаде Коркут из детской комнаты.

Гюзель вовремя собралась, откинув дурные помыслы:

– Приготовь мне мое самое, слышишь, самое красивое платье.

Марьям уже соскочила с места, как внезапно задержалась на голос госпожи:

– Не то голубое с пестрой вышивкой – нет! – подчеркнула Гюзель, – приготовь мне платье, которое подарила Нериман-султан.

Марьям задумалась, а после вспомнила:

– Пурпурное со стразами, плечами и вырезом по бокам?

– Именно, – улыбнулась Гюзель.

– Но ведь вы условились, что будете надевать это платье только для сугубо важных поводов. И Валиде-султан так сказали. Боюсь, ей это не понравится. Опять вас Валиде-султан отчитывать будет, когда все разойдутся, – не могла не выразить своих беспокойств Марьям-хатун.

– П-х-х-х, – вздохнула Гюзель-султан. Порой она была вынуждена напоминать слугам, что их удел служить, и не более того, но иногда даже этого делать не хотелось, потому что было уже бесполезно.

– Ты не понимаешь, да? Абдулла явился в гарем с этой девушкой. Я не могу выглядеть как попало. Только с-самые лучшие наряды, с-самые лучшие колье и серьги, и с-самые благоуханные масла! – сказала Гюзель-султан, – приготовь это все. И поскорее.

– Хорошо, госпожа, – протараторила Марьям-хатун, снова соскочила с места и снова была остановлена словами своей госпожи.

– Ты не видела эту девушку? – спросила Гюзель.

– Нет, – покивала головой Марьям-хатун.

– О чем вы говорите? – свое слово решил вместить в диалог и шехзаде Коркут, все время смотря то на обеспокоенную маму, то на заполошенную служанку.

– Иди сюда, Коркут, – Гюзель-султан протянула руку шехзаде.

Акджан пару минут, как вошла в стены дворца, как обошла порядка трех галерей, а пока не удалось встретить ни единую живую душу – словно все вымерли в одночасье. Да и султану Абдулле подобная обстановка доверия не внушала. Как Акджан не покидала надежда на то, что мать жива, так и Абдулла не сомневался, что Горбюз-паша выживет. Но что-то ему подсказывало, что хорошего ждать не придется.

– Пройдем в гарем. Может там что-то знают, – предложил Акджан султан Абдулла.

– Гарем, – с воодушевлением и вместе с тем ноткой загадочности, произнесла Акджан, – у меня с этим слово ассоциируется куча разных рабынь, которые призваны служить султану, а еще подслушивания, переглядывания, заговоры…

– А вам абсолютно правильно кажется, – подметил султан, обернувшись на девушку. Он не ожидал, что она настолько метко охарактеризует превратности султанского гарема, – я даже поражен. И откуда вы знаете?

– В книгах читала, – уточнила Акджан.

– Превосходно, – оценивающе произнес Абдулла, – моя спасительница жизни еще и образована, просвещенна.

– О-о, о Просвещении во всей Европе уже говорят, – не пожелала упустить возможности блеснуть своей осведомленностью Акджан, – знаете, даже…

– Гарем – действительно удивительное место, – ни с того, ни с сего, как грохот среди ясного неба, втиснулся в речь девушки султан Абдулла. Ему не очень было интересно слушать о Европе, тем более от девушки. Султан посчитал, что негоже вмешиваться в такие вопросы.

Акджан поджала губы, посмотрела на выражение лица Абдуллы, а после опустила глаза, не отставая от правителя.

– Но от интриг, заговоров и скандалов на сегодняшний день и следа не осталось, – убедил девушку султан Абдулла.

– Неужели? – как бы не доверяя, спросила Акджан. Не хотела, чтобы это прозвучало несколько дерзко, но именно так и получилось.

Султан Абдулла сбавил шаг и посмотрел в лицо Акджан:

– Муфида-хатун, а также моя мать Нериман Валиде-султан тщательно поддерживают порядок в гареме. Вот так.

Султан самодовольно улыбнулся.

– М-м-м, – протянула Акджан, захлопав глазами.

