Мужчина в клетчатой рубашке

– Вот и у меня так же. Какая-то бесконечная гонка. Я уже и не помню, когда всё было по-другому.

– У тебя может и гонка, а у меня вообще не пойми что. Утром встала, кошку покормила, пошла на работу. Вечером пришла, поела, выпила и легла спать. И так изо дня в день, из года в год, – я тоскливо вздохнула.

– Скорее бы уже дети подросли, может хоть немножко полегче будет. А мы к тому времени уже и с долгами рассчитаемся. Вот тогда заживём!

– У тебя хоть цель есть. А мне даже и ждать нечего…

– Почему нечего? А ты чуда жди!

– Смеёшься? Может ещё и подарков от Деда Мороза на Новый Год ждать?

– Да причём тут Дед Мороз? Я не об этом.

– А о чём тогда?

– О любви.

– Вся моя любовь одной только Ваське адресована.

– А она тебе взаимностью отвечает?

– А то! Она на этой неделе мимо лотка ни разу не гадила. Это ли не проявление любви?

– Шутки шутками, а я говорю, мужика тебе нужно найти.

– И где мне его найти, этого мужика? Пойду в мусорном баке что ли посмотрю, вдруг там найду, если кто выбросил.

– Я серьёзно!

– Ой, Кирюха, не смеши. Какие мужики? Кому я нужна?

– Давай я по твоей руке посмотрю. Покажи ладонь.

– Что ты там собралась смотреть?

– Линию любви.

– Глупости это всё.

– Нет. Меня Роза с овощного отдела научила. У неё в роду цыгане были. Она мне погадала по ладони и всё совпало, даже количество детей. А ведь она только недавно к нам устроилась и ничего про меня знать не могла!

Я нехотя протянула Кире руку ладонью вверх. Она принялась внимательно её изучать, включив фонарь на телефоне.

– Ну и что там? – спросила я.

– Вот, смотри, видишь?

– Вижу. След от шариковой ручки.

– Нет, я не об этом. Смотри, вот у тебя линия любви и брака. Вот маленькое короткое ответвление идёт.

– И что это значит?

– Это твой бывший.

– Тарасов? Какого чёрта он на моей руке забыл?

– Но ведь он же был твоим мужем. Только я не о нём. Вот длинная чёткая линия видна. Это значит, впереди тебя ждёт большая любовь! До гроба! Ты выйдешь замуж!

– Когда? Завтра?

– Нет, у тебя же завтра смена.

– А когда?

– Не знаю. Думаю, что в ближайшее время.

– Ну ладно. Если ты так думаешь, то давай за это выпьем.

– Давай! За то, что бы ты нашла свою любовь!

Мы громко чокнулись пивными бутылками и выпили.

Ещё минут сорок мы посидели, поболтали о том о сём, и пришло время расходиться по домам.

– Ладно, мне пора, – сказала Кира, – Мелкую спать надо укладывать. Да и ноги у меня уже замёрзли.

– Пойдём, я тебя провожу.

– Тебе же в другую сторону.

– А я ещё в магазин хочу зайти, который возле твоего подъезда.

– А чего ты в нашем всё не купила?

– Да так… Забыла кое-что.

Спустя пять минут мы уже были возле Кириного подъезда.

– Ладно, до завтра, – сказала она, – Спасибо за пивас.

– Не за что. Ты со скольких завтра?

– Как сегодня. С восьми до восьми.

– А я с трёх и до конца.

– Сочувствую.

– Да мне в принципе без разницы, как работать. Зато высплюсь.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Она пошла домой, а я спустилась по ступенькам в подвальный мини-маркет.

– Здравствуйте, – сказала я, – Столичная есть?

– Есть. Сколько вам?

– Одну. Ноль пять.

И тут я вспомнила, что у меня завтра смена допоздна и в магазин я уже зайти не успею. А одной на два вечера может и не хватить.

– Погодите. Давайте лучше две.

Положив бутылки в пакет с продуктами, я пошла в сторону дома.

– Василиса, ты где? – спросила я, едва переступив порог квартиры, – Чего меня не встречаешь?

Вскоре из комнаты донеслось шуршание, и кошка не спеша вышла из комнаты. Она равнодушно посмотрела на меня и широко зевнула.

– Ты спала? Я тебе купила твой любимый корм. Иди ко мне, хочу тебя погладить. Я соскучилась.

