На перепутьях эпох

Между тем, немцы из Заволжья давно уже рассеяны по Оренбуржью, Казахстану, а их прежняя малая родина сохранила только следы их пребывания – саратовские здания начала ХХ века в духе раннего экспрессионизма, да названия железнодорожных станций и некоторых городов. В Урбахе мы постояли. Кажется, была сортировка. Расскажу и об этом, дивное занятие. Состав расцепляют, вагоны по одному вкатывают маневровым локомотивом на горку – небольшое искусственное возвышение, откуда вагоны скатываются, а железнодорожники, работая со стрелками, направляют их на нужные пути. Вагон катится, сближается с составом, и – бабах! – сцепляется. Хорошо, что путевые рабочие всегда имеют при себе ценнейшее приспособление под названием башмак. Это простое устройство подкладывается на рельс под колесо вагона для его торможения. Иначе так может стукнуть, что костей не соберешь.

А пока катаются вагоны с горки, надо набраться терпения. Оно, терпение, постоянно требовалось в те времена. Эпоха очередей и дефицита длилась давно, не знаю, с какой поры. Ожидание в очереди могло быть и долгим, и бесплодным. Но душа человеческая, настроенная на это ожидание, душа жаждущая, была преисполнена не только терпения, но и осознания неизбежности и необходимости этого страдания. Помню один случай, печальный и трогательный.

В конце семидесятых годов нам как младшим научным сотрудникам и стажерам, выпадало несколько раз в год отработать в добровольной народной дружине (ДНД), помогая родной милиции. И вот, отправили нас на Ленинский проспект, к универмагу «Москва», на ту сторону проспекта, где сам универмаг, так что мы к нему спиной стояли. Раздали нам свистки и дали задание – если видим, как кто-то пытается перейти проспект, свистеть. Там, вообще-то, был подземный переход, почти у входа в него на противоположной от нас стороне проспекта останавливались автобусы и троллейбусы.

Но люди приезжали за покупками в универмаг «Москва» издалека, в том числе из других областей, и уже успели натерпеться в поездах, на московских вокзалах, в городском транспорте. И вот, наконец, добравшись к желанной цели, увидев совсем близко здание универмага, они достигали предела терпения и очертя голову бросались через дорогу, не замечая подземный переход. Боюсь, что были и пострадавшие из-за этого, в любом случае, милиция нас не просто так туда отправляла.

И вот, однажды на моих глазах случилось так, что женщина с ребенком, выскочив из троллейбуса, бросилась через дорогу, таща ребенка за руку, и, то ли в порыве она не слышала свистков, то ли не приняла их на свой счет, но, виляя между тормозящими и сигналящими автомобилями, она пересекла весь Ленинский проспект и выскочила прямо на нас… Увидев нас с повязками дружинников и свистками, она вконец растерялась. Мы ей говорим – ну, что же вы делаете, вот же переход, вы же и себя, и мальчика погубите. А она то растерянно на нас смотрит, то жадно – на универмаг, и заискивающим голосом просит – пропустите, пожалуйста, давайте, я вам штраф заплачу… Да не надо нам штрафа, вы только не бегите больше через улицу! Отпустили, и она устремилась в универмаг. Чтобы стоять там в очереди, так что терпение ей еще требовалось, и надолго.

В сравнении с этим ожидание на сортировочной станции совсем даже ничего – не надо бежать, не надо толкаться, не надо стоять на лестницах универмага (на этажах очереди не помещались). Сиди себе, да поглядывай на катящиеся вагоны, да слушай грохот, когда они сцепляются. Любуйся на работу станционных служащих, как они ловко подсовывают башмак под колесо, а потом, когда вагон достаточно затормозится, не менее ловко выдергивают башмак и спешат с ним к следующему вагону. Прямо кино.

Вот такое разглядывание неплохо помогало вытерпеть долгое стояние на станциях. Хотелось все быстрее ехать – все ближе была Москва. С этих земель, с Заволжья, начиналась привычная Россия, её уже можно было чувствовать – в расцветающей лазури неба, в зеленых купах деревьев вдоль каналов и речек, в дыхании травы. Россия звала к себе, все сильнее и сильнее.

И вот, тронулись, и спустя недолгое время открылся водный простор, и прогрохотал поезд по мосту через Волгу, и мы очутились в Саратове. Было ясно, что стоять придется долго, и я отправился в ближайший магазин. Какой же радостью было тогда купить несколько плавленых сырков!