– О, а вот и Муслим-ага, – заявил Абдулла, увидев приближающегося главного евнуха.

Акджан непроизвольно перевела взгляд на евнуха. Для нее здесь все новое. Да и сам этот день должен запоминаться девушке надолго. В нем она и мать, вероятно, временно потеряла, в нем же и обрела возможность попасть в резиденцию Османской династии, о чем даже не могла помечтать. Собственно, и не мечтала никогда. Акджан было той девушкой, которая жила сегодняшним днем и ценила каждый момент в действии.

– Повелитель, – поклонился с учтивостью Муслим-ага, а из-за поклона, ввиду игры света факелов, его лицо обретало еще более смуглые тона. Через мгновение евнух повторил то же самое действие и в сторону Акджан, как бы для приличия.

– Валиде-султан, ваша наложница Гюзель-султан и все остальные сейчас там, в общей спальне, с девушками, – доложил об обстановке главный дворцовый евнух.

Султан принял к сведению услышанное, а Акджан с любопытством стала рассматривать столпившихся за спиной Муслима-аги молоденьких девиц. На вид каждой из них было не более семнадцати лет. И они о чем-то переговаривались между собой, а между переговорами хихикали.

– Смотрите, эта та девушка, которая спасла султана в мечети, – сказала одна из них, шмыгнув глазами впереди себя, показывая остальным то, что увидела сама.

– А ты откуда знаешь, что она? – ухмыльнулась вторая.

– Я не знаю, – отвечала, не задумываясь, та, – но я так думаю.

– А она ничего… Симпатичная, – подметила третья.

– А-ха-ха! – поддержали смехом две те же первые наложницы третью.

– Гюзель-султан вряд ли будет довольна, если у этой девушки что-то получится с нашим повелителем, – продолжала третья.

– Тихо ты! – осадила ее вторая.

– А что? Они и вправду неплохо смотрятся, – поддержала третью рабыню первая.

– Мне кажется, если нас сейчас услышат, Валиде-султан повелит с корнем тебе вырвать язык, как Бейхан-султан, – припугнула двух других рабынь третья, которая подчеркнула приятную внешность Акджан, – и будешь ты, дорогая, и ты тоже, до конца жизни нема и глуха!

– Ну глуха-то я точно не буду, – посмеялась вторая.

– Хватит!

Посплетничав и заметив на себе зацепившиеся взгляды падишаха, девушки, словно бабочки, разбежались, кто куда.

– Всыплю им плетей, – тихонько, басовитым голосом, проговорил Муслим-ага, предположив, что падишах явно недоволен безрассудным поведением рабынь.

– Неважно, – сказал султан Абдулла, ничего не слышавший из того, о чем щебетали рабыни, а после отпустил евнуха. Гарем – место, требующее постоянного контроля и порядка, потому Муслиму-аге, как одному из главных лиц там, негоже надолго покидать свое, по сути, рабочее место.

– Ну что, пойдем знакомиться с моей матушкой, и другими членами моей династии? – спросил у Акджан султан Абдулла.

И здесь Акджан снова вспомнила дни экзаменов, которые она сдавала в медресе – та же дрожь, то же прерывающееся дыхание. Девушка была явно взволнована.

– Я хорошо выгляжу? – наполнив и без того крупные глаза, опаской, поинтересовалась мнением повелителя Акджан.

– Более, чем, – поспешил успокоить ее Абдулла. Надо быть дураком, чтобы не заметить, в каком замешательстве пребывала Акджан. Повелитель даже особо не рассматривал внешность спутницы, к тому же, в столь тускло освещенном коридоре. Он просто решил заронить в девушку зерно уверенности.

Робкое дыхание, постукивание веками и подергивание безымянным пальцем левой руки всецело дало понять стражнику, что, к счастью, лазутчик выжил. Но самая сложная и долгая миссия еще впереди – надо как-либо разговорить изменника.

На вид это был молодой человек двадцати пяти – тридцати лет. На лице недлинная борода из вьющихся волос, а сам практически лысый – едва пару волосков, будто не общипанных еще, прилипло к голове по обе стороны от висков в сторону затылка.

