Зацелованные солнцем

Люди, промокшие до нитки, безмолвно встали полукругом по всему холму. В центре, возвышаясь над всеми, стоял отец Фаддей. Дождь омывал его седую бороду и тёмную рясу, но он казался не промокшим странником, а древним идолом, говорящим от лица самой грозы. Отец Фаддей воздел руки, и его бас-профундо11, не нуждаясь в усилии, заглушил раскаты грома.

– И восстанет Спящий от долгого сна своего! – гремел он, и слова его были похожи на стихи из какого-то кошмарного апокрифа. – И узрите вы лик Чёрного Бога, и падут перед ним все царства земные! И наступит царствие его, и будет оно длиться вечно! Горе не признавшим, горе отринувшим! Да проклят будет Водот, дух лжи и раздора, осквернитель чистых источников! Да сгинет он в бездне, что зияет у ног грядущего!

Биттер слушал, и мороз подирал по коже, но не от холода. Речь была выстроена в точности как ветхозаветные пророчества, с той же ритмикой и пафосом, но имена, образы, сама суть – были вывернуты наизнанку, наполнены чем-то чуждым. Это было похоже на богослужение, но богослужение во имя каких-то других, ужасающих сил.

«А может, это такое течение старообрядчества? – начал размышлять Биттер. – Такая ветвь, протест тому, что когда-то насаждал Никон. Нарочно используют другие обозначения, а речь ведут о всё том же: спасение души, второе Пришествие, они же об этом говорят? Да и упомянутый Чернобог, или как его… Я как будто слышал где-то раньше это имя. Возможно, здесь, на стыке столетий рождается новая ветвь верований, впитав в себя традиции местных и пришлое для этой земли христианство. Нужно поспрашивать об этом кого-то из знающих.»

Биттер думал об увиденном, его живой, сомневающийся ум работал, а люди вокруг молились, шепча что-то в такт словам священника. И вот тогда отец Фаддей воздел опять руку к небу, но уже не с грозным обличением, а с благодарностью. И словно по его мановению, яростный ливень начал стихать. Грохот грома откатился за дальние холмы, превратившись в сдержанное ворчание. Сплошная стена воды редела, становясь редкими, тяжёлыми каплями, которые с гулким стуком падали с листьев, окружающих холм кедров, на землю. И сквозь рваные тучи, как победные знамёна, прорвались первые мощные лучи низкого солнца. Они ударили по мокрым камням капища, заставив их чернить и сиять, и озарили лица людей, превращая струйки воды на их щеках в сверкающие дорожки.

– Аминь, братья и сёстры, радостны дни ваши! Вы видите! – голос Фаддея прозвучал уже не как гром, а как торжественный набат. – Он отступает! В очередной раз вера ваша, сила ваша заставили его бежать! Водот побеждён! Дух тьмы и лжи повержен силой Спящего! Чёрный Бог восторжествовал!

Он обвёл толпу взглядом, в котором пылала неподдельная, почти отеческая гордость.

– И это произошло лишь потому, что вы стояли твёрдо! Вы не дрогнули под ливнем его клеветы, не устрашились грома его ярости! Вы верили! И Спящий видит это. Он видит своих детей. Он знает, что вы – его опора в этом мире, его лучшие воины. Вы не как все. Вы избраны его взором! Вы… – Он сделал паузу, и на его губах появилась тёплая лучезарная улыбка, – вы зацелованные солнцем!

Слова повисли в чистом воздухе, напоенном запахом влажной хвои и свежести. Люди выдохнули, и на их лицах расцвели улыбки облегчения, счастья и глубочайшей уверенности. Они обнимались, кивали друг другу, у некоторых на глазах блестели слёзы счастья.

«Зацелованные солнцем, – мысленно повторил Биттер, наблюдая за этой сценой. – Интересно звучит. Почти поэтично.»

