Мужчина в клетчатой рубашке

Владлена Левина

Мужчина в клетчатой рубашке

Глава 1

За тобой я бы в бездну пошла,

В ту, что пламенем адским пылает.

Без тебя моё сердце страдает.

По тебе моя плачет душа!

Глава I

Сейчас

Оставался всего один час до конца моей смены, но он как известно, будет тянуться ещё дольше, чем предыдущие одиннадцать. Впрочем, торопиться мне было некуда. Ваське я с утра насыпала достаточно корма и налила полную миску воды, так что проголодаться она не должна. Разве что заскучала, наверно, сильно. Да и я уже соскучилась по ней за день. Она меня каждый раз так радостно встречает, когда я с работы возвращаюсь. Это, пожалуй, единственная причина, по которой мне ещё хочется возвращаться домой. Без неё идти туда вообще не было бы никакого смысла.

Я ёрзала на стуле и потирала ноги, которые с восьми утра уже сильно затекли. Последний покупатель пробился на моей кассе минут сорок назад, и с тех пор я маялась от безделья, не зная, чем себя занять.

В магазине тоже была тишина, словно вымерли все. Видать, все наелись на сегодня нашей просрочки. Ну и чёрт с ними. Иногда хочется хоть немного в тишине посидеть. Ещё бы эту музыку дебильную выключить, которую тут крутят изо дня в день все восемь лет, что я здесь работаю, и было бы совсем хорошо.

Бывает же так, то целый час ни одного покупателя, зато потом сразу как ввалится целая толпа, как будто с электрички на платформу. Мы с девчонками так и называем это явление – "электричка приехала".

Готовясь к окончанию рабочего дня, я начала потихоньку наводить порядок на рабочем месте: протирать конвейерную ленту (эта та лента, по которой ваши покупки едут к кассиру), аккуратно складывать чеки, подбирать мусор, который я накидала мимо ведра за день. У нас все эти действия называют одним словом – намыливаться домой.

Вот я и начала не спеша намыливаться, размышляя при этом, чем бы занять завтрашний день, единственный выходной на этой неделе. А, впрочем, чем я могу его занять? Какие бы планы я ни построила на выходной, заканчивается всегда всё тем, что я весь день лежу на диване, смотрю телевизор, ем чипсы и пью пиво. Ну или что-нибудь покрепче. Всё зависит от ситуации.

Тут мои раздумья внезапно прервал голос старшего кассира Ани, моей начальницы.

– Светик! – кричала она, направляясь ко мне.

– Что случилось?

– Светик-семицветик! Выручай нас! Сможешь завтра выйти?

– Чего, забухал кто-нибудь? – ухмыльнулась я.

– Нет. Оксанка позвонила только что, села на больничный, у неё ребёнок заболел.

– Опять? Она же только две недели назад с больничного вышла.

– Так у неё ребёнку четыре года, они постоянно болеют в таком возрасте. Ну так что, сможешь выйти?

– Ань, ты график видела? У меня вообще завтра единственный выходной на этой неделе. Хотелось бы выспаться в кои-то веки.

– Так ты и выспишься! Там смена с 15 до нулей. Без тебя не справимся. У меня одна Петрова в вечер завтра, а она еле шевелится, ты же знаешь.

– Ладно, выйду, куда же вас деть.

– Спасибо, Светик! Только ты моя надежда и опора.

На работе все привыкли, что Света всегда может прийти пораньше, задержаться подольше, выйти в выходной, поработать в отпуске. Ведь Свету никто не ждёт дома, кроме престарелой кошки. У Светы нет семьи, а потому ей некуда торопиться. Да и выходные ей особо не нужны.

Вот я и согласилась выйти завтра, пожертвовав единственным выходным. Зато теперь мне не придётся сидеть одной в четырёх стенах и смотреть в потолок. Ведь сидя дома, я каждый раз жду, чтоб скорее выйти на работу, потому что там не так одиноко. К тому же постоянная занятость создаёт иллюзию, что я небесполезна и кому-то нужна. Но, сидя на работе, как ни странно, я постоянно жду окончания смены. И так всегда. Я вообще живу перманентным ожиданием чего-то, только вот сама не знаю чего. Мне почему-то кажется, что вот-вот что-то изменится в моей жизни, но ничего не меняется. Кроме лишь того, что я не молодею. И теперь, разменяв четвёртый десяток и вступив в возраст Иисуса Христа, я всё чаще вижу морщинки на своём лице, а на голове периодически замечаю новые седые волоски.