– Dove sono? (Где я?) – с напряженной на лице мускулатурой выхлопнул из себя чужеземец. Его произнесение действительно чем-то напоминало выхлоп пыли, которая рассеивается из залежавшегося ковра после удара по нему.

– О-о-о, – протянул стражник, опустившийся на корточки, – ты еще и иностранец.

– Lasciami andare (Отпустите меня), – снова что-то выпалил на иностранном убийца.

К сожалению, стражник не понимал, о чем говорит неверный, и даже не смог догадаться, на каком языке враг излагает свои мысли. К подобному он не был подготовлен, однако быстро сообразил, как можно исправить эту загвоздку.

Сначала страж покинул стены темницы, насколько возможно прочно заперев после себя деревянную, разбухшую от сырости и влаги, дверь.

– Э, – взмыл кверху голову, словно пьяный, чужеземец. В подобной ситуации первая мысль, которая пришла ему в голову – это попытаться выбраться отсюда. Невзирая на нехватку физических сил, молодой мужчина перевернулся на колени, откидывая в сторону плащ, чтобы не мешался, и оперся руками на холодные камни пола тюрьмы.

Мгновение спустя деревянная дверь с грохотом и дребезгом раскрылась, и в тюрьму вошел совершенно другой человек. Судя по одежке, тоже стражник, по крайней мере, из этого же клана. Но на этот раз более молодой, более хилый и пониже ростом.

– Liberami da qui (Освободите меня отсюда), – будто бы помолившись, с трепетом жалости в глазах обратился к пришедшему неверный.

Новый стражник смекнул, что к чему, и, недолго думая, задал ответный вопрос:

– Capisci il turco (Ты понимаешь по-турецки?)?

Неверный закрутил головой в стороны.

Стражник закусил губу, а после поставил к стене ружье, которое ему передал предыдущий страж.

– Aiutatemi. Ho un sacco di Oro. Conosci Il Padre Di Urban? E l’ordine dei crociati (Помогите мне. У меня много золота. Знаете Папу Урбанта? А орден крестоносцев?)? – с мольбой о помощи воззвал к стражнику, опустившись коленями на твердый холодный пол, лазутчик.

– Ammettiamo (Допустим), – стражник моргнул.

– О! Eccellente! Mi sembri una brava persona (Превосходно! Ты мне кажешься хорошим человеком), – заулыбался неверный, вообразив себе в голове цепочку картинок его безболезненного освобождения и возвращения, как ни в чем не бывало, на родину, под заботливое крыло Папы, – Vedi, è uscito un errore. Sono stato spinto qui per errore. Non e ' colpa mia. (Понимаешь, вышла ошибка. Меня по ошибке сюда засунули. Я ни в чем не виноват.)

– Non sarebbe colpa tua, non saresti stato gettato in prigione (Не был бы виноват, тебя бы не бросили в тюрьму), – ни минуты не предаваясь сомнениям в собственном выводе, сказал стражник.

– Ho un sacco di Oro. Al porto. Nel porto di Ono, in barca (У меня много золота. В порту. В порту оно, на лодке.), – напомнил, начав уже навязываться, шпион ордена.

– E quanti (И сколько там?)? – весьма неожиданно для лазутчика спросил вдруг стражник, почесывая подбородок.

– 100 000 Lire italiane (Сто тысяч итальянских лир), – с радостью отчитался иностранец.

В общей спальне звенчали чашки, ложки, вилки, тарелки. Девушки перемещались туда-сюда. Обстановка чем-то напоминала комнату созерцания: вроде бы никто ничего не говорил, либо, если и разговаривал, то очень тихо, а людей много. Было людно, поскольку Валиде-султан с остальными членами династии тоже расположилась сегодня в спальне рабынь, пожелав встретить султана здесь.

