Зацелованные солнцем

– Жалко его всем, говоришь? Жалость – очень плохой советчик, – произнёс Биттер, всматриваясь в тень, мелькнувшую в глубине сарая. – И тишина часто скрывает самый страшный крик. Пойдём. Нам надо найти того самого Сеньку. И поговорить с другими. Кто-то что-то видел. Всегда кто-то что-то видит.

***

Сеньку, приятеля убитого Федьки, они нашли на завалинке у крайней на улице избы. Мальчишка лет двенадцати, щуплый, босоногий, в портках и поношенной рубахе, сосредоточенно строгал ножиком палку, превращая её в подобие сабли. Увидев Анастасию и незнакомца, он насторожился, как дикий зверёк.

– Сеня, радостны дни твои, это господин Биттер, – мягко начала Анастасия. – Он хочет найти того, кто Федьку обидел. Помоги нам.

Мальчик потупился, продолжая водить ножом по дереву.

– Я ничего не видел. Мы играли, потом я домой пошёл. А он… он остался.

– Он никуда не собирался? Никто его не звал? – спросил Биттер.

– Не-а. Говорил только, что… – Сенька замолчал, замялся.

– Что?

– Что Водот опять в деревне ходит. Отец Фаддей так говорил. Что злой дух колодцы любит. Дышит, говорит, тяжело, и пахнет от него сладко. Мы с этих речей смеялись, а Федька нет, он посмотреть на него хотел.

Биттер обменялся взглядом с Анастасией. Запах. Сладкий.

– А кто такой Водот, Сенька? Ты его боишься?

Мальчик пожал плечами, но по его спине пробежала судорога страха.

– Это который портит всё. Воду в колодцах, молоко у коров. Его только отец Фаддей может молитвой прогнать. Я не боюсь его. Не боялся раньше. Но все говорят, что это он Федьку убил.

«Деревенский фольклор, слившийся с реальным убийством, – с горечью подумал Биттер. – Они сами запугали себя до смерти, но откуда такое сходство с убийствами в Петербурге?»

– Сенька, а тебе кто-нибудь читает газеты? Новости из города? – спросил Биттер, пытаясь найти зацепку к внешнему миру.

– Учитель, когда приезжает, почитывает. А так – Степан, приказчик, от барина старые газеты привозит. Мужики их вслух читают на завалинке, ну мы и слушаем. А новости… от ямщика слышим, да если в уезд кто съездит.

Тут Сеньку окликнули из избы обедать. Он подскочил и, отстранённо помахав на прощание рукой, ничего больше не сказав, убежал внутрь хаты. Биттер не стал его никак задерживать.

В паре домов от Сенькиного он увидел её. Она сидела на скамейке у своей покосившейся избы, неподвижная, как древний идол. Старуха была худа до крайности, облачена в тёмный, выцветший сарафан и платок, из-под которого выбивались редкие седые пряди. Лицо её было изрезано морщинами так глубоко, что напоминало высохшую грушу, а глаза, маленькие и потухшие, словно видели что-то за гранью этого мира.

– Радостны дни твои, бабушка Агафья, – поздоровалась Анастасия, когда они к ней подошли. Старуха медленно посмотрела на них. Взгляд скользнул по Биттеру, и в зрачках долгожительницы мелькнуло что-то неприятное.

– Радостны дни твои, Настасья. Чужаков привела, барышня, – проскрипела она беззубым ртом. – Ишь, шляетесь, где смертью пахнет.

– Мы пытаемся понять, что случилось с Федькой, – вступил Биттер. – Что в деревне говорят?

Старуха хрипло рассмеялась, звук был похож на сухой треск сучьев.

– Говорят? Да что говорить-то. Случилось то, чему быть должно. Чёрному Богу угодно так было значит. Жертва должна быть. Невинная кровь – самая сладкая.

– Бабка! – возмутилась Анастасия, не сдержавшись. – Как ты можешь такое говорить?

– А что? Правда глаза колет? – старуха ухмыльнулась. – Скоро всё переменится, милочка. Скоро всё переменится. Не будет ни баринов, ни холопов. Все под одним солнцем равными станем. В тишине и покое.

Её слова, произнесённые тихим пророческим шёпотом, повисли в воздухе, наполняя его леденящей двусмысленностью. Это была не просто старческая блажь – это была убеждённость.

– Кто тебе такое сказал? Отец Фаддей? – резко спросил Биттер. Но старуха уже отвратила от них взгляд, уставившись в пустоту, и начала покачиваться, тихо напевая себе под нос какую-то бессвязную, жутковатую песенку. Разговор был окончен.