Тут не обойтись без пояснений. В Советском Союзе с его плановой экономикой продуктовое снабжение разных областей, республик и городов было неравномерным. Лучше всего снабжались Москва (в перспективе – образцовый коммунистический город, как о том вещали плакаты на улицах), Ленинград, Киев, хуже всего – малые городки Центральной России. Будучи в Средней Азии, я так и не понял особенностей их снабжения, но видел результаты – богатые столы (или дастарханы) и практически пустые магазины. Там господствовали рынок и связи. Поэтому нам приходилось нелегко – хлеб, мелкая выпечка, консервы. И поэтому саратовский магазин с банальными плавлеными сырками, что тогда народ прозвал закуской алкоголиков, показался мне просто благословенным местом.

Возвращаюсь на станцию, забираюсь на платформу, и нахожу шофера в приятном нетерпении поглядывающим на подошедший эшелон, где на платформах красовались новенькие тракторы. Шофер сказал, что сейчас обойдет этот эшелон – в кабинах новых тракторов обязательно должны быть ящички с инструментами. Вот он и хочет поживиться. Ну ладно, иди. Сижу, жду. Через некоторое время шофер вернулся, разочарованный. Нет ни в одной кабине, все уже поперли!

К тому времени воровство в стране вообще, и на железной дороге в частности приняло поистине гомерические масштабы. Крали все, что можно было унести, не боясь, практически среди бела дня, и это не мои домыслы – сохранились и были неоднократно обнародованы уже в наше время доклады ответственных лиц в политбюро ЦК КПСС об этом явлении. Любители нашей новейшей истории без труда найдут эти документы. Разворовывалась огромная страна, вступавшая в последнее десятилетие своей истории. Кто-нибудь может сказать мне, что это чепуха, вот потом как крали! А я отвечу, что не чепуха, что тогда люди учились красть, приобщались к краже, тренировались, и, как видите, хорошо научились и показали свои навыки в 90-х годах.

Кроме того, я сейчас говорю о тех впечатлениях, о том, как тогда это воспринималось. Для меня все это было предвестием бед, причем размах предполагаемых мной крушений был куда больше реально произошедших в 90-х годах. Впрочем, и тогда было не легче. А в этот день нам вообще не везло. Некоторое время возле вагонов болтался какой-то тип, заговаривал с нами, но ни о чем определенном разговора не было, так, пустые фразы. Потом он исчез. А после этого на нас ополчилась целая ватага десантников в тельняшках с соседнего эшелона – что-то у них украл этот тип. Хорошо, до рукоприкладства не дошло.

Железнодорожные станции вообще зоны риска. Там крадут (мне то и дело снится дурацкий сон, на протяжении которого у меня крадут одну за другой вещи из багажа), там арестовывают, там этапируют (одно из моих воспоминаний 70-х годов – вагон-зак на станции Псков и лица зеков, вглядывающихся в простор воли), там гибнут люди, попадая под поезд, оказываясь в мясорубке крушения, и так далее. А еще железная дорога – это образ эпоса ХХ века, это нескончаемая череда разлуки и возвращения к руинам былого, это путь не по своей воле, а иногда и путь без цели. Думая обо всем этом, признаю, что мое путешествие 1981 года можно отнести к позитивным примерам…

Вот и Саратов остался позади, и теперь вокруг тянулись холмы, рассеченные балками, укрытые рощицами. Проехали Татищево, и шофер стал вспоминать, как служил в армии в этом самом Татищеве. Интересно, что для мужчин моего возраста служба в армии была в любом случае весьма примечательным событием в жизни – они и сейчас, в пенсионном возрасте, охотно вспоминают об этом, и иногда кажется, что они много бы дали, чтобы вернуться в годы своей службы, даже если она была трудной и сопряженной с массой пренеприятных обстоятельств, таких как общеизвестная дедовщина. Память, подобно фильтру, захватывает и сохраняет позитивные впечатления, выбрасывая негатив. Это понятно, об этом уже множество раз говорили. Но есть еще одна, не столь очевидная сторона дела. Не всякие события отфильтровываются памятью – было бы что выбирать из воспоминаний, а то бывают у многих годы и десятилетия, из которых и на полчаса рассказа не наберешь, и жаль этих лет и этих людей.