Но Вася, по всей видимости, не жаждала телячьих нежностей. Она удостоила меня лишь коротким надменным взглядом и потрусила на кухню. Я направилась вслед за ней.

Положив ей в миску корм, я стала наблюдать, как она с аппетитом ест. Меня всегда успокаивало это зрелище. Когда же кошачья трапеза была закончена, я вспомнила, что не помешало бы и мне поужинать, ведь последний раз я ела часов восемь назад. Или девять.

Настроение было настолько апатичным, что я была даже не в состоянии сварить себе пельмени, а потому достала из ящика упаковку лапши быстрого приготовления, коей у меня всегда дома был внушительный запас, поставила чайник и открыла банку кильки в томате.

После того, как мой нехитрый ужин был полностью готов, я уселась за стол и налила себе водки. Пила я её всегда не из стопки, а из гранёного стакана, чтобы часто не подливать и не делать лишних телодвижений.

Первый глоток отозвался приятным теплом в груди. Вот теперь можно и за еду приниматься.

Слова Киры про любовь не выходили у меня из головы. Хотя, головой то я как раз и понимала, что все эти гадания, предсказания, линии на ладонях – полная ерунда. Но ведь всегда так хочется верить во что-то хорошее, а когда появляется хоть какая-то призрачная надежда, то всеми силами пытаешься за неё ухватиться.

А, впрочем, кого я пытаюсь обмануть?

Для меня уже всё позади.

Какие только грубые и обидные клички ни придумывают мужчины для одиноких, а особенно разведённых женщин моего возраста: разведёнка (пусть уже и без прицепа), просрок, брошенка, неликвид и тому подобное. Все эти и многие другие нелестные эпитеты я не раз слышала в свой адрес.

А теперь мне предлагают вот так просто взять и поверить, что кто-то влюбится в меня и позовёт замуж. Нет, такого не может быть.

С тех пор, как погиб Егорка, мой сыночек, для меня всё было кончено.

К тому моменту, когда я уже доедала свой ужин, Вася сменила гнев на милость и залезла ко мне на колени. Одной рукой я гладила её голову, а в другой держала стакан. Выпив залпом то, что в нём осталось, я закусила последним кусочком кильки. Пожалуй, на сегодня хватит. Мне всё же завтра на работу, хоть и во второй половине дня. И так в пол-литровой бутылке осталось не больше двухсот грамм.

Дождавшись, пока Вася спрыгнет на пол, я встала и начала готовиться ко сну.

Когда со всеми делами было покончено, я улеглась в постель, которая вот уже много лет была холодна, и накрылась одеялом.

Дождь, который едва начинал моросить, когда я вышла с работы, сейчас разошёлся в настоящий ливень. Огромные капли громко и часто барабанили об металлический козырёк за окном, своим шумом не давая уснуть. Почему-то от этого звука мне стало просто невыносимо грустно и одиноко.

Глава 4

Глава IV

Вот так десятого апреля 1995 года мы с мамой, притащив свои скромные пожитки, заявились к маминым родителям Таисии и Эрнесту. Они жили в маленькой двухкомнатной квартире на улице с крайне странным названием Фарфоровский пост. Хотя, если быть точнее, это было название всего квартала, а не только улицы. Прежде мне конечно приходилось бывать у них дома и даже ночевать несколько раз, но вот жить там постоянно я как-то совсем не была готова. Впрочем, моего мнения никто и не спрашивал. К слову, сами бабушка с дедушкой тоже были, мягко говоря, не в восторге от этой новости.

Их квартира №1 располагалась на первом этаже одного из деревянных домов, в котором было всего восемь квартир. При сильном ветре дом ходил ходуном, а хлипкие деревянные рамы не спасали от пронизывающего сквозняка. По ночам здесь было слышно каждый шорох, издаваемый соседями сверху, а каждый их шаг по старым гнилым половицам отдавался пронзительным скрипом. Но, несмотря на это, жить на первом этаже было всё-таки предпочтительнее, чем на втором, ведь крыши тут были настолько проржавевшими, что любой дождь мог устроить настоящий потоп. А потому у них в подъезде стоял извечный запах сырости и гнили.

Сам же квартал был странным, но при этом интересным и самобытным, и обладал каким-то своим особым обаянием и неповторимой эстетикой. Изначально это была барачная застройка для работников железной дороги. А теперь здесь в каком-то диковинном ансамбле сочетались дома 30-х годов постройки, несколько дореволюционных зданий с печным отоплением и два относительно новых, по сравнению с остальными, послевоенных кирпичных дома.