Ничего не добившись, они пошли к месту преступления. Воздух, который ещё недавно казался свежим, теперь был тяжёлым от невысказанных пророчеств и древнего, как эти холмы, страха. Биттер чувствовал, что расследует не просто убийство. Он пытается распутать клубок, сплетённый из суеверий, фанатичной веры и чего-то гораздо более старого и тёмного, что прячется в самом сердце Скологорья.

Место, где нашли тело Федьки, оказалось на задворках деревни, у края чахлого березняка, примыкавшего к покосившемуся сараю. Спустя две недели оно утратило жуткую свежесть преступления, но приобрело оттенок заброшенности и забытого ужаса. Земля рядом была утоптана десятками ног – любопытствующих односельчан, тех, кто знал мальчика. Крупные, засохшие комья грязи, перемешанные с осколками щепок и пожухлой травой, образовывали неровный, потрескавшийся ковёр. Несколько низких веток на ближайших берёзах были надломлены, словно кто-то тяжёлый на них опирался или их отбрасывал в порыве ярости. Вокруг места преступления, квадратом из колышков, была натянута крепкая верёвка, оберегающая возможные улики от любопытствующих.

Биттер медленно обошёл периметр, его взгляд скользил по земле, по коре деревьев, впитывая каждую деталь. Он искал то, что могли упустить: обронённую пуговицу, след от необычной обуви, клочок ткани, но находил лишь окурки-самокрутки, брошенные зеваками, и потускневшие от дождя следы сапог. Того сладкого, приторного запаха, о котором говорили, он не чувствовал. Его вытеснил запах влажной земли, гниения и грубой мужской работы – от сарая пахло дёгтем и старым деревом.

Биттер остановился на том месте, где, судя по фотографиям, лежало тело. Земля здесь была темнее. Сыщик присел на корточки, сняв перчатку, провёл пальцем по грунту. Ничего. Никаких следов, кроме грязи. Убийца был аккуратен. Или ему очень повезло.

«Итак, что мы имеем? – мысленно начал сводить всё известное воедино Биттер. – Мальчик. Убит с крайней жестокостью, явно ритуально. Место уединённое, но не скрытое. Значит, убийца либо знал, что его не потревожат, либо его не волновала возможность быть увиденным. Возможно, он был в состоянии такого экстаза или безумия, что игнорировал риск.

Круг подозреваемых. Первый – Ванька-тихоня. – Биттер мысленно вызвал его образ: бледное, невыразительное лицо, глаза-щёлочки, уходящий взгляд. – Городской, появился из ниоткуда. Живёт в деревне уже пять лет, но так и остался для всех чужаком. Идеальная на первый взгляд маска для убийцы. Мотив? Неясен. Возможно, религиозный фанатизм, прикрывающий садистские наклонности. Или наоборот, его работа с деревом, с обручами… она требует определённого склада ума – методичного, даже одержимого. Это могло трансформироваться в нечто ужасное.

Второй – отец Фаддей. – Его мощная фигура, гипнотический голос, глаза, горящие холодным фанатизмом, встали перед внутренним взором Биттера. – Он явно обладает непререкаемым авторитетом. Его учение о Чёрном Боге и Спящем мрачно и апокалиптично. Какое течение он представляет? Хлысты? Беспоповцы? Нет, тут что-то абсолютно новое. Своё. Что если для приближения «Царствия Божьего» нужны кровавые жертвы? Невинная кровь, как сказала та старуха. Он мог сделать это сам или приказать одному из своих фанатичных последователей. Его проповедь после убийства… она была триумфальной. Он заявил, что Водот отступил. А что если он отступил потому, что получил то, что хотел?

Третий – кто-то другой. Психически больной, скрывающийся в этих беспролазных лесах. Или… кто-то из «зацелованных солнцем», кто воспринял слова Отца Фаддея слишком буквально.»

– Что вы думаете? – тихо спросила Анастасия, нарушая размышления Биттера. Она смотрела на него со смесью страха и ожидания, словно ждала, что он вот-вот извлечёт ответ из воздуха.

Биттер посмотрел на неё. Её лицо было бледным, но решительным. Он не увидел в её глазах лукавства или утайки, только искреннее смятение и желание помочь.

– Я думаю, что Скологорье скрывает много тайн, – уклончиво ответил он. – И что убийца не призрак и не злой дух. Он плоть и кровь. И он где-то здесь.