– Молитесь, чада мои, и будьте тверды в вере своей! – заключил отец Фаддей, осеняя всех широким, благословляющим жестом. – И да хранит вас сила Божья и тихий шёпот Спящего!

На этом всё было закончено. Проповедь, длившаяся в самом пекле стихии, завершилась под ласковым солнцем. Люди начали расходиться – не спеша, с теми же блаженными, умиротворёнными улыбками, обмениваясь тихими словами и взглядами, полными глубокого, тайного понимания.

Биттер стоял, чувствуя себя посторонним наблюдателем на этом странном пиру веры. Он был мокр, продрог и сбит с толку, но фраза «зацелованные солнцем» засела у него в голове, как заноза, рождая смутную тревогу.

Чернолесов подошёл к одиноко стоявшему Биттеру.

– Ну что вы, Яков Карлович, такой задумчивый? Прониклись силой места? Позвольте представить вас отцу Фаддею.

Они проследовали обратно в церковь. Внутри было пусто и тихо, пахло мокрой одеждой. Отец Фаддей стоял перед алтарём и тихо молился.

– Отец Фаддей, это господин Яков Карлович Биттер из уголовного сыска, – представил Чернолесов. – Я вам говорил про дело в Петербурге, схожее с тем, что у нас случилось.

– Иаков… Чужая душа в наших краях, – произнёс Фаддей, и его взгляд, казалось, проникал в самое нутро. – Радостны дни твои. Что привело тебя к нам, сын мой? Ищешь ли ты Бога?

Биттер, чувствуя себя неловко под этим пронзительным взглядом, пожал плечами:

– Рад знакомству. Я ищу правду, отец. У вас тут страшное убийство случилось. Нужно во всём разобраться и поймать преступника. Что касается Бога… я не слишком религиозен. Скорее, агностик.

Лицо Фаддея озарилось странной улыбкой.

– Агностик… Это значит, что ты ещё не нашёл свой путь. Не страшись. Скологорье – место сильное. Оно каждому указывает его стезю. Оно поможет и тебе обрести то, что ты ищешь. Или то, что ищет тебя.

Отец Фаддей будто игнорировал всё, что связано с убийством, и продолжал говорить о своём. Он сделал паузу и тихо, почти ласково добавил:

– Буря очистит землю, но очистит ли она души? Вопрос, на который каждому надлежит ответить в тишине собственного сердца.

– Вопросов может накопиться много, – Биттер попытался вернуть его в нужное русло разговора. – Возможно, мы поговорим с вами о чём-то более приземлённом и детальном позднее.

Отец Фаддей ещё шире улыбнулся и развёл руками, окидывая всё вокруг в храме:

– Я всегда здесь, где и предписано мне быть Богом. Я буду всегда вас ждать, Иаков. Ждать и готовиться. Ибо Корона из Рогов уже снизошла на детей его.

Биттер лишь молча кивнул, не поняв ни слова. Эта фраза звучала как пароль из чужого, тайного языка. Но он намеревался разобраться и с этим. Биттер отошёл от священника и присоединился к Чернолесову, который ждал у выхода.

– Ну как вам наш отец Фаддей? – спросил помещик с лёгкой ухмылкой.

– Он… весьма оригинально изъясняется, – осторожно ответил ему Биттер. – Многое для меня осталось загадкой. Но я намерен поговорить с ним детально позднее.

– Так и должно быть, – Чернолесов похлопал его по мокрой спине. – Ответы приходят не сразу. Они приходят позже. А пока – самое время взглянуть на те самые фотографии. Думаю, вы уже достаточно прониклись нашим местным колоритом, чтобы оценить его по достоинству. Поедем?

Биттер согласно кивнул, и они зашагали в сторону дормеза, где их уже ожидали обе дочери Чернолесова. День разгорался и обещал быть солнечным. День только начинался.

Глава 3. Корона из Рогов.

