Арена миров

Столовая Завесы Тьмы не сильно отличалась от своих земных аналогов. Длинные каменные столы, лавки, яркий свет. Заключённые сидели, ели, переговаривались, всё выглядело почти нормально. Почти. Потому что один из обедающих был прозрачным эльфом, который аккуратно нарезал невидимым ножом, судя по всему, невидимый стейк. А другой — скелет, крутивший пальцем в воздухе сферичные капли супа, которые иногда поглощал не всегда ртом, но и пустыми глазницами. В остальном всё идентично, даже запах похожий.

— Садитесь, — пригласил меня провожатый, указав на свободное место.

Когда я сел, передо мной из воздуха материализовалась глубокая тарелка с чем-то, отдалённо напоминающим рагу, и кусок квадратного, тёплого хлеба. Аромат был восхитительным: мясо, специи, свежая зелень. Моё тело, минуя осознанность, само схватило ложку и отправило еду в рот. Очень вкусно. И очень странно для тюрьмы.

— Итак, вы не Хрономаг, — сказал гуманоид, садясь напротив. Перед ним возник стакан с бесцветной жидкостью, он опустил в неё палец, и уровень жидкости начал снижаться. — Но я помню, что вы всегда владели этой внешностью. Не могу не признать, что предшественник вашего бытия весьма изобретателен — он ретроспективно синхронизировать общую память с темпоральными изменениями реальности. Интересно, — он склонил голову набок, и вуаль колыхнулась. — Кто вы на самом деле?

— Я...

— ЛЕКС! — воскликнула Абракта, плюхаясь на скамью рядом, чуть не опрокинув мою тарелку. Её глаза блуждали, а улыбка стала слишком широкой даже для деэмона. — Мы в тюрьме! Ха-ха! Потрясающе! Столько концентрированной энергии! Просто... просто волшебно! А ты чего такой бледный?

Она втянула воздух, как парфюмер, учуявший редкий аромат, а её глаза жадно обежали зал, останавливаясь на каждом заключённом. Она буквально пила эту тюрьму. И ей этого было мало. Перед ней возникло незнакомое мне зажаренное целиком животное (похожее на птичьего утконоса), и она жадно накинулась на него, не используя ни нож, ни вилку. Совсем не умеет смаковать еду, хотя, возможно, вкусовые рецепторы у неё были расположены где-то в районе желудка.

— Может, потому что я не пьянею от маринованных эмоций? — предположил я, отодвигая тарелку подальше от её локтей.

— Ещё одна гостья? Какой приятный сюрприз, — сказал гуманоид, повернувшись к ней. — Откуда вы, если это не опасная тайна?

— Лекс с Земли, — ляпнула Абракта, на секунду оторвавшись от еды, а затем, спохватившись, добавила: — А я... из места весьма неважного.

Как я рад, что она благоразумна достаточно, чтобы не раскрывать всю информацию о нас. Только половину. Мою половину. Просто счастлив.

— Земля? — наш собеседник покачал мозгом. — Это название мне ни о чём не говорит. Разве что о фантазии местных жителей в выборе имён.

Напротив меня село подвижное растение, то самое, из общего описания спирального зала. Оно уместило своё тело на лавке, перебирая корнями, словно щупальцами. Сразу запахло прелой листвой.

— Приветствосоединение, — произнесло оно из того, что можно было назвать головой: пучок листьев, где один глаз был закрыт цветком, похожим на ромашку, а другой напоминал глаз тигра, выглядывающего из темноты зарослей. Голос у него был скрипучим, как у музыкального инструмента из несмазанных дверей, если такой когда-нибудь придумают за наши грехи.

— Это Гниль, — представил нас гуманоид. — Вам, настолько полагающимся на свои тела, вероятно, не стоит сильно втягивать в себя воздух рядом с ним, если желаете избежать плесени в дыхательных органах. Общение у него такое же липкое и плохо перевариваемое: оно утрамбовывает целые абзацы в странные слова-монстры, поэтому не пытайтесь разбирать, что оно говорит.

— Он пытается, — заметила Абракта, подозрительно косясь на меня. — Я вижу. У него лицо старательное.

Она закончила со своей порцией и без зазрения совести перешла к моему рагу. Перед Гнилью возникла чашка с мутной и землистой бурдой с плавающими комками, в которую посаженное растение запустило тонкие корни. Но что можно было ожидать от пищи для растения, которое к тому же называется Гниль?

— Ах, какая прелесть! — раздался женский голос в моей голове. В отличие от чистого звучания Валтара, этот звучал глухо и отдалённо, словно из соседней комнаты через закрытую дверь. — Глаза, полные паники. Обожаю.