В этот момент его накрыло. Сперва лёгкая дрожь в коленях, которую он списал на усталость, а потом – резкая, знакомая боль в бедре, там, где засели осколки, забытые воспоминания войны. Воздух внезапно стал густым и спёртым. Сердце забилось чаще, ударяя по рёбрам, как птица в клетке. В ушах зазвенело, и перед глазами поплыли пятна. Он увидел не березняк, а задымлённые развалины, не тёмную грязь на земле, а искажённое лицо друга…

– Яков Карлович, с вами всё в порядке? – голос Анастасии донёсся сквозь нарастающий гул, как сквозь толщу воды.

Он сглотнул комок в горле, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Руки задрожали.

«Не сейчас. Только не сейчас», – в панике подумал Биттер.

– Да… Всё хорошо. – Его собственный голос прозвучал глухо и далеко. – Просто… Нам нужно вернуться в усадьбу. Мне нужно поговорить с вашим отцом, узнать больше об истории этих мест, о традициях, обо всех, кто живёт в Скологорье и его окрестностях. Без этих знаний я.… я хожу впотьмах.

Он с трудом выпрямился, делая глубокий, прерывистый вдох. Паническая атака отступала, оставляя после себя разбитость и противную, ощущаемую слабость.

Биттер и Анастасия молча зашагали по тропинке, которая должна была вывести на дорогу, ведущую к усадьбе. Солнце понемногу клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Тропа была пустынна: только они двое да длинные вечерние тени.

– Я всё думаю о Федьке, – нарушила молчание Анастасия, – и о том, что сказала бабка Агафья. Про Чёрного Бога и жертву. Вы правда думаете, что за всем стоит человек, а не… оно?

– Самые страшные чудовища носят человеческий облик, Анастасия, – устало прошептал Биттер. – И они часто прикрываются верой, чтобы оправдать свою жестокость. Ваш отец Фаддей, например. Он сильная личность. Его слова имеют огромную власть над умами. Слишком огромную.

– Вы подозреваете его? – в её голосе прозвучал ужас.

– Я подозреваю всех, пока не доказано обратное: его, и Ваньку-тихоню, и любого, кто мог оказаться в ту ночь не в своей постели.

Биттер снова погрузился в размышления, пытаясь загнать остатки паники в дальний угол сознания силой логики. «Ванька, отец Фаддей – два полюса. Первый – тихий, незаметный работник, второй — харизматичный лидер секты. Их мотивы разнятся. У одного – возможно, внутренние черти, выплеснувшиеся наружу. У другого – холодный, расчётливый фанатизм, цель которого оправдывает любые средства. Но оба они – часть этого места, его порождения. И самый главный вопрос, на который совсем нет ответа: как происходящее здесь связано с событиями в Петербурге? Единственное, в чём нет сомнений, что оно точно связано.»

Биттер посмотрел на темнеющий лес, на первые зажигающиеся огоньки в далёкой усадьбе. Скологорье больше не казалось ему просто точкой на карте империи. Оно было живым организмом, тёмным и дышащим, хранящим в своих глубинах тайну, которую кто-то очень не хотел выпускать на свет. И Биттер чувствовал, что лишь прикоснулся к поверхности. Самое страшное было ещё впереди.

Глава 4. Летописи Скологорской тьмы.

Дорога к усадьбе показалась Биттеру бесконечно длинной. Они шли медленно, каждый шаг отзывался тупой болью в бедре, а в ушах всё ещё стоял навязчивый звон, словно после долгой песни колоколов. Его поражала эта внезапная слабость. Утром, после столь длительного сна, Биттер чувствовал себя почти здоровым, готовым к борьбе, а к вечеру Скологорье, словно упырь, вытянуло из него все соки, обнажив старые раны и страхи. Это место не просто хранило тайну – оно активно сопротивлялось её раскрытию, давя на психику, навевая кошмары наяву.

Анастасия, шедшая рядом, украдкой поглядывала на него с беспокойством.

– Вы выглядите ужасно, Яков Карлович. Вам нужно отдохнуть.

– Просто немного устал, – отмахнулся он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Спасибо вам за помощь сегодня. Вы были очень полезны.

У крыльца они остановились. Анастасия на мгновение замялась.

– Я пойду к себе. Если что… Если что, я всегда рядом. Радостны дни ваши! Доброго вечера вам.

– И тебе хорошего вечера, Анастасия.