– Госпожа, может быть прикажем наложницам принести с комнаты для занятий арфы… гитары? – предложила Гюзель-султан и принялась вспоминать музыкальные инструменты. И в это же время оценивающе окинула взглядом собственный наряд – пурпурная ткань нежными струящимися бликами отливалась из-за света канделябров и шандалов. Отнюдь не глубокое, но с роскошной вышивкой декольте, едва не перетягивало на себя все внимание. Казалось, что Гюзель-султан была похожа сегодня на прекрасную куклу, где каждый бриллиант, всякая цепочка и любая прядь волоса лежала в том самом правильном месте. Что и говорить, если только при входе в спальню на госпожу принялись оборачиваться наложницы и даже евнухи. Только потому, что она выбрала воистину роскошное и дорогостоящее платье, и все прилагаемые к нему дополнения.

– Это еще зачем? – неприветливо отозвалась Нериман-султан, восседавшая на тахте. Все в округе было заставлено подушками, но больше всего подушек располагалось именно на тахте. Оттого фигура Нериман-султан воспринималась еще выше, чем обычно, по сравнению с остальными, – ты же знаешь, что мы переживаем дни траура. Посидим в тишине.

– Как вам будет угодно, – четко, словно выделяя каждое слово, произнесла Гюзель-султан, и попробовала боковым зрением понять, как на это отреагировала Бейхан-султан, сидевшая поодаль от нее. Но ничего такого не заметила. Ее и без того наполняет сегодня чувство уверенности и стойкости. Нериман-султан же явно была не довольна, что невестка надела ее подарок, несмотря на условности. Но эти помыслы ограничивались лишь воображением Гюзель.

– Мама, если позволите, все-таки я вернусь к себе в покои. А потом я бы вообще хотела переехать в наш с пашой дворец, – попросила разрешения у Нериман-султан Шафак-султан, – покойным пашой, – добавила она в заключение.

– Зачем спешить, дочка? Да и что тебе делать в том дворце одной? – не согласилась Нериман-султан.

– Тогда позвольте хотя бы сейчас вернуться к себе в комнату? – настаивала Шафак-султан.

– И Абдуллу не дождешься с нами?

У Шафак-султан хватило сил и терпения только с тяжестью вздохнуть. Она просто устала просить разрешения, когда даже сил нет это самое разрешение вымаливать. Но на этот раз Нериман-султан поняла дочь без слов и также без лишних слов отпустила ее.

И спустя некоторое, очень незначительное время, в ташлык пожаловал султан Абдулла. Момент, который ждали многие, наступил.

– Ну наконец-то, – подобрав платье, встала на оповещение Муслима-аги, Нериман-султан.

Гюзель-султан, чтобы лишний раз не мять ткань платья, вытянула своей служанке Марьям-хатун насаженную перстнями руку, и та помогла ей подняться с подушки.

Бейхан-султан также, взяв шехзаде Хасана на руки, приготовилась приветствовать султана.

Шаг за шагом падишах осветил гарем своим появлением, и на лицах всей его засветились глаза. И также шаг за шагом, правда менее уверенно, в гарем вошла Акджан-хатун. Едва успела войти, как Гюзель-султан метнула на нее взгляд. И как бы ни было странно, первая, на кого Акджан по чистой случайности, обратила внимание, была Гюзель-султан. Возможно, из-за наряда, а возможно, и нет.

– Добро пожаловать, сынок, – поприветствовала сына-повелителя Нериман-султан, успокоившись. Впервые успокоившись за сегодняшний день хотя бы на некоторое время.

5 глава

Вначале Нериман-султан была убеждена, что свое возвращение султан Абдулла сопроводит и какой-либо разъясняющей речью – каждому присутствующему в комнате страсть как хотелось погрузиться в подробности последних событий. Не исключение составляли и наложницы, которые зажужжали, как пчелы в улье, как только падишах вошел в гарем.

– Гюльджие-хатун, посмотри на ту, что очень легко и быстро сумела сместить тебя с твоего места, – обратилась к подруге одна из рабынь, максимально направив взгляд вверх – тяжело было что-то доподлинно рассмотреть, стоя с опущенным в поклоне головой, да еще и позади членов династии.

– К чему ты это? – не поняла молодая светловолосая с тонкой, словно кипарис, талией, рабыня, – я о большем и не мечтала. Мне вполне себе хватило одной ночи с повелителем.

– Да, да, – не поверила другая рабыня, став невольным свидетелем этих перешептываний.