Служба в армии, впрочем, к этому не относится – из этих двух лет набирается не только дембельский альбом. Примерно так же можно сказать и об экспедициях – за три месяца столько всего происходит, что потом всю жизнь рассказываешь. Возможно, кто-то осудит меня за такое сопоставление. Ну, что ж. Один мой знакомый, вспоминая даже не об армии, а всего лишь о двухмесячных сборах летом после окончания университета, говорил, что это было выкинутое из жизни лето. Да, но сколько историй он рассказывал, и все из этого потерянного лета! Да я и сам расскажу, только попозже.

И эти дни лета 1981 года можно было бы назвать потерянными, если бы не богатство воспоминаний и сохранившаяся в них радость узнавания нового. Одним из удивительных впечатлений было постепенное возвращение в Россию, когда, как на фотобумаге в проявителе, сквозь раскаленную серую степь стали проступать небесная синева, зелень травы, кроны деревьев, по небу поплыли кудрявые облака, заголубела вода речек, усеянная блюдечками листьев кувшинок. И повеяло Россией, нашими, с детства знакомыми травами. Подумалось о том, какие же невероятной силы чувства должен был испытывать Афанасий Никитин после трехлетних странствий, когда он, измученный и тяжело больной, достиг Смоленска, и понял, что здесь ему умирать, и родную Тверь он уже не увидит…

А Россия тем временем обнимала все крепче, все зеленей становился её простор. Холмы саратовские сменились плоскими тамбовскими равнинами. Все представало знакомым и привычным, и уже казалось, что больше ничего удивительного и необычного не будет в пути. Но нет! Недаром китайцы называют Россию «страной неожиданностей» – произошло событие яркое, оригинальное и даже комическое.

Случилось это, когда поезд подъехал к городку Кирсанов Тамбовской области. Город маленький, окраины все одноэтажные, окутанные зеленью садов, а подальше можно было видеть и невысокие строения центра, среди которых выделялась церковь. Вполне идиллическая картина тишины и покоя, казалось бы, городок мирно уснул. Но дальше…

Отовсюду – из домов, из садов, из калиток, в сторону замедляющего ход поезда бежали группы людей. Бежали так шибко, что стало ясно – их цель поезд! Это напомнило мне знаменитую сцену из фильма 50-х годов «Коммунист», виденную мной в детстве и крепко врезавшуюся в память. Так как этот фильм сейчас не показывают, или показывают редко, то напомню.

В этом фильме молодой коммунист Губанов (его сыграл Евгений Урбанский) сопровождает эшелон с зерном в город. Дело происходит в годы гражданской войны. На эшелон нападают, грабят, Губанов отчаянно борется, защищая свой груз, и трагически погибает. И вот, когда поезд стал замедлять ход и показались группы бегущих к полотну людей, я вспомнил старый фильм времен «хрущевской оттепели»…

К нашему вагону устремилась весьма колоритная группа: три огромные толстые бабы, каждая поперек себя шире, но отнюдь, кажется, не обремененные своим весом. Бежали они весьма бойко. А среди этих трех почтенных матрон ходячим недоразумением казался маленький, черненький, в меру пропитый мужичок неопределенного возраста. Я сказал – к нашему вагону подбегали, но это исключительно мой эгоцентризм, наша убогая платформа с грузовиком их никак не могла заинтересовать. Целью был соседний закрытый вагон, вверху которого зияла щель. Для вентиляции? Может быть, не знаю.

Подбежав к вагону, четверка стала действовать очень быстро и, вероятно, по заранее намеченному и хорошо отрепетированному сценарию. Бабы подхватили мужичка, подсадили его и буквально впихнули в вагон. Он туда рыбкой нырнул, только ноги подрыгались в воздухе немного, а затем исчезли в щели. Потом этот мужичонка выглянул, опять скрылся, а дальше стал проворно выбрасывать из вагона арбузы. Бабы эти арбузы ловили и складывали на землю. Потом крикнули – «Хорош!» Мужичок высунулся из вагона, вылез и спрыгнул, бабы и его поймали, не хуже арбузов. А потом все три богатырши подхватили каждой рукой по два-три арбуза, прижали их к своим бокам дебелым и пошли восвояси, переваливаясь на манер Кинг-Конга, а мужичок трусил между ними.