Биттер медленно поднялся по лестнице в свою комнату. Дверь закрылась с тихим щелчком, и он остался наедине с давящей тишиной. Он подошел к умывальнику, плеснул ледяной воды из кувшина на лицо. Вода стекала по коже, но не могла смыть ощущение липкой слабости и тревоги. Биттер посмотрел на своё отражение в зеркале – осунувшееся лицо, тени под глазами, в которых читалась не просто усталость, а глубокая, выстраданная уязвимость.

«Кто? – билось в висках. – Кто?»

Он принялся расхаживать по комнате, пытаясь упорядочить хаос в мыслях при помощи силы логики.

«Ванька-тихоня? Мотив? Неясен, возможно, садизм, скрытый под маской тихони. Возможность? Есть – он был рядом, но ритуал… для такого нужна не просто жестокость, нужна вера или её убедительная симуляция.

Отец Фаддей? Мотив? Религиозный фанатизм, создание «сакральной» жертвы для усиления своей власти или для неких трансцендентных целей. Возможность? Абсолютная, его авторитет непререкаем, он мог заставить сделать это кого-то другого или совершить самому, его проповедь… слишком уж она была своевременной.

Кто-то третий? Кто-то, кого не видно. Кто-то, для кого это всё часть игры».

Его размышления прервал тихий стук в дверь.

– Господин следователь? – послышался голос Марфы. – Чайничать идёмте. Барин ждёт внизу.

«Чайничать» – простое уютное слово. Оно казалось таким чуждым всему, что происходит вокруг.

Спускаясь вниз, Биттер заставил себя принять собранный, нейтральный вид. В гостиной, у горящего камина, в глубоком кресле сидел Аркадий Викторович. Рядом на низком столике был расставлен скромный, но изящный чайный сервиз.

– Садитесь, Яков Карлович, – приветствовал его Чернолесов. – Выглядите, будто встретили призрака. Марфа! Налей гостю чаю, покрепче.

Марфа подала Биттеру фарфоровую чашку. Напиток в ней был не привычного золотисто-янтарного цвета, а тёмным, почти чёрным, с густым, терпким и дымным ароматом, в котором угадывались ноты диких трав, хвои и чего-то цветочного, почти медового.

– Это наш алтайский чай, – пояснил Чернолесов, видя интерес Биттера. – Не то что индийские или цейлонские сборы. То тьфу! Пыль с дорог! Вот, пробуйте, Яков Карлович, дорогой. Наш чай собирают в предгорьях, сушат особым образом, иногда добавляют иван-чай, таволгу, душицу, саган-дайлю. Получается напиток крепкий, бодрящий… в нём дух нашей земли!

Биттер сделал глоток. Вкус был интенсивным, смолистым, с длительным, слегка горьковатым, послевкусием. Он действительно будто вбирал в себя запах тайги, горных ветров и лугов.

– Ну, как продвигается расследование? – непринуждённо спросил Чернолесов, отпивая из своей чашки. – Напали на какой-нибудь след? Наши деревенские головомойки много интересного рассказали?

Вопрос был задан легко, но Биттер почувствовал под ним стальной интерес. Он выбрал нейтральный ответ.

– Люди неохотно идут на контакт. Много суеверий, много страха. Всё списывают на нечистые силы. Работа затруднена. Пока я составил лишь общее представление.

Он видел, что ответ не удовлетворил помещика. В глазах Чернолесова мелькнуло лёгкое разочарование, но он тут же сгладил его улыбкой.

– Понимаю. Места тут глухие, люди тёмные. Им проще верить в лешего, чем в человеческую подлость. Но вы не отчаивайтесь.

Помолчав, Биттер решил перейти к главному.

– Аркадий Викторович, чтобы понять настоящее, мне необходимо знать прошлое. Расскажите мне о Скологорье. Всё, что вы знаете: его истории, легенды, традиции. Почему здесь такое… специфическое верование? Откуда взялся отец Фаддей со своим учением?

Чернолесов отставил чашку, сложил руки на животе и уставился на огонь в камине. Его лицо стало серьёзным, собранным.

– Вы хотите доклада? По привычной вам в сыске форме? – спросил он, и в его голосе зазвучал лектор. – Что же, это обширная тема, но я постараюсь быть кратким.

– Не сдерживайте себя, – попросил Биттер.

– Хорошо, как вам угодно, – вкрадчиво ответил Чернолесов. – Усаживайтесь поудобнее.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Биттер откинулся в кресле, готовый слушать, предчувствуя, что сейчас прозвучит нечто важное, что сможет пролить свет на жуткое убийство и на ту тьму, что пустила корни в этой земле.