Гюльджие плавно обернула взгляд на эту выскочку, но вовремя взяла себя в руки и нашла, что ответить:

– Я хотя бы ночь провела в покоях падишаха, а у вас и того не было.

Она посмотрела в сторону одной рабыни – та стояла, как в воду опущенная, не зная, что на это сказать. Метнула глазами на вторую – картина примерно та же. Гюльджие-хатун, как наложнице, которой однажды посчастливилось попасть в покои султана Абдуллы, ничего не оставалось, как самодовольно улыбнуться, осадив сплетниц. Она искренне не понимала, почему Акджан следует воспринимать уже как потенциальную соперницу.

Султан Абдулла не невольному случаю заострил внимание на внешнем облике Гюзель-султан – своей главной фаворитки и матери старшего шехзаде – шехзаде Коркута:

– Гюзель, ты сегодня очень красива.

Радости Гюзель-султан не было границ: лицо расплылось в скромной улыбке, а сердце затрепетало.

– Благодарю, повелитель, – ответила Гюзель-султан на комплимент повелителя. Тихонько. Сдержанно.

– А ты не знаешь, что у нас происходит? – обратился Абдулла к Гюзель же.

Молодая женщина непроизвольно подняла голову: слова султана плетью прошлись по телу Гюзель-султан, которая жуть как боялась утратить авторитет в гареме. Да все это происходит еще на глазах у незнакомой девушки, которую Абдулла привел в гарем. А Акджан не теряла ни минуты: она внимательно наблюдала за тем, о чем и кто разговаривает, а также попробовала сообразить, почему эти речи сейчас имеют место быть.

– Извините. Просто… мне, как вы и сказали, хотелось вас порадовать, – на опережение мыслей, которые ступором встали в голове Гюзель, она высказалась в свое оправдание.

– Ты уже все знаешь? – с опаской в глазах спросила у сына Нериман-султан.

– О Гюрбюзе-паше? Да. Только что Махмуд-паша сообщил – я столкнулся с ним в галерее, – сказал султан Абдулла.

– Как же так можно, сынок? Как умудрились неверные проникнуть в здание мечети? – активно жестикулируя, Валиде Нериман-султан подчеркнула свои страхи и вместе с этим недоумевание по поводу того, насколько легко взять и убить Пашу в такой, казалось бы, великой империи.

Султан Абдулла закрыл на секунду глаза и поводил слегка головой, дав понять матери, что причины для паники рассеялись, как тучи на небе:

– В темницу доставили лазутчика, что совершил на меня покушение. Ну-у, как сказать, покушение… Если бы не воля Всевышнего и одного очень отважного человека, в Риме и во всей Европе бы уже во все трубы трубили, что падишах, султан Абдулла Хан, предстал перед Всевышним. Да здравствует победа христианского мира!

– Не допусти Господь, – взмолилась Нериман-султан в ответ на театральщину сына.

– А он и не допустил, мама, – с чувством уважения к Акджан, султан Абдулла решил подвести разговор как раз к этой девушке. Правда прежде он посчитал, что с девушкой должны познакомиться не только члены династии.

– Все рабыни сейчас присутствуют здесь? – уточнил султан Абдулла.

– Муфида? – вопрошающе посмотрела на хазнедар Нериман-султан.

В свою очередь Муфида-хатун окинула взглядом просторы общей спальни, но так сразу сказать что-либо было трудно. В связи с этим просьбу Валиде-султан Муфида переадресовала молоденькой Алтынджак-калфе.

– Я поднимусь на второй этаж, если кто-то остался в комнате, я приведу девушек, – отчиталась калфа.

– Что им делать в этих комнатах… – прошептала Нериман-султан.

– Валиде, – набрав в легкие воздуха, произнес Абдулла, а после, взглядом обращаясь ко всем остальным, включая, конечно же, своих наложниц Гюзель- и Бейхан-султан, продолжил, – позвольте представить вам девушку, которая, заметьте, одна, сама, – султан делал характерные паузы между практически каждым из этих слов, – можно сказать, спасла меня от руки нечестивца.