Мой дед Эрнест всю свою жизнь до самой пенсии проработал монтёром пути на участке от станции Сортировочная до Московского вокзала, а потому немудрено, что ему выдали жильё именно в этом квартале. Железная дорога была и остаётся его стихией, и она же свела его с бабушкой Таисией в далёком 1947 году. Тогда она, ещё совсем юная девушка, работала поварихой в столовой для работяг. И не смогла устоять перед положившим на неё глаз высоким статным блондином с роскошными густыми усами. Через год они сыграли свадьбу, а ещё через два года родилась моя мама.

На чёрно-белых свадебных фотографиях, которые я каждый раз пересматривала, приезжая к ним в гости, бабушка с дедушкой смотрят друг на друга с глубочайшей любовью светящимися от счастья глазами. Кажется, что они не замечали никого и ничего вокруг.

И даже сейчас, спустя почти полвека, они смогли сберечь и сохранить это трепетное чувство. Конечно, они постарели и изменились, да и сама жизнь кардинально поменялась с тех пор, но свою любовь они смогли пронести сквозь года, несмотря ни на что.

И вот сейчас нам с мамой предстояло потеснить их и нарушить их спокойную размеренную жизнь. Конечно, они без лишних разговоров приютили нас и поселили в комнате, именовавшейся гостиной, но было ясно и очевидно, насколько сильно им этого не хотелось. Моя мама была для них птенцом, давно повзрослевшим и покинувшим гнездо. И это было абсолютно нормальным явлением. А вот теперь, когда птенец, уже имея своего собственного подросшего птенца, прилетает обратно в родительское гнездо, то это уже явление какое-то совсем из ряда вон выходящее.

Прошло две недели. Сперва мне было непривычно, но со временем я адаптировалась к условиям, в которые попала. Из школы, где я училась с первого класса, мне пришлось уйти и перевестись в ту, что находилась поблизости. Основная причина, конечно, крылась в том, что ездить туда было бы слишком далеко, но было и ещё кое-что, из-за чего бы я туда точно не вернулась. Сплетни, в подростковой среде, как известно, разносятся со скоростью света, и мне совсем не хотелось прослыть на всю школу девочкой, чей отец спился и опустился настолько, что от него пришлось бежать к бабушке с дедом.

В гостиной или, как её называла бабушка, большой комнате (хотя по размеру они обе были одинаково маленькие), стоял старенький односпальный диван, который теперь служит маме кроватью. Мне же приходится спать в кресле. Благо оно раскладывается, но, увы, не до конца. Максимум, на что оно способно – это обеспечить мне полусидячее положение.

Мама перевелась работать в ближайшую поликлинику, но утренние смены в ней все были заняты, а потому она стала работать в вечернюю, с трёх дня до девяти вечера. Теперь мы с ней почти не пересекались и виделись лишь перед сном, и то не всегда – иногда я засыпала раньше, чем она приходила.

Забыла упомянуть, что кроме нас четверых в квартире проживали ещё двое питомцев: собака-дворняжка Герда и дымчатый кот с очень оригинальной кличкой Дымок.

Животные дружили между собой, так как росли вместе с самого детства, а вот нас с мамой они считали чужаками и сразу невзлюбили, а потому я нередко слышала в свой адрес сердитое рычание и недовольное шипение.

Безусловно мне удалось найти и некоторые плюсы в своём новом месте обитания. Например то, что у бабушки в шкафу нашёлся внушительного размера набор акварельных красок с огромным разнообразием цветов, и она была совсем не против того, чтобы я ими пользовалась. Когда-то давно, ещё в молодости, она увлекалась рисованием, но потом забросила это дело, а краски, на удивление, прекрасно сохранились с тех пор и теперь были в моём полном распоряжении. Впрочем, никаких художественных способностей, а уж тем более талантов, во мне обнаружить не удалось, но мне просто нравилось рисовать. Не для результата, а удовольствия ради.

Телевизор стоял в комнате, где жили бабушка с дедушкой, и они не особо любили, чтобы туда кто-то заходил, но иногда они пускали меня посмотреть мультфильмы, что тоже не могло не радовать, ведь наш телевизор отец пропил ещё два года назад.