***

– Чтобы понять здешнюю землю, господин Биттер, надо копнуть глубоко. Очень глубоко. Во времена, когда по Руси уже гуляла ордынская сабля, здесь в предгорьях Саяно-Алтая, ещё теплилась искра свободы. Местные знатные роды – сильные, гордые – совсем не спешили кланяться в пояс чужакам с востока. Хан Тулуй, из Чингисханова рода, посланный усмирить эти земли, встретил яростное, отчаянное сопротивление. И, по легендам, именно здесь, на этих холмах, нашёл свой конец. Не от руки знатного витязя, а от стрелы простого охотника, что слился с тайгой, став её гневом и местью.

И тогда пришла она – Соркуктани-хатун, его вдова. Железная женщина с сердцем из льда. Её месть была страшна. Она хотела не просто победить – она хотела стереть память, выжечь саму душу этих мест. Туда, где вы сегодня были, Яков Карлович, туда, где сегодня стоит Скологорье, она пригнала тысячи пленных. Со всех окрестных алтайских племён, «лесных народов», как их называли сами монголы. В основном женщин и детей. И на глазах у их сородичей, на специально возведённых плахах, началась великая резня. Реки крови текли по оврагам, земли насквозь пропитались ею, и даже травы после того не росли долгие годы. Выжившая знать в итоге едва смогла откупиться – серебром, скотом, хлебом, собственными дочерями. Но плата была слишком высока. На века установилось здесь иго, тихое и беспросветное. Деревни нищих да серебряные рудники, где люди гибли как мухи, добывая для чужаков тот самый металл, что спас их предков.

– А название? – спросил Биттер.

– Оно пришло позже, через столетия, с Российской империей. Когда началось активное заселение, то месту понадобилось название. «Скологорье» – от выживших племён сколотов, что, по мнению учёных мужей, обитали здесь, и от гор, что нас окружают. Звучит куда благозвучнее, чем «Кровавый Лог» или «Урочище Стонов», не правда ли?

Чернолесов усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Затем он продолжил.

– Мой род появился здесь уже после бури восемьсот двенадцатого года. Прадед мой, Карп Чернолесов, казак, герой, прошедший всю Европу до самого Парижа. Вернулся на Кубань со славой, орденами, но… изменённым. Не по годам молчаливым, угрюмым. Что он там увидел, в побеждённой столице мира? Каких призраков привёз с собой? Не знаю. Но он внезапно продал, всё что имел, и двинулся с семьёй сюда, на край света, как будто его что-то позвало в такую трудную дорогу.

И здесь произошло настоящее чудо. Все здешние рудники считались давно истощёнными. Но мой прадед, будто ведомый незримой рукой, нашёл новые богатейшие жилы, Богом данные ему, неизвестно как пропущенные всеми геологами. Именно на этом серебре и выросло наше состояние, именно Карп Чернолесов построил первую церковь в этих краях. Ту самую, на месте которой сейчас проповедует отец Фаддей. И именно мой авантюрный прадед… – Чернолесов сделал многозначительную паузу, – именно он положил начало тем верованиям, что вы, вероятно, находите столь странными.

– Он основал культ Чёрного Бога и Спящего? – уточнил Биттер.

– Он дал им имена и форму, – поправил Чернолесов. – А корни их, уверен, уходят в ту самую тьму, что пришла с Соркуктани, а может, и глубже – в верования тех самых сколотов. Их потомки тогда здесь жили и были первыми работниками у прадеда. Сам Карп говорил, что война открыла ему глаза на истинную природу мира. Что Бог Света – лишь одна из сторон. Есть и другая: тёмная, глубинная, низменная. Та, что спит под землёй, в толще породы, и что именно она хранит истинное знание и истинную силу. Серебро, которое он нашёл, было для него не просто металлом – это была кровь Спящего, его дар, его знак, а наша задача – хранить этот дар и ждать его пробуждения.

– Но вы же образованный человек, Аркадий Викторович! – не удержался Биттер. – Вы же учились в университете, как вы можете…

– … верить в такое? – закончил за него Чернолесов с мягкой улыбкой.

