Зацелованные солнцем

Руслан Шило

Зацелованные солнцем

От автора

Роман, что сейчас перед вами, был задуман в далеком 2016 году. Меня всегда привлекали темы запретных религий, сект, и космического ужаса, способного изменить нашу реальность. А ещё я с малых лет очень люблю детективы и фантастику. И вот почти десять лет у меня была только идея, завязка, название и понимание как это будет выглядеть. Не хватало опыта, желания и мотивации. Возможно, я боялся сесть и просто начать писать. Так шли годы, но внутренний голос всё сильнее и настойчивее заставлял меня попробовать перенести мысли из головы в текст. Наконец, в один из летних вечеров, я взял ноутбук, включил фоном музыку и начал писать, да и уже не смог остановиться. Следующие 2,5 месяца практически каждый вечер после работы я садился и писал черновой вариант, создал десяток заметок на телефоне, куда постоянно вносил правки и мысли, иногда записывал целые абзацы текста и диалогов. Было такое, что мысли настигали ночью, перед сном, во снах, я вскакивал и записывал их, чтобы не забыть утром. В общем, время было веселое и как бы дальше оно не вышло, опыт я получил незабываемый.

Спустя почти десять лет, весь свой багаж знаний, всю свою насмотренность, вдохновение и фантазию я смог воплотить в целую книгу. Мне очень хочется верить, что у меня получится завлечь тебя, мой дорогой читатель, что ты погрузишься в незабываемое путешествие по созданному мною мистическому миру, и мы с тобой потом обязательно обсудим прочитанное. Надеюсь ты получишь от чтения истинное и неподдельное удовольствие. И помни: пока сжаты кулаки и сердце горячее, пока слова мои что-нибудь значат, пока земля меня будет терпеть и носить – человек будет жить.

Плейлист

Vseravno – Ключ ко всему (альбом)

Storm The Sky – Sin Will Find You (альбом)

Vessel – Red Sex

The Air of Hiroshima – Дом

Devil Sold His Soul – Hope

Devil Sold His Soul – It Rains Down

Holding Onto Hope – Of the Sea

Holding Onto Hope – What You Make of Me

Holding Onto Hope – Your Path Was In The Great Waters

Hopes Die Last – Six Years Home

My Own Private Alaska – Speak To Me

My Own Private Alaska – After You

Cane Hill – (The New) Jesus

Cane Hill – Screwtape

Arcane Roots – When Did The Taste Leave Your Mouth

Being As An Ocean – Dissolve

The Devil Wears Prada – Where The Flowers Never Grow

Glasslands – Deadman

Sleep Token – Alkaline

Sleep Token – Take Me Bake To Eden

Бонд с кнопкой – Кухни

Бонд с кнопкой – Дом

Бонд с кнопкой – Свои

Мегамозг – Сон Наяву

the bojarski – Дыши

Пролог

Лето 1878 года. Окрестности речки Туры.

Лето налилось спелой, почти тяжелой полнотой. Воздух над Турой звенел от зноя и комариного звона, а в сосновом бору, где можно было укрыться от духоты, стоял теплый, смолистый полумрак. Земля, усыпанная рыжей хвоей, пружинила под босыми ногами. Впереди, обгоняя друг друга, бежали с берестяными кузовками двое парнишек, Васька и Митька. Их голоса, звонкие и беззаботные, терялись в громадности леса.

Гришка шел последним. Для него, тринадцатилетнего, долговязого и угловатого, как молодая ольха, эти походы за ягодой – брусникой да черникой – были не просто способом прокормиться и сделать запас на зиму. Это было бегство. Побег из душной, пропахшей луковым духом и страхом избы, где тяжелая, мозолистая рука отца могла обрушиться на загривок в любой миг, без причины, просто потому, что «жизнь пропивать надо, а не ребят плодить».

Монотонная боль стала для Гриши таким же привычным фоном, как скрип половиц. Она сделала его нервным, пугливым; по ночам он часто вскакивал от кошмаров, а бывало, просыпался в холодной позорной лужице, и тогда утренняя порка была особенно жестокой.

Мальчик много и натужно молился. В темноте, он утыкался лицом в жесткую подушку, шептал слова, выученные от бабушки-странницы: «Господи, вразуми отца, Господи, потерпи, Господи, спаси и сохрани…». Он верил, что где-то там, за синими небесами, его слышат.