Наконец, часы на мониторе показали 20:00, и я, вытащив ящик с деньгами, направилась к Ане на пересчёт кассы.

Когда деньги были посчитаны, бланки заполнены и подписаны, я приложила свою магнитную карту сотрудника к датчику, который фиксировал начало и окончание смены, нажала кнопку "выход"и стала свободным человеком. До завтрашнего дня, разумеется.

Выйдя с работы, я обошла здание вокруг и вошла обратно в магазин, но теперь уже через покупательский вход, и направилась прямиком в отдел бакалея. Там работала Кира, моя подруга. Она сюда устроилась всего месяца четыре назад, но я с ней как-то сразу сблизилась и нашла общий язык.

Мы с Кирой были абсолютно разные, но противоположности, как известно, притягиваются. Она почти всегда весёлая, жизнерадостная и открытая, способная приспособиться к любой ситуации, я же замкнутая, унылая и вечно всем недовольная. Но было у нас и кое-что общее. Это постоянная усталость. Только она уставала от своей шумной семьи: троих детей и мужа, от нескончаемых бытовых дел и забот, от двух кредитов и ипотеки, а я от тоскливого и беспросветного одиночества.

– Кирюха! – обратилась я к ней, – Тебе долго ещё? Ты до скольких сегодня?

– Вообще до восьми.

– А ничего, что сейчас десять минут девятого?

– Знаю, знаю. Я паллет разобрать не успела последний. Три коробки гречки осталось выставить. Сейчас, уже заканчиваю, минут десять ещё.

– Может, по пивку?

– Нет, не смогу. Вчера платёж по ипотеке списали, мы вообще без штанов остались, а до зарплаты ещё три дня на что-то жить нужно.

– Я угощаю.

– Тогда пошли. Я тебе с зарплаты верну.

– Забей. Говорю же, что угощаю.

– Спасибо. Сейчас добью гречку и пулей в раздевалку.

– Давай, а я пока себе продуктов куплю.

Я не спеша бродила между полками с товаром, разглядывая, какие новые акции появились. Но покупать особо ничего не хотелось. Обычно я ограничивалась одним и тем же набором продуктов, к которым я привыкла, вот и сегодня решила не изменять традиции. Спустя десять минут в моей корзине лежали две пачки макарон, пачка пельменей, майонез, батон, сухарики с холодцом и хреном, чипсы и овсяное печенье. И всё это нашей местной торговой марки "Всем по карману", которую очень ценят пенсионеры и трудовые мигранты. Ещё я туда положила две бутылки чешского нефильтрованного и пять пакетиков самого дорогого кошачьего корма со вкусом форели и креветок.

Прежде, чем тащить всё это, я снова вернулась к Кире проверить, как у неё успехи с выкладкой гречки.

– Всё, закончила! – сказала она и вытерла лоб рукавом, – Наконец-то. Сейчас коробки выкину и пойду переодеваться.

– Давай. Я тебя на улице подожду.

Кира с любопытством заглянула в мою корзину.

– Ты в курсе, что еда для твоей кошки стоит больше, чем твоя?

– В курсе. Мне для Васьки ничего не жалко. Тем более она другой корм не ест.

– Губа не дура! Избаловала ты её. Кстати, всё хотела спросить, почему ты её Васей зовёшь? Это же мужское имя.

– Когда я её подобрала пять лет назад, то почему-то была уверена, что это кот, назвала Васей. И только когда к ветеринару отнесла, мне сказали, что это девочка. Новую кличку уже придумывать не стала, так и осталась она Васей. Ну или Василиса, если тебе так больше нравится.

– А сколько ей лет?

– Тогда в ветклинике сказали, что около десяти. Значит, пятнадцать примерно.

– Ого, старушенция какая!

– Сама ты старушенция! Песок посыплется скоро.

– Кто бы говорил!

– Я тебя моложе на два года, между прочим.

– Ну и что?

Кира вновь заглянула в мою корзину и спросила:

– Почём ты эти макароны взяла, не помнишь? У нас дома закончились, тоже надо бы завтра купить, а то жрать особо нечего.

– Не помню точно. Рублей сорок вроде.

– Что-то дороговато для бичёвских. Ещё 20 рублей добавить и можно итальянские взять, они как раз сейчас по акции.