Вот так довелось мне увидеть разграбление товарного поезда среди бела дня. Шофер потом из любопытства забрался в этот вагон. По его словам, большая часть арбузов в вагоне уже была раздавлена и перебита. Я же вспоминал вечные августовские очереди за арбузами в Москве, и то, как я стоял в этих очередях, чтобы купить, угостить маленького братишку, да и родителей. Грустно стало. А что из других вагонов тащили, я не знаю. Может быть, тоже арбузы? Или что-то иное, чего могли взалкать бедные жители Кирсанова, которым арбузы, наверное, и не завозили?

Вот какова Россия – и смешно, и горько видеть её, и любишь её, и плачешь над ней, и не знаешь даже, как охарактеризовать это удивительное иррациональное чувство. И думаешь – какая неустроенность, какая дикость! И вдруг теплеешь душой – вот он, дом. Вот она, родина! И я не хочу возмущаться, я соскучился, я хочу любить.

Покинули мы Кирсанов, миновали Тамбов, и к вечеру остановились в Мичуринске. Дореволюционный Козлов был родиной многих известных людей. Кроме Мичурина, стоит упомянуть главного художника соцреализма Герасимова, а также митрополита Волоколамского и Юрьевского Питирима. Много-много лет спустя прочел я воспоминания владыки, и в начале его повести нашел упоминание об Александре Герасимове, который в дореволюционные годы занимался подновлением фресок кафедрального собора Козлова. Причудливы судьбы человеческие…

Но в то время это меня еще не занимало в силу моего незнания. Мне просто приятен был чуть прохладный августовский вечер на станции, где мы остановились надолго. Поскольку локомотив был отцеплен, мы без боязни прошли вдоль состава к вагону с вином, где сопровождающий за некоторую мзду нацедил нам своего нектара.

А дальше вернулись мы к себе, выпили этого винца, да вольно подышали свежим воздухом русского летнего вечера, особенно дорогим после тяжкой среднеазиатской жары. Я уже говорил о странной притягательности армейских воспоминаний, вот и у меня одно нашлось. Пусть это совсем даже и не армия, а лишь сборы после окончания университета, но все же… Лето 1978 года в Подмосковье было дождливым и прохладным, но в конце июля погода более-менее выправилась. И тут нам устроили некий вариант учений, подгадав их к прибытию высокого университетского начальства, вплоть до проректора. Но мне не пришлось участвовать в этих маневрах, я в это время был в числе дежурных по кухне. И это было ох какое везение!

Отрядили нашу команду обслуживать офицерский банкет, где за столами сошлись преподаватели нашей военной кафедры и офицеры Таманской дивизии, в которой мы и проходили сборы. Первая наша боевая задача состояла в том, чтобы подготовить и разложить посуду, выгрузить из машины приготовленную еду и занести её в палатку, ну, и еще всякую помощь поварам оказать. После того, как мы все это выполнили, нам был вручен здоровенный бак, наполненный салатом оливье, а также несколько буханок хлеба. При этом мы получили еще один приказ – тихо сидеть в пределах видимости большой армейской палатки, предназначенной для банкета, и быть в полной готовности.

Друзья, как же прекрасен тихий летний вечер в средней полосе России, на берегу сонной речки с кувшинками, в тени лип и берез, среди цветущих зарослей тысячелистника и пижмы. Мы были счастливы. Щедрая порция салата, сколько хочешь хлеба – что еще надо солдатику? О выпивке даже и не думалось, до того хорошо было просто разговаривать о чем только вздумается, не выбирая тему, но позволяя диалогам мерно течь куда пришлось, подобно этой сонной речке, название которой я так и не удосужился узнать. И длилось это счастье целых два часа. Конечно, потом все кончилось, и нетвердо подбежал к нам молоденький лейтенант, от которого, как в рассказах Саши Черного, «сладкой водочкой так и полыхало», и крикнул нам – вперед, ребята, ликвидировать последствия ядерного удара! Ну, и начался обычный труд, посуду собрали, повезли на кухню, мыли, и так далее. Неважно, зато какая память осталась.

Наслаждаясь вечером, пусть на станции, пусть среди гудков и шума поездов, я чувствовал близкое завершение дороги, и в то же время как будто не верил, что все кончается. Но этой ночью действительно случился последний перегон. Мы проснулись в стремительно летящем поезде где-то уже после Коломны. Скорей приводить себя в порядок, насколько возможно! Грею воду паяльной лампой, потом мою голову, переодеваюсь, то же самое и шофер делает, а кругом несутся уже дачные поселки, еще немного, и пролетает Малаховка, а там и Люберцы, и вот впереди вырастают белые высокие коробки выхинских (в ту пору ждановских) панельных новостроек. Москва!