Я оторвал взгляд от трапезничающего растения и увидел за ним высокий скелет. Судя по округлому черепу, отсутствию мужских гребней над глазницами и широким бёдрам, это была представительница прекрасного пола. Нижней челюсти не было, скол на кости перечёркивал левую глазницу и тянулся через скулу. На скелете была куча золотых украшений: кольца на каждой фаланге, массивные браслеты на запястьях, а на белых бёдрах лениво покачивалась золотая цепочка с бляшкой в виде скелетного оскала.

Наиболее впечатляющие украшения не имели определения в моём словарном запасе, так что придётся придумать: золотые нарёберники — тонкие ножны на каждом ребре, чем-то напоминающие торс местных доспехов. Чтобы надеть их, ей пришлось удалить центр грудной клетки, но, судя по тому, как гордо она держалась, это была не потеря, а приобретение. Вся эта переносная сокровищница, разумеется, звенела при каждом колыхании. Из одежды на ней был только фиолетовый палантин, свободно спускавшийся с рук и прикрывавший ничего.

— Кровунья, — представил её гуманоид. — Одна из Древнейших.

— Дурной тон обсуждать возраст девушки, Тьмавидец, — заявила Древнейшая.

— Оставь такое кокетство для женщин со страхом смерти, лич.

— Несмотря на твои милые манеры, ты такой неотёсанный мужлан! Это не страх смерти, а страх потери красоты! — Кровунья театрально взмахнула рукой, и браслеты звякнули. — Ох, сколько женщин благодарили меня за вечную юность, которую я даровала им за их душонки...

В моей голове разнёсся смех, похожий на надрывные попытки вздоха умирающего. Кровунья прикрыла место рта тыльной стороной ладони, по привычке, которая уже не имела смысла.

— Смертные, потерявшие смертность... — пробубнила про себя Абракта, ковыряясь в ухе мизинцем, словно могла выковырять оттуда чужой голос таким способом.

— Корнебдых, — подметил Гниль.

Действительно, полный корнебдых.

К нам подошёл эльф. Для разнообразия он был живым, в доспехах, с длинными светлыми волосами и лицом, которое могло быть красивым, если бы не выражение вечной тоскливой скуки, въевшейся в каждую черту. Он даже не смотрел на нас, а проскользил взглядом, особо не задержавшись.

— Опять плетёте тенета заговора? — спросил он без всякого интереса, скорее по традиции.

— Нет, — ответила Абракта, доедая моё рагу. — Мы едим.

Тьмавидец поднял руку и указал на свой открытый мозг, где как раз проскочило несколько ярких искр.

— Вы же знаете, что мои дни тьмавиденья подошли к концу, уважаемый душитель свободы, — сказал он спокойно. — Теперь я всего лишь скромный бессмертный маг, живущий в настоящем. Вижу прошлое и предсказываю будущее наравне с остальными. Но, конечно, это получается гораздо эффективнее благодаря моему большому уму.

Эльф усмехнулся, не зло, а скорее оценив шутку, и повернулся ко мне.

— Ты как-то помолодел, Хрономаг, — заметил он. — Хорошо. Общайтесь, ешьте, гуляйте, набирайтесь сил. Энерговыжималка через три дня.

И ушёл.

Глава 43. Время — это комната

— Энерговыжималка, — повторил я даже без вопросительной интонации.

— Мерзопакостное слово, верно? — заметила Кровунья. — Будто Гниль придумало.

— Удобреникостивыброс, — выдало Гниль.

— Это набор звуков, пучок сорняков, которые даже ребёнок не назвал бы словом. Оставь разговоры для тех, кто умеет ими пользоваться, — огрызнулась Кровунья.

— Хватит, — устало произнёс Тьмавидец, потирая височные доли. — У нас гости.

— Не обращайте на нас внимания и, пожалуйста, ссорьтесь, — разрешила Абракта, наблюдая за перепалкой горящими глазами. — А ещё лучше сцепитесь прямо тут.

Но Кровунья уже переключилась на меня.

— Я не против, чтобы такой аппетитный живчик заменил Хрономага, — сказала она, проведя костяшкой пальца по моей руке. Она онемела от холода. — Но хотела бы знать: как ты это провернул? Расскажи о себе, хорошенький.

Я почему-то рассчитывал, что объяснять будут мне, и с надеждой посмотрел на Тьмавидца, как на самого адекватного из этой компании (что, учитывая компанию, было не великим комплиментом).

— Да, воистину, — согласился Тьмавидец, и вуаль колыхнулась в такт его кивку. — Поделитесь вашей перспективой на нашу ситуацию. Свежий взгляд всегда полезен, особенно от того, кто ещё не полностью утратил рассудок.

Я вздохнул и предположил:

— Это тюрьма для очень опасных... личностей.