К слову, бичёвскими продуктами у нас было принято называть всё, на чём красуется логотип "Всем по карману".

– Да какая разница. Они всё равно все одинаковые на вкус.

– Да ты чего! Они все разные! Чем дороже, тем вкуснее, – она мечтательно вздохнула, – Вот ипотеку выплатим, с кредитами рассчитаемся, тогда буду только итальянские макароны покупать!

– А я их вообще не отличаю, беру самые дешёвые.

– Ну так, конечно, не отличаешь, ты ведь в них тонну майонеза вбухиваешь! В нём весь вкус еды теряется.

– Не теряется. Так вкуснее, наоборот.

– Кому как. Я вообще майонез не люблю.

– А долго вам ещё?

– Что долго?

– Ипотеку платить.

– Ой, лучше не спрашивай. Очень долго.

– Лет пять?

– Если бы. Девять.

– Сочувствую.

– Когда мы ещё вдвоём работали, хоть немного полегче было. А одной мне вообще нереально всё это тянуть. Так ещё же и детей обуть, одеть нужно, ты ж не забывай. Старшему для школы постоянно покупать всё приходится, – пожаловалась она, – А я себе уже четвёртый год сапоги зимние купить не могу. Подошва постоянно отваливается. Я её на клей Момент сажаю, а она опять отваливается.

– Теперь я знаю, что подарить тебе на День Рождения. Новые сапоги.

– Ты серьёзно?

– Конечно.

– Так это же очень дорого!

– Очень дорогие не обещаю, а обычные добротные сапоги подарю.

– Ой, спасибо тебе!

– Пока не за что. Вот, когда подарю, тогда и скажешь. Твой-то Виталик, кстати, работу так и не нашёл?

– Нет. Третий месяц уже дома сидит паршивец. Как с предыдущей его выгнали, так больше ни копейки в дом не принёс.

– И что говорит?

– А что он может сказать? Говорит, что ищет. Но я-то вижу, что он целыми днями то дрыхнет, то сериалы смотрит. Ни на одно собеседование даже за это время не сходил.

– По дому хоть помогает?

– Он? Не смеши! Он только пачкать всё умеет. Посуду за собой помыть даже не может за весь день. Я после работы мою.

– Ну и засранец он у тебя.

– Ещё какой! Свинтус, одним словом. То козявки об диван размазывает, то пердит на всю комнату. Хоть бы раз стульчак в туалете поднял, когда отливает! Вечно после него не сядешь, всё в брызгах!

– Гадость какая! Ну и зачем тебе такой мужик нужен? Пользы никакой от него, грязь одна только.

– Сама не знаю, зачем нужен. Полюбила такого. Молодая была, глупая.

Честно говоря, Кира и сейчас, в свои тридцать пять, была не шибко умной. Но это совсем не мешало мне с ней общаться. Напротив, с такими людьми всегда проще и понятнее. С ними можно оставаться собой и не натягивать на своё лицо всяческие маски.

– А сейчас-то хоть любишь его? Или уже нет?

– Люблю конечно! Он же мой муж. Куда ж его деть. Но пользы от него действительно никакой, ты права. Знала б раньше, что такой будет, лучше б поросёнка завела, он и то полезнее, его хоть съесть можно.

Кира рассмеялась, и я последовала её примеру.

– Ладно, я пошла на улицу. А то мы тут до завтра простоим.

– Давай. А пиво-то где пить будем?

– Там же, где обычно. На нашей лавочке во дворе.

– Не замёрзнем?

– Нет. Сегодня тепло.

Кира развернулась и пошла в раздевалку, а я потащила на кассу корзину со своим незамысловатым продуктово-алкогольным набором.

Глава 2

Глава II

Тогда

Характер и мировоззрение каждого человека начинают закладываться и формироваться ещё с детства. И именно от этого раннего этапа становления личности во многом зависит взрослая жизнь. Ребёнок, словно губка, впитывает в себя окружающую его информацию и запоминает модели поведения родителей, друзей, знакомых и другого ближайшего окружения, чтобы потом руководствоваться ими при принятии самых первых, ещё незначительных, но уже своих собственных решений.

Особенно важны примеры, которые подаёт будущему члену общества его семья. Это как фундамент, от прочности которого зависит строящийся дом.

И именно поэтому я хочу поведать вам о том, как прошло моё детство, и какая семья была у меня.