Кстати, об отце. Первые несколько дней проживания у бабушки с дедушкой, я была уверена, что он одумается и прибежит за нами, чтобы забрать нас домой. Что он попросит прощения у мамы, будет ползать у неё в ногах и умолять, чтобы мы вернулись. Что пообещает бросить пить, как он обещал уже сотни, нет, тысячи раз. Но шли дни, шли недели, надежды таяли. Отец так и не пришёл за нами. Поступил так, как мама велела ему в прощальной записке: не искать нас. Хотя наше местоположение ему было прекрасно известно.

Где-то в глубине души я продолжала его любить и надеяться, что когда-нибудь они с мамой снова сойдутся и всё будет как раньше, как было до того, как он превратился в такое ничтожество. Я надеялась, но не верила в это.

Пару раз я пыталась завести с мамой разговор на эту тему, хотела предложить ей хотя бы навестить папу и убедиться, что он жив, но она оба раза грубо и категорично пресекала мои попытки, и я оставила эту затею.

Признаюсь честно, однажды я прогуляла школу, и сама поехала к нему, но дома его не застала. Или же он просто был не в состоянии открыть дверь. Я звонила в звонок и стучала в дверь минут пятнадцать, пока на шум не вышла удивлённая соседка, чтобы посмотреть, что происходит. Тогда я поняла, что продолжать стучать нет смысла – он не откроет. А соседка сказала, что не знает, где он, и не видела его уже давно.

Больше я не пыталась связаться с отцом. И хоть мне было всего тринадцать лет (точнее пока ещё двенадцать, тринадцать исполнится только в августе), мне хватило ума, чтобы понять, что пора наконец отпустить прошлое и жить дальше.

Мама, кстати, тоже не планировала тосковать о прошлом и была полна решимости, чтобы строить будущее. Как-то раз она мне сказала, что чувствует себя ещё молодой и хочет попробовать наладить свою личную жизнь, если у неё появится такая возможность. "Не ставить же мне крест на себе из-за одного неудачного брака. Кроме этого пропойцы, твоего папаши, полно других, более достойных мужчин. Как говорят, первый блин комом. К тому же я ещё и родить смогу, если захочу", – такими были её слова.

Я ей тогда ничего не ответила. Я не знала, что отвечать, потому что не могла представить, что в нашей семье может появиться чужой человек. Да и про то, что рожать в сорок пять уже поздновато, я ей тоже говорить не стала. Моё мнение для неё всё равно особого значения не имело.

И вообще, она очень изменилась за последнее время. Я понимала, что она отдаляется от меня, ощущала её холодность и безразличие. И, хотя она всегда отличалась довольно сложным и авторитарным характером, но всё же раньше она была ближе и роднее. А теперь становилась какой-то чужой, словно между нами росла бетонная стена. Никогда не обнимет, не поцелует.

Я чувствовала себя как будто лишней в её жизни, и мне было очень грустно от осознания этого, но я никак не могла на это повлиять.

Глава 5

Глава V

Я проснулась в начале второго дня от того, что голодная Вася запрыгнула своей шестикилограммовой тушкой мне на живот. Если б не она, то, возможно, я проспала бы ещё дольше, ведь будильник я вчера поставить забыла.

– Ты мне так все кишки отдавишь, – сказала я ей.

Спихнув с себя кошку, я нехотя встала с кровати и направилась на кухню, чтобы принять анальгин. Голова болела жутко. Но вместо таблетки в ящике меня поджидала лишь пустая упаковка. Видимо, последний анальгин я приняла в прошлый раз, хотя и абсолютно этого не помню.

– Вот непруха, – пробубнила я и выкинула пачку в ведро.

Достав сухой кошачий корм, которым я обычно кормила Васю с утра, я принялась насыпать его в миску. Особое приглашение ей не понадобилось – она моментально прибежала на шелест.

Дождавшись, пока она всё съест, я дала ей ещё и лакомство, после этого пошла умываться. Нужно было собираться на работу.

Чёрт меня дёрнул согласиться сегодня выйти на смену. Лучше бы я осталась дома. Тогда бы сейчас пивка можно было пригубить, чтоб немного полегчало. Но рассуждать уже поздно. Как говорят, назвался груздём – полезай в кузов. А назывался кассиром – полезай на кассу.