Сейчас, отстав от других, он наклонился над густой порослью брусники. Ягоды, тугие и алые, как капельки крови, обильно усыпали кустики. Гриша перебирал их пальцами, ощущая прохладную упругость, и вдруг, сам не зная почему, тихо прошептал, глядя в землю:

– Господи, спасибо Тебе за этот день. За тишину сию. За ягоды сии…

И в тот же миг всё изменилось.

Лес онемел. Не просто затих, а будто вымер. Исчез гулкий топот и переклик товарищей. Смолкло птичье щебетание. Даже ветер в сосновых вершинах застыл. Тишина обрушилась на него физически, густая и тяжелая, как войлочный мешок на голову. Гришка замер, как вкопанный, с одной ягодой, зажатой между пальцев. И тогда оно заговорило.

Это был не звук. Это было ощущение, рожденное глубоко внутри, и тут же разлившееся по всему телу. Оно не имело тембра, высоты, пола. Оно было похоже на давление, на сдвиг самой реальности, на мысль, которая принадлежала не ему. Словно чья-то ледяная, непостижимо огромная рука мягко обхватила его сознание, и каждая извилина мозга стала резонатором для тихого, бездонного голоса, что зародился прямо внутри черепа.

– Приветствую, дитя моё. Малое, страждущее дитя.

Гриша не дышал. Сердце в груди замерло. Затаилось. Только мысль, жалкая и испуганная, метнулась:

– Господи?

Последовал отклик, похожий на тихий, холодный смех, от которого застыла кровь.

– Ты зовешь того, кто далеко. Кто не услышит, потому что спит глухим сном в небесных чертогах, и он никогда не видел твоих слез. А я… Я ближе. Я всегда был рядом. Я слышал каждый стон твоей матери. Чувствовал каждый удар розги по твоей коже. Видел каждый след позора на твоей постели. Я был в углу, в тени, в горьком вкусе боли и в редком миге радости. Я пью это всё, как ты пьешь воду из родника. Это так сладко.

Мальчик не шевелился. Ужас сковал его, но это был странный ужас – без паники, почти благоговейный. Гришка чувствовал, как нечто невообразимо древнее и огромное, нечто, для чего не было слов, касается его сознания, как паук касается лапкой дрожащих нитей паутины.

– Тот, кого ты зовешь отцом, – продолжило нечто в голове. — Он мой инструмент. Моё орудие. Его рука – моя рука. Каждый удар… это капля, что точит камень. Каждая рана на твоем теле, каждый шрам на твоей душе — это буквы, что значат имя моё. Твой отец готовит тебя. Очищает огнем страдания, чтобы выжечь всё слабое, всё человеческое. Тебе уготована великая судьба – стать моим голосом.

И тут мальчик почувствовал новое для себя чувство. Сквозь леденящий душу ужас пробилась струйка тепла. Не физического, а иного – утешительного, вселяющего покой. Это было похоже на то, как если бы внутри него, в самой глубине, где копились все обиды и страх, вдруг распустился странный, темный цветок, обещающий конец всем страданиям.

– Не бойся своего страдания, дитя. Возлюби его. Ибо оно – твой дар мне. И твой ключ к силе. Ты думаешь, что одинок? Отныне – нет. Я буду с тобой в каждом вздохе. В каждом биении твоего сердца. Через тебя я буду говорить с миром. Я стану твоим Богом. И тем, что сильнее Бога.

Внутренний взор Гриши пронзило видение – не картина, а чувство. Огромный, невыразимый в своих очертаниях, погруженный в многолетний сон утробный мрак, пульсирующий в самом сердце мироздания. И он был крошечной, но важной ниточкой, ведущей к этому мраку.

– Однажды придёт время, и сон Мой закончится. Я пробужусь. И миру, что ты знаешь, придет конец. Но это будет не гибель, дитя моё. Это будет… преображение. Исчезнут ложные законы, хрупкая мораль, глупые надежды. Наступит царство истины и чистой воли. И в нем ты будешь не рабом, а князем. Не затравленным щенком, а звенящим возгласом нового неба и новой земли.

Голос звучал всё настойчивее, заполняя собой каждую мысленную щель, как вода заполняет трюм тонущего корабля.