Я родилась в Ленинграде в самый последний день жаркого лета 1982 года в семье профессора философии Анатолия Савельевича и домохозяйки Ангелины Эрнестовны Андруцких.

В раннем моём детстве ничего особенного не происходило, во всяком случае не было ничего такого, чтобы сильно врезалось мне в память. Но примерно с восьми-девяти моих лет, я начала замечать существенные перемены в моём отце. Он начал пить.

Причём стал пить много и безбожно. Едва ли я в том возрасте могла осознавать, насколько пьянство губительно действует на семью и разрушает человеческую личность. Но уже тогда я ощущала, что папа изменился, что стал не таким, как раньше.

Он и раньше уделял мне не шибко много внимания, предпочитая играм и прогулкам со мной общество своих бесконечных толстых заумных книг. Помню, как однажды, ещё учась в первом классе, я открыла одну из его книг по философии и, прочитав пару абзацев, не смогла даже примерно понять, о чём речь.

А теперь, когда наука для него отступила на второй план, уступив своё почётное место в его жизни бутылке водки, всё стало ещё намного хуже.

Папа возвращался домой ночью или уже под утро. А иногда и не возвращался вовсе по несколько суток.

И, когда он всё-таки заявлялся домой, то выглядел просто ужасно. Он был постоянно грязным и помятым, от него воняло, а ещё его частенько рвало прямо на пол. Иногда он даже не мог доползти до кровати и засыпал прямо на полу, словно жалкий пёс.

Мама всё время плакала, я помню её вечно красные и зарёванные глаза. Она сильно плакала, когда он не приходил ночевать домой, но ещё сильнее, когда он приходил в таком виде. Она убирала его блевотину и волокла его по полу, чтобы уложить в кровать. Мне оставалось лишь молча наблюдать за этим прискорбным зрелищем.

Конечно, я предпринимала многочисленные попытки с ним заговорить. Но, в те редкие моменты, когда он не был пьян, его мучило похмелье и головные боли. Вот такой диалог произошёл у нас с ним, когда мне было десять.

– Папа, сходи со мной погулять в парк, – сказала я ему однажды, застав его лежащим на диване с открытыми глазами и глядящего в потолок.

– Не сегодня, дочка. Я себя очень плохо чувствую.

– А почему?

– У меня очень болит голова.

– А почему она у тебя болит?

Я, конечно, знала, что она у него болит потому, что он вчера пил, но мне хотелось, чтобы он сказал это сам.

– Потому что я очень много думал о вас с мамой.

Не знаю, было ли это шуткой, или же он думал, что я настолько глупая и ничего не понимаю.

– Не обманывай. Она у тебя болит, потому что ты вчера опять нажрался как скотина. Так мама сказала.

– Это она тебе сказала?

– Нет, бабушке. Она вчера заходила к нам ненадолго.

– А что ещё мама говорила про меня?

– Что ты по бабам шляешься. Это правда, папа?

– Нет, Светочка, нет!

Я заметила, как он отвёл глаза, когда это говорил. Конечно, я тогда ещё не понимала, что такое невербальные знаки и как они выдают ложь, но на подсознательном уровне чувствовала, что он врёт.

– Папа, а помнишь, ты мне обещал купить куклу в голубом платье, которая продаётся в нашем универмаге, когда я закончу третий класс? Ты купишь мне её?

– Обязательно! Вот закончишь третий класс, и сразу же пойдём и купим.

– Но ведь я уже давно учусь в четвёртом. Ты забыл?

– Да, видимо забыл. Прости меня, дочка. Просто время летит слишком быстро. Сходи с мамой, пусть она тебе купит эту куклу.

– Мама не пойдёт.

– Почему?

– Потому что она сейчас сидит и плачет на кухне.

– Из-за чего?

– Из-за тебя. Она последнее время постоянно плачет.

– Ну тогда иди к маме. Попробуй успокоить её.

– Может ты лучше сам её успокоишь? И попросишь у неё прощение за то, что расстраиваешь её?

– Обязательно. Завтра же попрошу. А сейчас Светочка, извини, но мне нужно немного поспать. Правда, мне очень плохо.

Конечно, он не попросил у мамы прощения ни завтра, ни через месяц, ни через год. Он так никогда и не извинился перед ней. А на следующий день после этого нашего разговора он снова ушёл куда-то и приполз потом только через три дня.

– Папа, скажи честно, ты нас с мамой не любишь больше? – спросила я, уже собираясь выйти из комнаты.