— Ты нас обижаешь, — возмутилась Кровунья в моей голове. — Назвать нас «опасными» — всё равно что извержение великого вулкана назвать мелкой бытовой неурядицей. — Она гордо выпрямилась, зазвенев золотом. — Это тюрьма для худших злодеев, какие только физически возможны в этом мире и соседних. Это Завеса Тьмы. И Тьма — это мы.

— Я бы, разумеется, выразился без личевского пафоса, — заметил Тьмавидец. — И назвал бы это «хранилищем» вместо тюрьмы, но наша костяная дама верно передала суть.

— Когда сравняешься с миром возрастом и силой, непроизвольно начнёшь мыслить грандиозно, — ответила Кровунья Тьмавидцу, зачем-то и в моей голове. — Через пару столетий поймёшь, мальчишка.

— Как по-доброму они поступили, что не убили таких злодеев, как мы, — пробормотал я.

— Ха, будто у них есть такая возможность, — снова повеселела Кровунья. — Эта тюрьма для бессмертных и других трудноубиваемых уродцев вроде Гнили. Некоторые здесь даже вечные.

— Значит, вас запихнули сюда и регулярно выкачивают энергию, — проговорил я, складывая кусочки мозаики. Это объясняло многое: почему здесь позволяют общаться, почему есть внутренний двор, почему заключённым не запрещают носить украшения и почему кормят так вкусно. Чтобы в них накапливалось больше энергии. Своеобразное сельское хозяйство, только вместо свиней здесь бессмертные суперзлодеи.

— Да, дорогой, — сказала Кровунья, проведя фалангой по нарёберникам и сыграв на них неуместно смешную мелодию. — Если бы не этот проклятый ритуал, я бы давно развоплотила это тело и возродилась у своей филактерии.

— Дикострах, — подхватило Гниль, и его корни взволнованно зашевелились.

Я откинулся на спинку скамьи (у нее не было спинки, я просто откинулся в пустоту и чуть не упал. Абракта вовремя поймала меня за шиворот).

— Хрономаг что-то сделал с синим шаром в шпиле, — продолжил я, возвращаясь к рассуждениям. — И когда я коснулся его в настоящем, мы из будущего, кстати, то поменялись местами с заключёнными.

— Временами, — мягко поправил Тьмавидец. — Некоторые сравнивают время с рекой, и я отчасти согласен, но думаю, что комната — более уместная метафора.

— И старший надзиратель... перевременился, — добавил я, вспомнив кота. — Вероятно, он исследовал эти руины до нас.

— Какое приятное слово для этого места, — сказала скелет и засмеялась.

— Мне и показалось странным, что начальник всей этой тюрьмы — мелкий пушистый зверёк. Слишком милый для такой работы, — вставила Абракта.

— Вчера Хрономага вызвали в шпиль. Он не стал бы рисковать без устранения главной помехи, — кивнул Тьмавидец, и его мозг заискрил. — Вероятно, именно там и случилась эта элегантная транспозиция.

Значит, тот Хрономаг устроил ловушку в двух временах, чтобы переложить свою участь на меня, а сам занял моё время в будущем, где тюрьма — лишь руины? Хитро. И подло.

— Я хочу сбежать, — сказал я, окинув взглядом своих сотрапезников. — Желательно до энерговыжималки. У меня нет уверенности, что процедура, предназначенная для бессмертных, пройдёт гладко для смертного.

— Ах, какой милый, — обрадовалась Кровунья. — Полный надежд. Меня уговаривать не надо, живчик.

— Свобода всегда ограничена разумом — величайшим тираном из всех, — философски заметил Тьмавидец, задумчиво глядя в свой пустой стакан. — Но я выберу эту тиранию вместо этих белых стен.

Гниль вытащил когтистый отросток и с противным скрежетом нацарапал на столе: «Смертосвобода». Наконец-то нормальный план. С союзниками, которым терять нечего. Что может пойти не так?

На следующее утро после тревожного сна я ждал Абракту в коридоре, всё ещё обдумывая план действий. Вдруг я услышал голоса.

— ...Разорённое тело узницы, — говорил один эльф-охранник другому, когда они проходили по коридору. — Осталась одна развороченная плоть, словно её перемешали и вскрыли, как делают обезумевшие хищники. Даже головы не сохранилось. Я такого не зрел со времён Войны Плачущего Заката.

— И верховный надзиратель там был? — переспросил второй, понизив голос.

— Да. Не ведаю, как он там оказался, ведь камера была запечатана. Он изменился в последнее время. Умолк, стал каким-то диким. Смотрит как на добычу, и мы в том стаде.

— Ужас глубин, — содрогнулся второй эльф. — Мы стережём обитель зла, но даже в этих мрачных сумерках нужно сохранять искру цивилизации.