Кабинет Аркадия Викторовича был таким же солидным и основательным, как и его хозяин. Помещение, обшитое тёмным дубом, утопало в полумраке, который слабо разгонялся светом одной лампы под абажуром из зелёного стекла. Воздух был густым и насыщенным: пахло старыми переплётами, дорогим табаком, воском для мебели и лёгким, едва уловимым ароматом коньяка. Повсюду, от пола до потолка, тянулись стеллажи, ломящиеся от книг: тут и классические русские и зарубежные авторы в кожаных переплётах, и научные труды по агрономии, и толстые исторические фолианты, и даже несколько томов с мистическими трактатами, чьи корешки пестрели непонятными символами. Стены также были увешаны величественными портретами предков Чернолесова. У окна стоял массивный письменный стол, заваленный бумагами, а в углу – тяжёлое кожаное кресло, перед которым на медном подносе лежала дорогого вида трубка для курения. Это было логово человека умного, образованного и привыкшего к комфорту.

И на этом фоне утончённого спокойствия грубым пятном смотрелся картонный конверт, который Чернолесов извлёк из потайного ящика стола. Он положил его на зелёное сукно с тем же выражением лица, с каким патологоанатом приступает к вскрытию.

– Вот оно, лицо нашего зверя, – произнёс он глухо. – Приготовьтесь. Зрелище не для слабых духом.

Биттер надел перчатки, взял первую фотографию. Кадр был снят общим планом. Тело мальчишки, Федьки, лежало лицом вверх у подножия огромной, почерневшей от времени бондарной колоды – зловещая ирония, учитывая профессию его отца. Место было уединённым, на задворках деревни, где-то на стыке леса и покосившихся заборов. Земля вокруг была взрыта, в грязи чётко читались следы: и мелкие, быстрые (жертвы?), и другие, более глубокие, оставленные кем-то грузным.

Вторая фотография – крупный план. Спина и плечи. Биттер почувствовал, как сжимаются его челюсти. Это была не просто порка – это было изощрённое, методичное истязание. Каждый удар тонкой, жёсткой плети, а может быть, и не плети, а чего-то более гибкого, с утяжелением на конце, ложился точно поверх предыдущего, не оставляя пятачка живой кожи. Плоть была вспорота до мышц, и в этих жутких багровых бороздах уже чернели запёкшаяся кровь и прилипшая земля. Убийца не просто наносил удары. Он работал. С холодной, расчётливой жестокостью.

Третья фотография. Лицо. Биттер отложил снимок, сделал глубокий вдох и снова взял его. Лицо мальчика было обращено к небу, застыв в немом крике. Рот был неестественно широко раскрыт, словно он пытался вздохнуть весь ужас этого мира в свой последний миг и не мог. Но главное – глаза. Широко раскрытые, остекленевшие глаза, в которых запечатлелся не просто страх, а запредельный, всепоглощающий ужас – последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его. В них читалось узнавание. Он видел своего убийцу. И то, что он увидел, оказалось страшнее самой смерти.

И последняя фотография. Самая чудовищная. На ней изображён тот самый венец. Чьи-то руки, обуянные леденящим душу безумием, с силой втёрли в его волосы густую, чёрную грязь, смешанную с его же кровью, сплели их в жуткую, пародийную корону, венчающую его голову. Это был не просто акт надругательства. Это был ритуал. Тщательный, выверенный, осмысленный.

Комната поплыла. Запахи старой кожи и табака стали удушающими. Биттер схватился за край стола, чувствуя, как кровь отливает от его лица. Перед глазами встал другой труп, в другом городе, с тем же диким взглядом и таким же грязным венцом на голове. Детали впивались в сознание, как зазубренные иглы.

– Яков Карлович? – голос Чернолесова прозвучал будто издалека. – С вами всё в порядке? Прошу прощения, вы же человек опытный, видали, должно быть, и не такое.