В морозилке у меня имелась замороженная пицца марки "Всем по карману", которую я как раз планировала употребить на завтрак. Я извлекла её на свет божий и взглянула на этикетку. Там была изображена красивейшая пицца, достойная быть поданной в лучшем итальянском ресторане. Один кусочек был отрезан, и от него аппетитно тянулся расплавленный сыр. Но, так как я покупала сей продукт с завидной частотой, то уже давно не обманывалась красивой обложкой и не питала иллюзий по поводу того, что под ней прячется. А пряталось там нечто диаметрально противоположное тому, что было нарисовано. Если быть точнее, пицца "Всем по карману"представляла собой раскатанный в неровный круг кусок пресного теста с разложенной на нём на большом расстоянии друг от друга скудной начинкой, состоящей из пары кусочков варёной колбасы и нескольких тонких пластинок вялого шампиньона. Всё это дело было приправлено каким-то тусклым соусом той же марки, что и сама пицца. Иногда ещё на ней могла попасться половинка оливки, но это случалось крайне редко, почти как выигрыш в лотерею. В общем, вид у бичёвской пиццы был крайне жалок. А на вкус она была примерно такой же, как на вид. Но, в принципе, есть можно, если не привередничать.

Покрутив в руках пиццу, я убрала её обратно в морозилку. Не сегодня. И так слишком тошно.

Подойдя к зеркалу, я принялась расчёсывать свои спутавшиеся за ночь волосы. Зря я их вчера не помыла. А ведь знала, что сегодня они будут выглядеть уже неприлично сальными, но всё равно поленилась. Да и покрасить бы их не помешало. Золотистый блонд, в который я красилась ещё по весне, почти смылся и оставил после себя лишь жалкое напоминание в виде какого-то грязно-серого оттенка, а тёмные корни отросли уже на сантиметров десять.

Да и в целом вид у меня был, мягко говоря, не очень. Как и всегда. Лицо, вечно опухшее и отёкшее, выглядело лет на сорок, как минимум. Под уставшими глазами красовались тёмные мешки. Но я уже привыкла так выглядеть, ведь я давно перестала за собой следить. Потому что не зачем. И не для кого.

Доделав все дела и одевшись, я погладила перед уходом Васю и отправилась на работу. Погода сегодня выдалась солнечной и ясной, но сильный ледяной ветер был крайне неприятен. Зато он раздул все вчерашние тучи.

Возле подъезда мельтешила стая голубей. Громко воркуя, они клевали пшено, рассыпанное какой-то сердобольной бабулькой.

Вот жизнь у птиц! Поел, поспал и никаких тебе больше забот. На работу ходить не надо, переживать тоже ни за что не надо. Еда вообще сама падает под нос, только успевай клевать. Правда они и дохнут постоянно, но тут уж ничего не поделать – это издержки. Может, мне повезёт, и в следующей жизни я тоже рожусь птицей? Буду летать высоко-высоко и гадить, на кого захочу. А ещё лучше, если я буду лесной птицей, а не городской. Тогда проживу всю жизнь, не встретив ни единого человека. Это ли не рай?

Но в этой жизни я, увы, родилась собой, а потому мне надо идти на работу.

Вот, кстати я и дошла уже до остановки.

Туда я обычно ездила на автобусе, а обратно любила, не торопясь, прогуляться пешком. Иногда одна, иногда с Кирой, когда мы заканчивали в одно время.

Я села в автобус и положила в рот мятную жевачку. А то негоже на покупателей таким перегарищем дышать.

В половине третьего я была уже на работе, переодетая и в полной боевой готовности. Только вот настроение было сегодня какое-то совсем не боевое. Хотелось спрятаться куда-нибудь от всех и никого не видеть.

Ну ничего. Всего каких-то девять часов, и я смогу свалить отсюда домой. Ведь девять это не двенадцать. Девять – это совсем немного.

Поправив перед зеркалом форму, которую кстати уже давно пора постирать, я направилась на кассу.

Но подойдя к своей тринадцатой кассе, на которой я всегда сидела, я увидела, что моей папки на ней нет, а монитор выключен.

Я взяла телефон и позвонила Ане.

– Привет, это Света.

– Привет.

– Я что-то не пойму, почему моя касса не подготовлена? Не ждёшь меня что ли?

– Светик, извини, тебя на десятую пришлось посадить сегодня.

– На десятую? Почему? Ты же знаешь, что я ненавижу эту кассу!

– Это всего на один день. У твоей монитор сдох с самого утра, когда я смену открывала. А электрик только вечером сможет прийти.

– А если он не починит?