– Ну что ты! Я вас очень сильно люблю. И всегда буду любить.

После этих слов он отвернулся к стенке, давая мне понять, что разговор окончен. Я оставила его и закрыла за собой дверь.

С тех пор я больше никогда не предпринимала попыток ни заговорить с ним, ни вразумить его. Я поняла, что повлиять на него никак не смогу, а потому просто смирилась и сдалась. Ведь я была просто ребёнком, оказавшимся перед лицом совсем не детских проблем. И мне не под силу было их решить.

Мне осталось лишь беспомощно наблюдать, как мой папа падает всё глубже в пропасть и как умирает наша семья.

В глубине души я всё ещё любила его. Точнее не то, во что он превратился сейчас, а тот образ, который сохранился у меня в памяти. Образ невнимательного, не очень заботливого, вечно занятого, но всё же доброго и любящего отца. Увы, но от этого человека остались лишь воспоминания.

Я росла и становилась старше, постепенно превращаясь из маленькой девочки в юную девушку. И с каждым годом мне всё меньше и меньше хотелось бывать дома. Всё свободное от учёбы время я старалась посвящать дополнительным занятиям и секциям или проводить в гостях у подруг. Я много читала, увлекалась танцами и играла в волейбол.

К слову, уже сейчас, будучи взрослой, и глядя на своё прошлое с высоты прожитых лет, могу точно сказать, что я была почти что идеальным подростком. С дурными компаниями не водилась, по злачным местам не шаталась, маму слушалась всегда и во всём.

К моим двенадцати годам отец в моей жизни уже полностью перестал существовать. Фактически он до сих пор жил с нами, но для меня он превратился в какую-то безликую тень. Я его воспринимала не иначе, как какое-то животное или не слишком удачный элемент интерьера, который лишь портил вид. Впрочем, наше жилище уже давно приняло настолько плачевный вид, что его сложно было ещё больше испортить.

Мебели дома почти не осталось. Из техники сохранился только один холодильник, и то только потому, что отец его не смог самостоятельно вынести из квартиры. А ведь пытался. Даже мой старый письменный стол он продал кому-то на дрова, а потому уроки мне приходилось делать, рассевшись по-турецки на полу. Некогда уютная трёшка, бывшая раньше гнёздышком счастливой семьи, превратилась в обитель горя, вечной нищеты и отчаяния.

Мама уже почти не плакала. Она заметно огрубела и взяла наконец себя в руки. Жизненные трудности закалили её характер. Конечно, привыкнув быть домохозяйкой и профессорской женой, ей было непросто втянуться в совсем другой образ жизни, но она смогла это сделать. Вот уже третий год она мыла полы в детской поликлинике в утреннюю смену. Конечно, жалование было смехотворным, и этих денег нам с ней катастрофически не хватало, но во всяком случае, мы не голодали, что уже было хорошо.

Я же не переставала мечтать и отчаянно ждала перемен. Ведь всё заканчивается рано или поздно. И вслед за чёрной полосой непременно должна идти белая, разве не так?

Всё изменилось тёплым апрельским днём, когда я вернулась из школы. Отца не было дома, а мама поспешно укладывала свой скромный гардероб в тряпичную сумку.

– Собирайся, – сказала она мне, едва я переступила порог квартиры, – Мы уезжаем.

– Куда?

– К бабушке с дедушкой.

– Надолго?

– Насовсем.

Я не стала задавать лишних вопросов, ведь всё и так было понятно.

Вещей у меня было немного, а потому времени, чтобы их собрать, потребовалось совсем чуть-чуть. Спустя сорок минут я уже завязывала шнурки на ботинках. Мама написала прощальную записку и оставила её на кухне на столе.

"Толя, я не могу так больше. Мы со Светой уходим. Пожалуйста, не ищи нас". Вот и весь незамысловатый текст, в спешке накаляканный в ней.

Отец к этому времени так и не вернулся.

Прежде, чем навсегда покинуть дом, в котором я когда-то была счастлива, я оглядела его прощальным взглядом.

Слёзы невольно покатились из глаз, и я не смогла их сдержать.

– Не реви, – сказала мама, – Всё будет хорошо.

– Обещаешь? – спросила я, вытирая глаза рукавом.

– Обещаю.

– А папа? Я никогда больше его не увижу?

– Думаю, что нет. Нам придётся жить дальше без него.