– Ты будешь моим пророком. Ты соберешь вокруг себя других. Тех, кого поцелует солнце. Ты покажешь им красоту их собственной боли. Вы найдете подходящий алтарь, когда материя мироздания истончится. И когда я снизойду в мир плоти, ты будешь стоять у Моих ног, и все неверующие, все кто посмеют над тобой смеяться, падут в жатве моей, будут ползать в прахе, вымаливая каплю сострадания. Разве это не прекрасно? Разве это не та справедливость, о которой ты молился?

Мальчик медленно выпрямился. Рука его разжалась, и алая ягода упала на хвою. На его лице, испачканном в пыли и следах от слез, появилась улыбка. Сначала робкая, неуверенная, а потом всё шире и шире. Это была не радостная улыбка ребенка. Это была улыбка прозревшего, нашедшего, наконец ответ на все свои мучительные вопросы. Ему было хорошо. Невыразимо хорошо. Его будто поцеловало само солнце, но солнце это было черным, бездонным и знающим все тайны его одинокой, измученной души. Он наконец обрел смысл, который так искал во всех своих унижениях и побоях. Теперь Гриша понял, что они были не бессмысленной жестокостью, а священным ритуалом приготовления. Его отец —никакое не чудовище, а жрец, пусть и не ведающий того. А боль была не наказанием, а даром.

Он не слышал, как к нему подбежали встревоженные товарищи.

– Гришка! Ты чего это остолбенел? – задергал его за плечи друг Васька. – Рехнулся что ли? Пойдем давай, я там такой малинник нашел, сейчас обожремся от пуза!

Поцелованный солнцем, Григорий обернулся к товарищам. Его глаза были чисты и пусты, как два озерца в пасмурный день.

– Вася, всё хорошо, —тихо и очень внятно сказал он. – Теперь всё в порядке. Теперь я всё понял. Радостны дни твои!

Гриша снова улыбнулся и обнял друзей, глядя куда-то сквозь них, в самую сердцевину надвигающейся тьмы, где теперь жил его новый, единственный Бог. И в глубине его сознания, подобно удару гигантского подземного колокола, прозвучало одобрение того, кто спал, но начал просыпаться.

Акт I: Радостны Дни Твои.

Глава 1. Собака, ловящая свой хвост.

Старая почтовая кибитка, щедро покрытая пылью дальних дорог, отдалась на последней кочке и замерла, будто в нерешительности. Яков Карлович Биттер очнулся от тягучей дремоты, которую тут же пронзила знакомая, тупая боль в виске – отзвук старой раны, беспокоящей к непогоде или усталости.

Запахло иначе: не пылью и потом лошадей, а чем-то горьким, чистым и острым. Биттер откинул кожаную шторку. Воздух хлынул внутрь, и им можно было упиться, как холодным квасом после долгой жары. Он пах хвоей, разогретой за день смолой, мёдом диких трав и чем-то незнакомым, сладковато-прелым – дыханием увядающей тайги.

Август на Алтае был щедрым и печальным одновременно. Осины уже тронуты первым робким багрянцем, словно кто-то расточительно кинул на склон горсти золочёных монет. А над ними, давя всё своей немой, величавой тяжестью, стояли горы. Синие, лиловые, уходящие в марево вершин, они были похожи на застывшие волны иного, нечеловеческого мира.

– Скологорье-с, – кряхтя, проговорил ямщик, спрыгивая с ко́зел. Голос его был глух и безучастен. – Радостны дни ваши, барин, слезайте-с.

Фраза прозвучала странно торжественно и как-то заученно, будто оброненная невзначай, но от этого не менее искренне.

Биттер с усилием выбрался из кибитки, опираясь на трость. Нога уже привычно отозвалась тупым нытьём. Биттер вздохнул полной грудью и с непривычки закашлялся. Предгорный воздух режет лёгкие как турецкая сабля. Немного привыкнув дышать, Биттер поднял усталый взгляд на деревню. Избы, тёмные, смолёные, будто вросшие в склон, смотрели на него слепыми окнами. Горький древесный дым из труб стелился низко, лениво, растворяясь в прохладном воздухе. Слышался отдалённый звон церкви – звук был густой и звенящий. Но внезапно слух Биттера привлекли необычные звуки.

Справа, у края дороги, в пожухлой пыльной траве металась собака. Грязно-рыжая, с поджатым брюхом. Она крутилась на месте с иступленной яростью, пытаясь поймать свой же собственный хвост. Зубы её щёлкали в пустоте, слышался сдавленный хриплый лай, полный бессилия и одержимости. Она падала, вскакивала и снова начинала свой безумный хоровод.