– Обязательно починит! А если нет, то подключим туда другой монитор, у нас есть запасные. Так что завтра в любом случае в свой домик вернёшься, обещаю!

– Смотри у меня! Сегодня, уж так и быть, посижу на десятой, но завтра домой уйду, если мою не сделают.

– Сделают-сделают! А теперь открывайся скорее, мне девчонок надо на обед отпускать.

Я нехотя принялась пересчитывать и раскладывать размен. Теперь мне предстоит всю смену работать на клавиатуре с западающими кнопками и сидеть на неудобном скрипучем стуле. Сегодня однозначно не мой день.

Дождавшись первого перерыва, я купила себе витаминный салат из капусты и моркови и пошла в столовую. Аппетита у меня по-прежнему не было, но нужно же было хоть что-то съесть.

Покупателей было не особо много, но ведь ещё не вечер. Пойдут после шести часов, куда они денутся. Хотя, я бы сегодня предпочла просидеть молча до конца своей смены и ни с кем не контактировать.

Иногда, когда я была в настроении, могла даже разговориться с кем-нибудь, пока пробиваю товар. Но только не сегодня. Сегодня я едва выдавливала из себя вымученное "Здрасьте".

Вернувшись с обеда на рабочее место, я убрала табличку "касса закрыта"и уселась на стул. Пока меня не было, успел набежать народ, и у моих коллег уже собрались очереди по три-четыре человека.

Увидев пустую открывшуюся кассу, двое подвыпивших парней, стоявших в конце очереди, быстро метнулись ко мне. Они увлечённо что-то обсуждали между собой, активно жестикулируя, громко смеясь и нецензурно бранясь.

Тот, который был повыше, водрузил на ленту корзину и принялся выкладывать товар. Спустя несколько секунд ко мне ехало три упаковки пива по шесть пол-литровых банок и пару пачек чипсов.

– Здравствуйте, – сказала я и, вглядевшись в лица этих ещё совсем молодых парней, добавила, – Паспорт предъявите, пожалуйста, кто будет оплачивать алкоголь.

Они переглянулись между собой и второй, который был поменьше ростом, но более сбитый, сказал:

– Чего? Какой паспорт?

– Или другой документ, удостоверяющий личность.

– Ты чё, коза, попутала? Какие документы?! – вспылил он и выпучился на меня.

Какая же знакомая ситуация, когда малолетние имбицилы, у которых едва начинают пробиваться редкие усы, строят из себя взрослых и крутых, но при этом не способны даже изучить законы страны, в которой живут. За восемь лет работы я сталкивалась с подобным сотни раз и пыталась реагировать на это максимально спокойно.

– На основании Федерального закона №171 продажа алкогольной продукции несовершеннолетним запрещена. Кассир вправе потребовать документ, подтверждающий, что покупателю есть 18 лет, – монотонно зачитала им я, старалась сохранять невозмутимость и самообладание.

– Чё ты гонишь? Совсем страх потеряла? Мы что, по-твоему, на малолеток похожи? – заорал высокий.

– А ну быстро пробила нам пиво! – сказал сбитый.

Люди, находившиеся вокруг, начали оборачиваться на шум. Кассиры тоже отвлеклись от работы и с недоумением наблюдали за происходящим, в том числе и Аня, стоящая за углом.

– Без документов не продам, – ответила я, почувствовав, как начинают гореть мои щёки.

– Ты чё охренела? – завопил высокий и со всей дури ударил кулаком по монетнице.

Два рубля, которые, видимо, забыл забрать предыдущий покупатель, стремительно подскочили вверх и отлетели на несколько метров.

– Охрана! – крикнула я и нажала тревожную кнопку.

Вскоре к моей кассе прибежал старший смены Надир в сопровождении какого-то нового охранника.

– Какие проблемы? – спросил Надир.

– Да вот, парни выпили лишнего и буянят, – ответила я.

– Молодые люди, – обратился он к ним, – Попрошу вас покинуть помещение. В нетрезвом виде находиться в общественных местах запрещено.

– Слышь ты, черномазый! – ответил ему сбитый, – Чего раскомандовался? По морде давно не получал?

Старший смены, недолго думая, заломил ему руки и потащил в сторону выхода. Новый охранник тоже оказался не промах и, последовав примеру начальника, сделал тоже самое с высоким.

– Эй ты, курва! – крикнул мне сбитый, когда был уже в дверях, – С тобой мы ещё не закончили! Тебе хана после работы!