Мама захлопнула дверь, не взяв с собой ключи. Мы вышли из подъезда и пошли на автобусную остановку. Проходя через наш двор, я ещё раз невольно взглянула в наши окна и сразу же отвернулась. Теперь это прошлое.

Глава 3

Глава III

Оплатив свои покупки, я вышла из магазина и направилась к служебному выходу, откуда с минуты на минуту должна была выйти Кира.

На улице стоял полный штиль, а с неба едва срывался моросящий дождь, больше похожий на мокрую пыль, нежели на капли. Но, несмотря на сырость, воздух казался неестественно тёплым для конца октября. Я даже расстегнула куртку. Такая погода мне была по душе.

Я достала пачку сигарет и закурила. Дым, выходящий их моего рта, смешивался с паром и образовывал огромные клубы.

Вытащив телефон из кармана, я решила проверить соцсеть. Нужно же чем-то себя занять, пока жду эту копушу.

Обычно мне никогда никто не писал, но тем не менее я всё равно регулярно туда заходила, чтобы в этом убедиться.

И тут я увидела цифру 1 около "моих сообщений". Неужели?

Сообщение было от какой-то женщины по имени Изабелла, на аватарке у которой красовалась толстенная пачка долларов.

"Здравствуйте, Светлана! Хотите раз и навсегда изменить свою жизнь? Тогда у меня для Вас есть уникальное предложение. Не упустите свой шанс устроиться на работу мечты, разбогатеть, вырваться из рутины и осуществить всё то, что давно хотели, но не могли себе позволить. Для этого Вам нужно всего лишь перейти по ссылке, прикреплённой к этому сообщению и зарегистрироваться в нашем проекте. После этого Вы получите подробную инструкцию. Работа простая настолько, что справится даже ребёнок, и будет занимать не более двух часов в день. А уже спустя две недели Вы сможете выйти на стабильный пассивный доход. Торопитесь! Количество мест ограничено!"

Так я и знала. Разве может мне написать кто-нибудь, кроме надоедливых спамеров? Конечно же нет. Кому я нужна?

"Отсоси", – отправила я ответное сообщение и добавила Изабеллу в чёрный список, где у меня уже скопилось несколько десятков её сородичей.

Взглянув на часы, я поняла, что жду Киру уже больше десяти минут. Что можно так долго делать в раздевалке?

Я подкурила вторую сигарету. Не от желания, а скорее от скуки.

Спустя в общей сложности восемнадцать минут моя подруга наконец появилась на крыльце служебного выхода.

– Где тебя носило? – спросила я, закатив глаза, – Я уже хотела без тебя пиво открывать.

– Извини, что задержалась.

– Что ты там делала? Уснула что ли?

– Нет. Мылась в душе.

– А дома нельзя было это сделать?

– Дома счётчики на воду, а здесь бесплатно. Хоть какая-то экономия.

– Ну ты даёшь. Мне бы и в голову не пришло.

– Я всегда так делаю. Только обычно перед работой стараюсь. А сегодня не успела с утра. У младшей такой понос был, еле её до садика довела, чуть на работу не опоздала. Так что пришлось мыться сейчас. Зато кто-то гель свой оставил в кабинке. Теперь я пахну пленительным лотосом.

– Пошли уже пиво пить наконец, лотос. Я опухла тебя ждать.

– Идём-идём!

Мы дошли до Кириного двора и направились прямиком к нашей лавочке, которую мы между собой именовали "лавочкой для алкашей". Название это к ней прицепилось из-за того, что она была окружена со всех сторон ветвистыми кустами черноплодной рябины и спрятана от посторонних глаз, а потому там можно было сидеть и спокойно глушить пивко или что-нибудь покрепче, не боясь быть замеченными проезжающими периодически во дворе патрулями.

– Ну вот. Лавка мокрая, – сказала я с досадой, – Видать, дождь днём прошёл.

– Ничего страшного, пакет постелем, – ответила Кира и вытащила из сумки видавший виды затёртый пакет из нашего магазина.

После того, как мы уселись, я достала из пакета пиво, а она из кармана горсть семечек и поделилась ими со мной.

– Знаешь, – сказала она, – Мне иногда кажется, что все дни одинаковые. Вроде бы вчера было всё тоже самое, что сегодня. И завтра будет. Как будто сплошной день сурка. У тебя бывает такое ощущение?

– Постоянно. Я годами живу с этим ощущением. Как будто жизнь мимо меня проходит.