– Я видал, – его собственный голос прозвучал хрипло и чужим. Он сглотнул горький комок в горле, заставляя себя дышать глубже. – В Петербурге. Таким же образом был убит мой друг. Мой самый близкий человек. Он был журналистом и помогал в расследовании этого дела. Пастух убил и его.

В кабинете повисла тяжелая, давящая тишина. Чернолесов перестал перебирать фотографии. Его проницательный взгляд изучал Биттера.

– Теперь я понимаю, почему вы… – он не договорил, лишь кивнул. – Простите. Для вас это личное.

– Да, – коротко бросил Биттер, отводя взгляд от снимка. Его голос снова стал жёстким и профессиональным. – А значит, я не остановлюсь, пока не найду этого мерзавца. Аркадий Викторович. Вопросы. Отец мальчика – он и нашёл тело?

– Да. Утром. Федька не вернулся ночевать, он пошёл искать.

– Его первая реакция? Что он говорил? Может, он что-то заметил на месте, что потом исчезло?

– Был в страшном горе, почти невменяемым. Кричал, что это «нечисть», «леший». Но… – Чернолесов замялся, – он говорил, что чувствовал запах.

– Запах? Какой?

– Сладковатый, тяжёлый, как от тления, но не совсем. Как от старого букета или ладана. Я списал на его состояние.

Запах. Биттер мысленно сделал пометку. В деле Пастуха тоже фигурировал странный запах, который очевидцы описывали по-разному.

– Кто ещё имеет доступ к бондарной мастерской? Кто здесь бывает?

– Все деревенские. Мастерская общая. Но чаще всего – сам бондарь, его подмастерье, парень из соседней деревни, да мужики, когда нужно починить бочку или кадку.

– Подмастерье… – задумчиво протянул Биттер. – А есть кто-то известный своей жестокостью в округе? Может, с каторги возвратился или с помутнением рассудка живёт?

– Насколько мне известно, таких у нас нет, – растерянно развёл руками Чернолесов. – Но я обязательно наведу справки в самое ближайшее время, и если что-то узнаю, то непременно сообщу.

В голове Биттера уже выстраивался список: неизвестный подмастерье, местные сумасшедшие, отец Фаддей с его странным видением на веру. Но делиться мыслями о священнике с Чернолесовым пока было рано. Кто знает, что их связывает. Да и саму семью помещика нельзя сбрасывать со счетов, возможно кто-то из дворовых имеет склонность к жестокости, которая пока остаётся в тени.

– Аркадий Викторович, а грамотных в Скологорье много? – неожиданно поинтересовался Биттер. – Ну, грамоте обученных?

– Да, прилично, – с гордостью сказал Чернолесов. – У нас же и школа есть в деревне, три класса всего, но читать, писать всех учим. Пока лето, учитель в уезде, но в сентябре должен приехать.

– Понял вас. Мне нужно на место преступления и поговорить с отцом, и с теми, кто их знает. Можете предоставить мне кибитку до деревни?

Чернолесов подумал секунду.

– Моя телега должна вот-вот поехать в деревню за молоком. Степан, мой приказчик, будет править. Можете немного подождать и ехать с ним. Дорогу он знает, кого надо – тоже.

– Идеально, – Биттер уже был полон решимости, жажда действия вытесняла леденящий ужас.

Они вышли из кабинета в прохладный полумрак коридора. Биттер уже представлял себе дорогу, вопросы, которые он задаст… Но его планы спутал звонкий энергичный голос:

– Господин Биттер! Папа! Вы в деревню?

Анастасия стояла на лестнице, уже переодетая в простое, но добротное платье, её глаза горели азартом и любопытством.

– Да, Настенька, – подтвердил Чернолесов. – Господин Биттер едет по делу.