Нам еще предстояло покататься на Сортировочную, оттуда в Перово, потом опять на Сортировочную, но мы были в Москве. Возвращение домой… Это великая радость, таящая в себе многие обещания, и волнение, и скрытую до поры до времени печаль. Хорошо, когда можешь вернуться, когда тебя ждут, когда дорога твоя пришла к месту, из которого последует её продолжение. Жизнь длится, и это возвращение подобно привалу возле поворота дороги или перекрестка путей. И даже физическая неподвижность не означает остановки – пока течет кровь, пока летит мысль, путь продолжается. И мне иногда думается – ведь мы все в эти годы возвращаемся в Россию. Дай Бог!

(2020)

Путешествие из Стамбула в Анкару

Глава 1. Султанахмет

Стамбул, Константинополь, Царьград, великий город, «стоящий на водах многих», мечта вековечная, золотые ворота меж Европой и Азией, символ величия и, одновременно, бренности человеческих устремлений… Попав сюда, ощущаешь средоточие сил, энергий, аур – различных по своей сущности, от высоких до низких. Не на день, не на неделю, а на месяцы, на годы надо приезжать сюда. Жить, дышать его воздухом, его пылью, его страстью, его старостью.

И, приехав сюда, надо бы отрешиться от современности. Прохладный мрамор и мягкие кресла в холле отеля не стоит отвергать, ведь в каждом деле нужен отдых. Но пусть в памяти останется иное. Многоголосие веков, многоцветие камня и глины, твердость закаменевшего во времена незапамятные известкового раствора, впитавшего и не отдавшего кровь и жизнь.

Выйдем из бесшумного и быстрого трамвая у остановки Султанахмет, и, не отвлекаясь на пестроту лавочек, пойдём, куда глаза глядят. Угадать, куда же обратится взор, несложно, ибо совсем недалеко взлетают в небо десять минаретов – это Султанахмет и Айя-София. Туда. Туда, но по пути проходишь какие-то невысокие руины из красной плинфы. Стоит остановиться, ведь это ипподром древнего Константинополя, арена буйных игрищ и жарких страстей.

Спорт как средство политики, точка опоры государственности, национальный символ и скрещение противоборствующих сил общества – во всех этих ипостасях, взаимно связанных, направляющих и усиливающих друг друга, спорт был до самой сердцевины своей полно и адекватно понят и применён только тоталитарными империями двадцатого века. Но ничто не ново под луной, и баталии «голубых» и «зелёных», бывших в ранней Византии, по сути, политическими партиями, чем-то вроде тори и вигов в Англии, так вот, баталии эти, и расправа Юстиниана над восстанием «Ника», и стадион, ставший полем казни мятежных горожан – всё это слишком созвучно веку двадцатому, чтобы быть просто кадром исторической хроники или парой фраз из туристического путеводителя. Кстати, о путеводителях. Приходит какое-то непостижимо соблазнительное чувство, крамольная, может быть, даже непристойная догадка – не есть ли все эти перечисления веков, государей, архитекторов, полководцев и прочих знаменитостей, пересыпанные датами, которых никто не запоминает, за исключением единичных чудаковатых индивидуумов – не есть ли это один из символов Леты, забвения? Пройдёт праздный турист, увидит эти «объекты культурного наследия» на дисплее своего цифровика – красиво, но, увы, до ужаса банально. И файл, кстати, стирается так же до ужаса легко…

Но есть воображение, есть любовь, есть поэзия. И есть ещё страх – тот страх, что неведомыми путями, недоступными научному познанию (и, надеюсь, навсегда недоступными!) проникает в сознание среди этих руин, этих «священных камней». Любовь среди руин – символ прерафаэлитов, юность, соединившаяся с древностью, роза, взошедшая из крови тысяч обезглавленных янычаров (здесь было своё «утро стрелецкой казни») – эти властные содрогания Духа (не стану говорить слово «ноосфера», ибо здесь не разум, а нечто совсем иное) – всё это так близко, что нельзя не почувствовать. Было бы желание. Впрочем, на нет и суда нет.