Яков Карлович замер, чувствуя, как что-то холодное и скользкое сжимается у него под сердцем. Он неотрывно смотрел на это бесполезное, жалкое самоистязание. Собака не просто крутилась, она вгрызалась в собственный бок, яростно пытаясь дотянуться до хвоста, будто в нем сидел неведомый демон. Её движения были резкими, механическими, лишёнными всякого смысла, кроме одного – поймать неуловимое. Слюна летела клочьями из пасти, шерсть взъерошилась. Это было отвратительно и гипнотически страшно.

– Не обращайте-с внимания, барин, – беззвучно возник рядом ямщик, словно вырастая из земли. Его лицо было неподвижным, как вымоченная кожа. – Он у нас всегда так. Погоду так-с чует. Или… гостей незваных.

Биттер резко отвернулся, делая вид, что поправляет сбившуюся складку пиджака. Гостей незваных. Словно эхом эти слова отозвались в нём. Он чувствовал на себе спокойный, ничего не выражающий взгляд ямщика. Тот никуда не уходил, будто ожидая чего-то.

– Радостны дни ваши, барышни, – внезапно произнёс он кому-то в сторону, привычным жестом снимая фуражку.

В этот момент по дороге навстречу, словно видение из другой мирной жизни, шли три девушки. Они несли большие плетёные корзины, полные выстиранного, ещё влажного белья, от которого тянуло сладковатым запахом щёлока и свежести. Одеты они были в простые, но чистые холщовые рубахи и тёмные понёвы, повязанные цветными поясами. Головы покрыты скромными платочками. Они шли, слегка покачиваясь под тяжестью ноши, и тихо переговаривались между собой на своём певучем местном наречии.

– И твои радостны, Семён, – ответила одна из девиц ямщику, слегка кивнув ему головой.

– Говорила, солнце вчера садилось в багряных столбах, – доносилось до Биттера обрывками, – к добру ли…

– Всё к добру, коли с чистой душой, Анфиса, – ответила вторая, и её слова странным образом перекликались с фразой ямщика.

Девушки прошли совсем близко от Биттера, но ни одна не повернула головы в его сторону. Ни любопытства, ни удивления в их глазах не было. Словно столичного детектива они видели здесь каждый день. Лишь одна, самая юная, скосила на него быстрый, исподлобья взгляд – и в нём мелькнуло не любопытство, а быстрый, животный страх. Она тут же опустила глаза и ускорила шаг, догоняя подруг. Их фигуры скрылись за поворотом, оставив после себя лишь запах чистого белья и лёгкое ощущение нереальности происходящего. Биттер почувствовал себя призраком, невидимкой в этом странном, живущем своей жизнью месте.

Внезапно из-за поворота, где исчезли девушки, показался дормез1. Он был новым, вымытым и сильно контрастировал с окружающим пейзажем. Дормез двигался торжественным ходом, но, не доехав по разбитой дождями дороге с десяток метров до прибывших, скрипнул свежесмазанными ободами колес и остановился. Не дожидаясь помощи кучера, из него выпрыгнул человек. Высокий, худощавый, в безукоризненном иссиня-черном сюртуке, он лёгкой пружинистой походкой подошёл к Биттеру. Его вытянутое лицо с тонкими, аристократическими чертами освещала самая радостная, широкая улыбка.

– Яков Карлович! Какое счастье, что вы наконец-то здесь! – его голос, бархатистый и тёплый, звенел гостеприимством. – Аркадий Викторович Чернолесов. Прошу прощения, что заставил вас ждать, дела деревенские, знаете ли, никогда не кончаются. Радостны дни ваши, дорогой мой гость, радостны дни ваши в нашем скромном уголке!

Он протянул руку для рукопожатия, и его хватка оказалась твёрдой, но при этом дружеской. Ямщик, не дожидаясь распоряжения, поспешил перекладывать багаж Биттера в прибывший дормез, будто стараясь как можно быстрее разделаться с работой и покинуть деревню.

– Надеюсь, дорога не совсем измучила вас? – продолжал Чернолесов. Его глаза, тёмные и живые, смотрели на Биттера с неподдельным участием. – Виды у нас, конечно, великолепные, но эти ухабы… просто сущий кошмар для спины. Поедемте, поедемте скорее ко мне! Вы, должно быть, истощены. Марфа, экономка моя, уже накрыла чай, у нас тут мёд собственный, сливки от коровки – вы попробуете, ничего подобного в Петербурге нет!