Акджан-хатун не смела смотреть вверх – смотрела вниз, смущаясь и утопая в собственной гордости за этот момент. Она очень давно не испытывала ничего подобного. Все эти достопочтенные благородные госпожи, распрекрасные шелка, наряды, драгоценности, которые мотыльком кружили в голове Акджан, едва она вошла в гарем, и, только представить, среди них находится сейчас Акджан. Та, что еще позавчера вечером вышивала розочку, сидя возле камина рядом с мамой. Все было хорошо. Все было на своих местах. Мама была рядом. Немножко душащей рутины, но зато все стабильно. Что сейчас судьба готовит, Акджан не бралась даже предполагать.

– Позвольте представить, – Абдулла развернулся к девушке, а после указал на нее рукой, – Акджан-хатун – обычная девушка, пришедшая на службу в тот самый день в Айя-Софию.

Девушка поспешила выполнить кроткий поклон: она едва заметно преклонила колени. Адресовала поклон как бы в сторону всех присутствовавших в общей спальне. Конечно, поклон был абсолютно не таким, как полагается, но и дворцовому этикету она пока еще не была обучена ввиду отсутствия времени. Ее мысли занимало только стремление показаться всем, чтобы все запомнили, кто она, и что ей удалось сделать. Она – оторвавшаяся от плотины дощечка, которую сейчас несет куда-то вдаль неподвластное, но теплое и стройное течение.

Глаза, пожалуй, каждой женщины, что пребывала в общей спальне, готовы были насквозь засветить растерявшуюся Акджан – все уставились на нее. Даже Нериман-султан где-то вдалеке почувствовала некое ущемление, а то и конкуренцию. Абсолютно ничего – ни фигура, ни повадки, ни манеры, ни лицо, ни волосы, ни наряды – объективно не могли ударить по статусу хоть одного из собравшихся. Но не внешний лоск, а внутренняя энергетика, аура, будто состроенная из камня, вынудила более половины гарема затоптаться на месте. Несмотря на столь благородный поступок, ни одна из рабынь не горела страстным желанием поближе познакомиться с Акджан. Что тут можно было сказать – никто не знал.

Никто бы не заметил, но располагавшаяся в самом отдаленном уголке общей спальне Бейхан-султан восприняла новое лицо в гареме совсем иначе, чем остальные. Если бы не бежевая мягкая шторка справа, и не силуэт Гюзель-султан слева, даже сам бы султан Абдулла стал свидетелем искренней чистой, как у младенца, улыбки на лице Бейхан-султан. Но Абдулла был увлечен не ее, а улыбкой Гюзель-султан. Наверное, никто в ташлыке не преподносил себя с такой крепкой уверенностью, как главная фаворитка падишаха. Ее уголки губ, устремленные ввысь, чуть прищуренные глаза, и шикарные, отблескивавшие от света огня, локоны, обратили на себя внимание Акджан-хатун. Это уже не первое столкновение взглядов так и говорило о том, что женщины почувствовали ментальную связь друг с другом. Эта связь образовалась на основе соперничества. Когда Гюзель уставилась на Акджан, последняя почувствовала некое неуважение в свой адрес. Без слов. Просто от взгляда в свой адрес.

Повисло очень некрасивое молчание. Как ценитель искусства, поэзии, литературы, музыки, вкусных яств и драгоценных металлов, Нериман-султан посчитала, что, раз никто ничего так и не сказал, следует спасать обстановку, чтобы она не выглядела нелепой:

– Замечательно, что есть у нас в государстве еще такие женщины, – слово «женщины» Нериман сопроводила отъявленным скепсисом в голосе, – которые готовы жизнью пожертвовать ради повелителя.

Словно бальзам на душу, восприняла данные слова Акджан, и в стеснении припустила голову, а потому и не заметила: как только Нериман-султан, казалось бы, искренне подчеркнула достоинство поступка девушки, так тут же обесценила значимость собственных же слов. Мать султана закатила вверх глаза – очень сложно было признавать чьи-то успехи, тем более, когда за этими успехами стоят честные и подлинные мотивы, а не алчность или корысть.