Да и самого ипподрома тоже нет, осталось лишь название, или что-то воображаемое – то ли мечта, то ли воспоминание. Нужно очень сильно разогреть воображение, чтобы в низких неказистых руинах увидеть закруглённую, «разворотную» часть некогда огромного строения. И только обелиски, да «змеиная колонна», памятники, украшавшие некогда центральную часть ипподрома – зримы. Причем, даже не зная ничего, обязательно станешь всматриваться. Сначала – больший из обелисков, сложенный из каменных блоков, часть которых выщерблена, полуразрушена, отчего создаётся впечатление древности, но она, эта древность, всегда и везде относительна. Древность новгородских соборов, римских терм и палеолитических пещерных росписей неодинакова. Так и этот обелиск – он принадлежит эпохе византийской и куда моложе меньшего, но значительно лучше сохранившегося египетского обелиска, высеченного целиком из гранита при Тутмосе III, а в Константинополь привезённого при императоре Феодосии Великом. Египетский обелиск издали похож на косо заточенный карандаш, его заострённая верхушка асимметрична, и эта «неправильность» выделяет его, придаёт индивидуальность. У него есть турецкое имя – Дикилиташ, и сравнение с карандашом гиганта радует поначалу своим рифменным созвучием, но, увы, очень скоро огорчаешься, узнав здесь одинаковость корня – тюркского «таш» – камень.

Но большинству этот безостановочный поиск рифмы, это «просеивание» слов, то спонтанное, то осознанно методическое, совершаемое часто автоматически, на ходу, как некое рутинное каждодневное действие, о, большинству это непонятно, как, впрочем, и мне непонятны изящные рисунки иероглифов, покрывающих грани Дикилиташа. Разве что из нескольких популярных изданий по Древнему Египту вспоминается «картуш» – рамка плавных очертаний, окружающая имя властителя, а коли так, то можно срисовать, или сфотографировать, а потом найти на фотографии имя Тутмоса III. Впрочем, и тут легко обмануться, ибо фараоны носили несколько имён – личное, тронное, ещё какое-то, а что написано на обелиске, так и остаётся тайной, так что procul este profani. Любуйтесь, но не пытайтесь проникнуть в тайну.

А времена нынешние таковы, что и самые ленивые у нас в той или иной степени знакомы и с научно-популярными опусами, и, что куда хуже, с альтернативной «наукой». Ничто так не раздражает во всём этом, как причудливая смесь мистики и фантастики с грубым рационализмом. Честное слово, куда приятнее фантазии древних, и мне было бы, не скрою, роднее считать Дикилиташ скипетром царя циклопов, или лестригонов, или иных каких великанов из диких лесов и гор юности человечества, чем изделием неких башковитых пришельцев, оставивших нам сей Артефакт то ли для доказательства своего всемогущества, то ли затем, чтобы донести нам на полированных гранитных гранях некое послание.

И всё же он дразнит и манит, этот классически-красный монолит, и титаническим деянием предстаёт даже не история его создания, но позднейшая эпопея его транспортировки. Дикилиташ стоит на четырех бронзовых опорах, которые, в свою очередь, связаны с мраморным блоком – а на блоке этом позднеантичные барельефы рассказывают, как Артефакт погружали на корабль, как везли его по бурному морю. Вспоминается позднее – стоит в Париже на Place de la Concorde ещё один такой обелиск, а на основании его закреплена бронзовая пластина с мудрёным чертежом целой кучи кабестанов, канатов и прочей механики, с помощью которой монолит был поставлен вертикально. Уместна тут и читанная мной в детстве газетная статья о том, как выбирали в украинском карьере монолит для памятника Марксу на Театральной площади, и как потребовалась специальная, уникальная платформа, чтобы везти его по железной дороге.

И ещё одно. Он какой-то уж очень хорошо сохранившийся, этот Дикилиташ. Гранит совсем свеж, ярок, минеральные зёрна его по-прежнему крепко сцеплены друг с другом, а мрамор с рельефами, изображающими императора Феодосия и его сановников – оплыл, изъеденный водой, понемногу растворяющей камень, и зеленые подтёки окисляющейся бронзы покрыли его. Что древнее? Вопрос становится бессмысленным. Этот мрамор византийский, с его наивной повестью о великих усилиях, предпринятых для того, чтобы приподнять, переложить, погрузить и привезти Артефакт – всего лишь полуистлевший пергамент, а гранит египетский подобен Слову, что не стареет и не зависит от распада бумаги и аппетита книжных червей.