Он легко взял Биттера под локоть, как старого приятеля, и, неспешно обходя лужи, повёл к своему дормезу, живо рассказывая о том, как недавний дождь едва не размыл мост через ручей.

– Лето дождливое выдаётся, просто ужас! Мы уж думали, придётся вам последнюю версту пешком идти, – смеялся он. – Но, как видите, обошлось. Слава тебе, Боже! Радостны дни твои!

Чернолесов произносил эту странную фразу легко и естественно, как обычное деревенское приветствие, словно все здесь именно так и говорили. Биттер, всё ещё ошеломлённый и дорогой, и собакой, и этим внезапным радушием, лишь кивал, пытаясь уловить ритм этой новой, незнакомой жизни.

– Очень любезно с вашей стороны, – наконец выдавил он. – Я.… Я благодарен за приглашение, за вашу столь своевременную реакцию. Надеюсь, это поможет следствию.

– Что вы, что вы! Это нам следует благодарить вас, Яков Карлович! – воскликнул Чернолесов, распахивая перед ним дверцу дормеза. – Наконец у нас здесь настоящий специалист, человек из столицы. Мы все очень на вас надеемся. Очень. Прошу, чувствуйте себя как дома. Мы все заждались вас в гости у нас, в Скологорье!

И на мгновение, всего на одно мгновение, прежде чем залезть в салон дормеза, Биттер снова взглянул на собаку. Она сидела теперь смирно, уткнувшись мордой в лапы, и смотрела ему вслед. И в её взгляде было что-то такое, отчего по спине снова пробежал холодок, несмотря на тёплое солнце августа и радушные слова Чернолесова.

***

Дормез местного помещика, безусловно, более удобный, чем почтовая кибитка, плавно покачивался на ухабах. Внутри он выглядел роскошно: мягкие бархатные сиденья, широкое спальное место, встроенный лакированный ящик для документов, даже был небольшой графин с коньяком и стопками в медных гнёздах. Аркадий Викторович, сидя напротив Биттера, смотрел в окно на проплывающие мимо угрюмые кедры.

– Я очень благодарен, что вы смогли так быстро приехать, Яков Карлович, – начал разговор Чернолесов, и его бархатистый голос приобрёл металлические нотки. – Дело, увы, не терпит отлагательства, и я обещаю быть с вами откровенен.

Биттер молча кивнул, всем существом чувствуя приближение того, ради чего он сюда ехал.

– Две недели назад, – Чернолесов повернулся к нему, и его лицо стало серьёзным, почти суровым, – здесь случилось страшное. Убили мальчика. Федьку, упаси Бог его душу, сына бондаря2. И четырнадцати годков ему не было.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

– Его нашёл водовоз на окраине деревни, у старой мельницы. Метод… метод убийства… – Чернолесов на мгновение зажмурился, будто от вспышки боли, – он совпадает с теми описаниями, что я читал в газете о вашем… о «Петербургском Пастухе».

В дормезе становилось душно. При этом Биттер почувствовал, как у него холодеют пальцы.

– Плетью? – тихо, почти беззвучно выдохнул он.

– Да, – твёрдо подтвердил Чернолесов. – Застёган до… до неузнаваемости. Но это ещё не всё. Это было бы просто зверством. Но там было нечто… ритуальное. Надругательственное.

Чернолесов сглотнул, и его адамово яблоко3 резко дёрнулось.

– Голова… Волосы на его голове были обильно смазаны… кровью, грязью, какими-то ветками. Всё это застыло, запеклось, спуталось в один сплошной струпный ком… – Чернолесов искал слова, его обычная речь спотыкалась. – Это было похоже… на какую-то ужасную корону. Или… или терновый венец. Я никогда не видел ничего подобного.

Биттер закрыл глаза. Перед ним вставали картины из Петербурга. Тот же почерк. Та же нечеловеческая жестокость, облечённая в символизм. Пастух был здесь.

– Что сказала вам местная полиция? Я не встречался в уезде с урядником, сразу к вам поехал. Они провели осмотр? – автоматически спросил он, всё ещё пытаясь совладать с подкатившей к горлу тошнотой. Чернолесов махнул рукой.

– Да был у нас этот урядник. Что-то там смотрел, кряхтел. А что они нам скажут? Уездные умы? Они только испортят всё, что можно испортить, напугают людей и уедут ни с чем. Лентяи и бестолочи. Нет. Я доверяю только вам, Яков Карлович. Я читал о вашем деле. Уверен, что если кто и может во всём разобраться и остановить убийцу, то это вы.