– Дорогой мой Яков Карлович, образование не отменяет веру – оно лишь помогает её систематизировать. Мы не дикари. Мы даём детям образование, почитаем науку, но есть вещи, лежащие за гранью. Вы спрашивали об отце Фаддее? Он здешний, можно сказать, из местных. Много странствовал, был в значимых святых местах, закончил духовную семинарию, даже считался весьма подающим надежды священником, но быстро понял, что его истинное призвание – не толковать каноны, а служить здесь, у истока. Он не основатель, он – хранитель, проводник. И не пугайтесь внешних форм. Да, наши символы могут показаться… мрачноватыми, но ценности мы исповедуем те же: общину, семью, верность, жертвенность. Мы просто ищем умиротворения и истины не на небесах, а в самой земле под ногами, в её тишине и мудрости.

Чернолесов умолк, давая словам проникнуть в сознание Биттера. Рассказ был гладким, практически академическим, подготовленным, но в его глубине чувствовалась тревожная недосказанность. Слишком уж удобно легли кровавые легенды прошлого в мистические откровения прадеда Чернолесова. Слишком уж цепко держалась вера в нечто подземное и спящее.

– Благодарю вас, Аркадий Викторович, – тихо сказал Биттер, поднимаясь со своего места. – Это всё было весьма увлекательно. Позвольте мне переварить услышанное.

– Конечно, Яков Карлович, разумеется. Радостны дни ваши. Приятных снов. Надеюсь, история нашего края не слишком возбудила ваше воображение.

«Возбудила, ещё как!»

Биттер поднялся в свою комнату с тяжёлой головой. Образы кровавых ордынских казней, сумасшедшего казака, нашедшего серебро по наитию, и тёмного, спящего в земле бога смешались в нём в тревожный коктейль.

Биттер повалился на кровать, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости, а в висках стучит навязчивый ритм услышанных историй. Он погасил ночную лампу, и комнату поглотила густая, бархатистая тьма, нарушаемая лишь слабым отсветом луны в окне. Сознание его тонуло в вязком болоте полусна, где образы кровавых казней и спящих божеств смешивались в причудливый, тревожный калейдоскоп.

И тогда он увидел её снова – рыжую собаку. Она была на краю бездонного чёрного оврага, но теперь её движения были ещё более исступлённо-яростными. Собака не просто бежала за хвостом – она рвала его зубами, издавая приглушённые, хриплые взвизги, больше похожие на человеческие рыдания. Шерсть на её боку была взъерошена и слиплась от тёмной, будто мазутной, жидкости. Круги, которые она описывала, стали ещё более безумными, она вращалась как волчок на краю пропасти, и казалось, вот-вот сорвётся вниз, увлекая за собой этот сюрреалистичный мир. Её глаза, дикие и остекленевшие, метались, не видя ничего, кроме собственного хвоста – этого проклятого, ускользающего смысла её существования.

И там, по другую сторону оврага, встала другая фигура – высокая, прямая, как копьё: Соркуктани-хатун. Одеяние её было тёмным, тяжёлым, из струящегося шёлка, расшитым сложными золотыми узорами – стилизованными волками и солнцами с лучами-кинжалами. На голове её был высокий остроконечный головной убор – богтог13, украшенный нефритом и золотыми подвесками, отбрасывающими на её лицо зловещие, двигающиеся тени. Лицо её не было старым – оно было словно высечено из жёлтой слоновой кости, прекрасное и безжалостное, с глазами-щёлочками, в которых не было ни капли тепла или милосердия, лишь холодная, неумолимая ярость и горечь утраты.

Вдова монгольского хана не двигалась – она наблюдала. Её взгляд скользил по обезумевшей собаке с видом хозяина, наблюдающего за битвой своих псов. А потом её глаза – тёмные, бездонные – медленно повернулись к Биттеру и уставились прямо на него. Он почувствовал этот взгляд как физическое прикосновение – ледяное, проникающее внутрь, в самую душу, выворачивающее её наизнанку. Она видела его страх, его растерянность, его боль в ноге, его незащищённость. И в её взгляде не было ни интереса, ни ненависти – лишь безразличное, всевидящее изучение, словно она оценивала очередную возможную жертву для своих кровавых плах.

Ужас, чистый и первобытный, сковал Биттера. Он попытался закричать, отшатнуться, проснуться, но не смог. Его тело стало свинцовым, тяжёлым, пригвождённым к постели; дыхание перехватило. Он мог только лежать и смотреть, как безумная собака рвёт себя на части на краю тьмы, а через овраг на него смотрит воплощение мести – прекрасное и чудовищное. Это был сонный паралич во всей его ужасающей полноте: сознание ясное, а тело мёртвое, пойманное в ловушку собственного разума.