– И я поеду! – заявила она, сбегая вниз. – Я буду полезна! Я знаю всех в деревне, знаю, кто с кем в ссоре, кто кому должен, у кого какая собака кашу ела. Они вам, столичному, будут врать и бояться, а мне – нет. Я с ними с детства. К тому же, – она снизила голос до доверительного шёпота, обращаясь к Биттеру, – я прочла все романы о Шерлоке Холмсе! Я, между прочим, знаю про методы дедукции и как искать улики! Я могу быть вашими глазами и ушами там, где вы будете чужим.

Чернолесов усмехнулся:

– Дочка, не мешай нашему гостю. Это не детективная игра.

– Но, папа, это же важно! – в её голосе зазвучали настоящие нотки отчаяния. – Федька был хорошим мальчишкой. Я с ним в бабки12 играла, когда мы были младше. Я хочу помочь.

Биттер неожиданно для себя вмешался:

– Знаете, Аркадий Викторович, а в её словах есть резон. Помощь человека, которому доверяют местные, может быть неоценима. Локальные знания – то, чего мне точно не хватает. Если только Анастасия действительно не боится суровости предстоящих разговоров…

– Ни капли! – она вся вытянулась, стараясь выглядеть взрослой и серьёзной.

Чернолесов развёл руками в невольной улыбке.

– Что же, раз вы не против… Только, Настя, ты там не путайся под ногами и слушайся господина Биттера беспрекословно. Понятно?

– Обещаю! – она сияла.

Биттер удовлетворенно кивнул. Он получил неожиданного, но, возможно, ценного союзника. Это не могло не радовать. Но взгляд его всё равно был серьёзен. Биттер смотрел на горящие энтузиазмом глаза девушки, а видел застывший ужас в глазах невинного мертвого мальчика. Дорога в деревню обещала быть долгой и очень мрачной. Где-то там, среди серых изб и тёмного, молчаливого леса, скрывалось чудовище.

***

Телега была простой и рабочей, без всяких претензий на комфорт. Деревянная платформа на скрипящих осях, запряженная одной неторопливой, но крепкой лошадкой. Сзади, позванивая на ухабах, стояли пустые жестяные бидоны для молока, издававшие сладковато-кислый запах остатков. Биттер и Анастасия сидели на жёсткой доске, свесив ноги, и тряслись на каждой кочке. После кабинета Чернолесова эта простота казалась ещё более грубой и осязаемой.

Деревня Скологорье в очередной раз встретила их неласково, но и не враждебно – скорее, отстранённо-равнодушным молчанием. Она раскинулась меж двух холмов, вдоль грязной, разбитой телегами дороги, превратившейся после грозы в месиво из тёмной жижи и жухлой травы. Избы, тёмные, почерневшие от времени и непогод, с подслеповатыми окнами, жались друг к другу, словно пытаясь согреться. Между ними ютились покосившиеся плетни, поленницы дров, покрытые мокрым дёрном, и тощие собаки, лениво поднимавшие головы при виде телеги.

Воздух был свежим и влажным после грозы, пахло мокрой листвой, дымом из труб и прелью. День был тёплым, но от сырой земли и теней под домами тянуло промозглой прохладой. Мужики у сараев, чинившие телегу, проводили их недоверчивыми взглядами исподлобья. Бабы у колодца, набирающие воду, замолкли и отвернулись. Даже играющие у околицы дети, мальчишки с самодельными мячами из тряпья, на мгновение замерли, уставившись на незнакомца. Биттер заметил одну девочку лет восьми, сидевшую на завалинке в одиночестве. Она что-то шептала, качая тряпичную куклу. И её волосы были странного, совсем седого цвета, как у древней старухи, что резко контрастировало с её детским, сосредоточенным личиком.

– Ничего, – тихо прошептала Анастасия, словно угадав его мысли. – Они ко всем незнакомцам так. Привыкнут.

Степан остановил телегу на развилке.

– Мне, барышня, господин, сюда, к молочным дворам. А вам, поди, к Григорию-бондарю? Так вам прямёхонько, мимо колодца, а там налево, крайняя изба с мастерской. – Степан активно жестикулировал, указывая путь. – Ну, назад, значится. пешком вам придётся идти. Радостны дни ваши!