Биттер обдумывал услышанное. Ему сейчас совсем не льстило такое приятное отношение. Во всём нужно было разбираться с самого начала. Никакого фундамента для проведения расследования.

– Я понимаю, что это ужасно звучит, в своём письме я старался смягчить детали, – снова заговорил Чернолесов, и в его голосе вернулись участливые ноты. – Вы должны отдохнуть. Но как только вы будете готовы… у меня для вас кое-что есть. Когда мы обнаружили Федьку, я сделал множество фотографий. Приказал сделать. И места преступления, и тела. На фотокарточках всё сохранено в нетронутом виде. Я обеспечил изоляцию места, пока не стёрлись все следы. Всё это ждёт вашего профессионального взгляда. И я буду оказывать вам любое содействие, какое только потребуется. Любое.

Он посмотрел на Биттера с тем самым непоколебимым, почти фанатичным доверием, которое, видимо, и заставило того поехать за тысячи вёрст. В этом доверии были и надежда, и отчаяние, и что-то ещё, чего Биттер не мог распознать.

– Спасибо на добром слове, – произнёс сыщик, понимая, что нужно как-то поддержать этот непростой разговор. Далёкий путь его измотал, и сил сейчас допрашивать Чернолесова не было.

– Вот так начался новый двадцатый век! – неловко попытался разрядить разговор помещик. – Принёс на наши головы сумасшедшего. Надеюсь, скоро на виселице заболтается, ублюдок!

Биттер мягко улыбнулся и одобрительно кивнул головой. Чернолесов непринуждённо перевёл разговор в бытовое русло: заговорили о погоде, дорогах и дураках.

Дормез, миновав последние покосившиеся избы Скологорья, выбрался на широкую, укатанную гравием дорогу, убегавшую вглубь векового кедрача4. Сразу стало тише. Давящая мощь гор сменилась тенистой прохладой леса. Чернолесов и Биттер ехали молча, каждый в своих думах.

Минут через десять пути деревья расступились, открыв вид на усадьбу. Яков Карлович невольно выпрямился на сиденье. Это было не просто имение – это был форпост иной, столичной жизни, умело перенесённый в самое сердце алтайской глуши. Большой двухэтажный особняк из камня, выстроенный в строгом, но элегантном стиле неоклассицизма, гордо возвышался на ухоженном пригорке. Его белоснежные стены контрастировали с тёмной зеленью тополей, выстроившихся по периметру как почётный караул. Широкую лестницу, ведущую к парадному входу, охраняли две массивные мраморные колонны, увенчанные капителями. На втором этаже изящно изогнулся балкон с ажурной кованой решёткой, с которого открывался бы вид на всю долину – если бы не плотная стена деревьев.

Территория имения была безупречно облагорожена: ровно подстриженные газоны, аккуратные дорожки, посыпанные жёлтым песком, и даже клумбы с поздними, уже отцветающими, но всё же яркими астрами и космеями. Ни намёка на деревенскую запущенность. Всё дышало порядком, богатством и тотальным контролем над окружающим пространством. Казалось, что даже дикая природа Алтая осмеливалась приближаться сюда лишь на разрешённое расстояние.

Дормез плавно подкатил к крыльцу, гравий податливо захрустел под колёсами. Ещё до того, как кучер спрыгнул с ко́зел, массивная дубовая дверь особняка распахнулась. Из здания шеренгой вышли слуги и, как муравьи, методично выстроились на крыльце. Их было пятеро. Четверо мужчин в тёмных, идеально отутюженных ливреях с бледными, ничего не выражающими лицами. Между ними стояла пожилая женщина, та самая Марфа, в тёмном строгом платье и белоснежном кружевном переднике, со связкой ключей у пояса. Несмотря на имя, в чертах её лица узнавалась кровь местных алтайских племён. Бронзовая кожа, немного раскосые глаза, обрамлённые видавшими виды морщинами. Её руки были сложены на животе, поза выражала спокойное достоинство.

Чернолесов вышел из кареты первым и легко обернулся к Биттеру, сияя той же радушной улыбкой, будто и не было между ними никакого тяжёлого разговора.

– Ну вот и дом мой скромный, Яков Карлович, добро пожаловать! Радостны дни ваши под этой крышей!