Они прошли мимо. Узница? Здесь их меньше, чем узников, а с мясом и того меньше. Это не могла быть... Внутри меня всё похолодело.

— Ты слышал, Лекс? — спросил меня тоненький голосок откуда-то снизу.

— Да, — ответил я, всё ещё погруженный в свои тягостные думы. Ком в горле мешал говорить.

— Гениально, правда?

— Что гениального в брутальном уби...? — начал я, но чьё-то мягкое касание моей лодыжки моментально отклеило меня от стены и заинтересовало в собеседнике.

— Это я. Абракта, — сказал старший надзиратель у моей ноги. Кто забыл, как он выглядит, потому что подумал, что он не важен для сюжета, вот напоминание: большой чёрный кот с глубокими синими глазами.

Пару секунд мой мозг обрабатывал информацию и выдал следующий результат:

— Так это всё-таки тебя убили в камере?

Всё-таки не дообработал.

— Лекс, ты гримуаром стукнутый? — фыркнула Абракта. — Я просто сбросила лишнюю массу, чтобы стать главарём этого места. Я видела, как он ведёт себя: незаметный, вездесущий, власть имущий. Идеальная маскировка, между прочим. Ты бы видел, как легко открываются двери, когда ты в таком обличье... Ну, их другие открывают, моим лапам двери не под силу.

— Ты — главный надзиратель, — уведомил я её. — Самый заметный объект в этой тюрьме. Который, по слухам, только что растерзал заключённую в запечатанной камере.

Абракта поджала губы и надула щёки, что в кошачьем исполнении выглядело агрессивно мило. Я смотрел на чёрного кота, которым стала моя спутница, пока моя психика расширяла границы допустимого ещё на одну ступень. Сколько таких ступенек на лестнице в безумие?

— Я расспросила големов о плане помещений. А в ритуальном зале есть кладовая с вещами...

— Абра, мы ведь уже знаем планировку, ведь были здесь... в будущем. А про кладовую мне рассказал Тьмавидец, мы с ним соседи по камерам. Личные вещи используются в ритуале. Твоя потеря тела и риск подозрительных расспросов — это безрассудство. А что, если бы тебя обнаружили с этим котом в одной комнате? Уж такое явно пробудит в них любопытство, что усложнило бы нам побег.

Кажется, на этот раз Абракта обиделась по-настоящему. Она не махала хвостом, как делают рассерженные кошки, а просто насупилась, по-человечески. Опустила голову и отвернулась.

— Ладно, — вздохнул я. — Так ты действительно незаметнее. И наверняка твоя новая внешность пригодится во время ночной разведки. Ты молодец, — я наклонился и подхватил кота под передние лапы. — Но ты должна быть со мной, спрятанная.

— Это размерная дискриминация! Формизм! Масштабофобия! — возмутилась Абракта, дрыгая задними лапами в воздухе, но не сопротивлялась, когда я засунул её за пазуху. Какой дюжий всё-таки кот.

— Сиди тихо. Теперь ты просто морально сомнительный аксессуар.

— Я обожрусь медведями, стану великаншей, и тогда мы посмотрим, как тебе понравиться, когда тебя поднимают и засовывают под одежду, — прошептала деэмоница. Она распласталась у меня на животе, и я почувствовал, как её маленькое тельце вибрирует. — У тебя тут тепло, кстати. И пахнет мужественно.

— Удачно, что ты объелась эмоциями, Абра, — продолжил я. — Мне нужно Восприятие.

Она молча передала мне Атрибут, и я провёл ладонью по стене коридора, аккуратно втирая в неё [Синтаксис Реальности] с эффектом отталкивания. Они уже были пропитаны этой магией в моём настоящем, что означало, что кто-то сделал это раньше. И этим «кто-то» оказался я. Сейчас. Тогда... Это классический временной парадокс: информация без начала и конца, закольцованная в бесконечность. Но раз Вселенная не схлопнулась в сингулярность, было бы грехом не воспользоваться этим багом реальности.

Несколько песочных эльфов заинтересовались моей высокоосмысленной работой с каменным безразличием, но щупать стены не запрещалось. А мою «земную» магию, явно лишённую всякой эльфийкости, они просто не замечали. Как удачно для меня и неудачно для них.

— Стены сегодня особенно... прямые, — пробормотал я, хлопая по камню с видом знатока.

Стражи молча согласились с моей оценкой.

— Люблю стены, — добавил я.

Тут они опять не нашли, чем возразить. Любовь к архитектуре тоже не была запрещена тюремным уставом.

Я весь день изменял реальность, постоянно ожидая восстановления МЭ. От такого даже магические истуканы устали и перестали обращать на меня внимание. Абракта просто уснула, и, к счастью, её сон не прервал [Тёмный симбиоз].