Они поблагодарили его в ответ и пошли дальше пешком. Грязь чавкала под сапогами Биттера. Анастасия шла знакомой дорогой, кивая редким прохожим, которые отвечали ей скупыми, но недобрыми поклонами. Мастерская бондаря располагалась в просторном, полутёмном сарае с зияющими щелями в стенах. Стоял густой, терпкий запах свежего дерева, смолы и пота. Внутри, в луче света, пробивавшемся сквозь дыру в кровле, работали трое. Пожилой могучий мужик с лицом, вырезанным из морёного дуба, – сам Григорий. Его руки, жилистые и мощные, с лёгкостью стягивали металлический обруч на почти готовой бочке. Рядом с ним суетился подросток, и через мгновение Биттер с лёгким удивлением понял, что это девчонка лет пятнадцати с ожесточённым, потным лицом, в рваной мужской рубахе. И в углу, на корточках, что-то зачищал рубанком ещё один работник – тщедушный, узкоплечий паренёк с бледным, невыразительным лицом и глазами-щёлочками, в которых ничего не читалось.

При появлении незваной парочки работа замерла. Звук рубанка прекратился. Все трое уставились на вошедших. Молчание стало плотным, недобрым.

– Здравствуй, дядя Гриша, радостны дни твои! – нарушила молчание Анастасия, и её голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. – Это господин Биттер из Петербурга. Он из уголовного сыска. Приехал помочь. Найти того, кто Федьку…

Имя мальчика, произнесённое вслух, видимо, сработало как спусковой крючок. Григорий медленно выпрямился. Его глаза, глубоко посаженные в орбитах, были красными от бессонницы и немыслимой усталости. Он молча кивнул, его взгляд скользнул по Биттеру оценивающе, без интереса.

Сыщик воспользовался паузой, чтобы окинуть взглядом мастерскую. Инструменты развешаны аккуратно. Стружки убраны в кучу. Ничего лишнего, никаких следов. Ничего, что могло бы намекнуть на бурю, что бушевала здесь в душе хозяина.

– Григорий, – начал Биттер, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально и твердо. – Примите мои соболезнования. Мне нужно задать вам несколько вопросов, чтобы разобраться в произошедшем.

– Здесь не место, – хрипло прорычал бондарь. Его взгляд скользнул по помощникам. – У меня изба рядом, там и поговорим.

Он коротко бросил работникам: «Продолжайте!» – и, не оглядываясь, пошёл из мастерской к избе.

Жилище бондаря было таким же, как и хозяин – крепким, простым, насквозь пропахшим луком, дымом и тоской.

– А где ваша жена? – поинтересовался Биттер.

– Умерла давно, – всё так же коротко и бесчувственно ответил Григорий. – Я один сына растил.

Они сели за грубый, некрашеный стол. Биттер положил перед собой блокнот.

– Расскажите, как вы нашли его. С самого начала. Не упускайте деталей.

Григорий уставился в стену, его пальцы сцепились в мощный, белый от напряжения кулак.

– Не пришёл к ночи домой. Места себе не находил. Я думал, что у друга заночевал или они рыбалить вместе пошли, с Сенькой. Утром рано пошёл искать. Сенька сказал, что они вечером у сараев играли, потом разошлись. Пошёл за мастерскую искать, почти до леса дошёл, а он… – голос его сорвался, стал сиплым. – Он там лежал, на спине. И смотрел… Смотрел на небо такими глазами… а вокруг… грязь была размешана, будто… будто кто-то танцевал.

– Вы ночью ничего не видели? Не слышали шума?

– Нет, спал как убитый.

– А запах? Учуяли, может, что необычное?

Григорий нахмурился, в его глазах мелькнуло что-то.

– Запах… Да вроде нет. Разве что… сладко как-то, приторно. Как от мёртвого цветка. Я списал на то, что показалось.

Биттер делал заметки: запах, сладкий, приторный.

– Скажите, Григорий, – его голос стал чуть тверже, – у вас были недруги? Кто-то, кто мог желать вам зла? Или… может, у самого Федьки были с кем-то стычки?

Бондарь мрачно покачал головой.

– Да кому мы нужны? Живём тихо. Федька – был золотой, тихий. Со всеми ладил.

– А ваши помощники? – Биттер мягко нажал. – Та девчонка… паренёк. Они у вас давно работают? Что это за люди?

Григорий посмотрел на него с внезапной звериной усталостью.

– Марийка – сирота, из соседней деревни. Руки золотые. Пару лет уже тут. Ванька… – он махнул рукой. – Ванька-тихоня. Из города, от бедности к нам пришёл, лет пять уже как тут. Оба как штыки. Ничего плохого не скажу.

Но Биттер поймал лёгкое, едва уловимое колебание, когда он говорил о Ваньке. Какую-то тень. Он сделал пометку: Ванька-тихоня, городской, пять лет в деревне.

– Вы осмотрели тело, – продолжил Биттер, – не показалось ли вам, что поза… или то, что было сделано с волосами… будто это… ритуал какой-то?

Воздух в горнице становился густым и вязким, словно пропитанным не только дымом и горем, но и невысказанным ужасом. Вопрос о ритуале повис в воздухе, как удар хлыста. Лицо Григория исказилось гримасой боли и страха.

– Р-ритуал? Я не знаю! – он почти крикнул, ударив кулаком по столу. – Я ничего не знаю! Говорят, нечисть… Водот. Кто их знает, как они там!

Он тяжело дышал, глядя на Биттера с внезапным подозрением.

– А вы к чему это клоните? Кто вы такой, чтобы спрашивать? Раз мы тут двумя перстами молимся, то сумасшедшие все? Детей своих на заклание ложим?

Анастасия тихо тронула Биттера за руку, предупреждая. Стена недоверия и горя была непреодолима. Здесь и сейчас он не получит больше ничего. Биттер закрыл блокнот.

– Я тот, кто хочет найти правду, – твёрдо сказал сыщик. – Из тех, кто ищет убийц. И убийцы часто пытаются прикрыть своё зверство выдумками о нечисти. Это мешает их найти. Спасибо, Григорий. Если вспомните что-то ещё, что угодно… сообщите мне через Анастасию или прямо в усадьбу приходите.

Этот довесок, холодный и логичный, словно облил бондаря ледяной водой. Животный страх в его глазах отступил, уступив место более привычной, утомительной боли. Он опустил голову, уставившись в стол.

– Не знаю я больше ничего. Уйдите.

Биттер и Анастасия вышли из избы. Воздух снова показался свежим и свободным после давящей атмосферы горя внутри. Биттер глубоко вздохнул. Он увидел не просто горе отца. Он увидел человека, напуганного до глубины души чем-то необъяснимым, и этот страх искал выход в паранойе.

– Ванька-тихоня, – проговорил он задумчиво, глядя на дверь мастерской. – Интересно… Городской паренёк уже пятый год живёт в глухой деревне и работает бондарем. Почему? Бондарное ремесло не самое простое, требующее силы и терпения. Сбежал от чего-то? Скрывается? Или же ищет что-то?

Анастасия пожала плечами.

– Он всегда был тихим и замкнутым, с самого своего появления здесь. Пришёл однажды, в церкви сначала харчевался, служкой был. Ни с кем не водился. Григорий его пожалел, взял к себе помощником.

Биттер опять погрузился в размышления. Тихие, незаметные, серые мыши – идеальные кандидаты в убийцы. Их не замечают, им не задают лишних вопросов. Их внутренний ураган бушует под маской безразличия. И эта мастерская, это место… идеальное укрытие от любопытных глаз. Надо узнать о нём больше. Незаметно.