Легенды Синего Яра

Ванда была там, пряталась в погребе своей избы. Не зная, куда податься после обращания в упырицу, она поселилась в сгоревшей веси, в своем же доме. Вернее в погребе — единственном месте, сохранившемся от родной избы. Сколько зим она жила там — ведать не ведала. Может десять, а может и еще раз десять. Все слилось в одну сплошную ночь и дикий голод, который не утоляла ни заячья, ни лисья, ни волчья кровь. Ванда хотела человека, но в то время она была еще слишком юной, чтобы принять свою собственную природу. Да и назло Чергену не хотела становиться такой же, как он.

Ванда выжила в наводнении лишь потому, что не могла умереть, как обычный человек. Когда пришла вода, была ночь. Соседние веси уже спали, лишь изредка вдали доносился лай охраняющих их собак. Но ничего не могло уже спасти остаханцев.

Река бурным потоком, словно взбесившийся конь, металась по округе, сметая все на своем пути. Волны бесновались, расплескивались во все стороны, поднимались ввысь, черные, страшные, смертоносные. И Ванду несло вперед, крутило, утаскивало на дно, а потом выталкивало назад. Било о проносящиеся мимо бревна, колеса от телег, трупы людей.

Когда Ванде снились сны, она видела черную воду, погребающую под своей толщей тысячи жизней. Тысячи жизней в отместку за одну проклятую душу.

Она никогда не видела во сне смерть своих детей и мужа. Время уже и стерло их лица. Как выглядела Зорянка? Кажется, у нее были белокурые косичики? Или же каштановые? А какие глаза были у Славиша? Какой был ее сынишка? Сколько ему было зим, когда он сгорел в собственной кроватке, так и не проснувшись?

Лишь одно помнила Ванда. Не упыри убили ее детей. Черген не желал смерти ни им, ни жителям веси. Лишь жаждал расправиться с тем, кто забрал у него любимую. Детей же хотел с собой взять, вырастить, а потом в упырей обратить. Чтобы Ванда была вместе с ними до конца времен. Но Пряха по-другому сплела их судьбу. Ванда нашла на пепелище избы лишь обугленные тела. Славиша она увидела в его кроватке, а Зорянку на руках у отца. Они лежали в сенях, так и не выбежав наружу.

Их убил человек. Жалкий,трусливый, думавший лишь о спасении своей шкуры. Как он поджег весь, Ванда не знала, да и знать не хотела. Это был человек. Больше ей ничего уже не было важно.

Один человек погубил ее родную весь. Другой погубил все Остаханское княжество. И почему-то именно это слабое существо было удостоено богами милости жить в Яви, радоваться свету солнца, есть пищу, возделывать землю, любить, быть любимыми и рожать детей.

— О чем грустишь, Ванда?

Она вынырнула из потока мыслей и приподняла голову. Упырица лежала на волчьей шкуре, скрываясь от дневного света под тенью большой сосны. Сегодня она ушла от стаи, спряталась в сердце леса, чтобы побыть одной. Потому что, напившись крови и наевшись плоти, упыри были слишком взбудоражены. Людская жизнь бежавшая по их венам не давала спать, заставляла жаждать еще больше. Стая Чергена была слишком молода, и вожаку было не так-то просто держать весь выводок в узде. Самому старшему едва перевалило за сотню зим, да и тот был глуп как соломенное чучело.

Ванде же хотелось тишины. Хотелось полежать одной, укутываясь во мрак леса, что был древнее ее. Мудрее. Она подняла голову и посмотрела вверх, туда, где капкан ветвей чуть расходился, открывая кусочек голубого неба.

Черген поморщился и сильнее надвинул на лицо плащ из оленьих шкур. Ванде же не нужно было скрываться, она могла передвигаться днем, когда солнце скрывалось за облаками. Поэтому была сильнее любого из стаи, и вожак это прекрасно знал.

— Я не грущу, Черген — протянула Ванда и томно потянулась. Рваная рубаха задралась, открывая тонкую голень. — Лишь отдыхаю после тяжелой ночи. Зеленый Угол твой, как я и обещала.

— Да — упырь проследил взглядом за тем, как Ванда приподнимается и медленно перекидывает темные волосы на одну сторону. Запускает в черную густоту пальцы и начинает расчесывать длинные пряди. — Но меченого мы не взяли. Лишь этого….— он поморщился — И на кой он тебе? Еще один уродец? Весь в ожогах дурень, лежит еле дышит. Столько крови в него влили, а он все хрипит и еще просит. Дурень дурнем! Спалил все дотла, ни одной избы не осталось. Я село брал не для того, чтобы снова прятаться в лесу. Упыри оставили свои дома не для того, чтобы по чащобам гнить.

— Такова человеческая натура — выдохнула упырица— Недаром они говорят: сгорел сарай, гори и хата. Любят они все жечь. А мальчишка…выживет. Такие как он живучие.

Она говорила и внутри уже ничего не отдавалось болью. Лишь тени прошлого щекотали горло. Почему-то в такие моменты хотелось обратиться тварью и вцепиться острыми зубами в Чергена.

Но тот вдруг одним движением оказался рядом, повалил Ванду на прошлогодние листья и запустил руку ей под рубаху. Пробежался горячими пальцами по бедру и злоба вдруг сменилась томленым желанием. Она любила, когда Черген, напившись крови был теплым, обжигающим и страстным. В такие моменты ей казалось, что она не с упырем, а с живым человеком. Любила Ванда быть именно с людьми, чувствовать мягкость кожи, трепет сердца в грудине, бег крови по жилам. Она получала животное удовольствие, чувствуя, как двигается жизнь внутри нее. И как горячая кровь льется ей в горло, когда она не сдержавшись прокусывала нежную кожу на шее.

Черген тронул губами ее висок, втянул носом воздух и с силой сжал женские плечи, прижимая Ванду сильнее к земле. Пальцы ласкали ее внизу, а горячие обжигающие губы накрыли поцелуем.

— И как нам достать теперь меченого? Если он укроется в Сосновой Пади, то все пропало. — хрипло прошептал вожак, сквозь поцелуи.

Ванда провела пальцами по уродливому шраму, оставленному синеярским старшиной. Даже ее волшба не смогла залечить рубцы на лице Чергена, оставленного серебряным кинжалом. Столько боли и ярости вложил старшина в свой удар, что никто не смог бы их убрать.

— Выманим их ночью из круга — ответила Ванда, отвечая на поцелуй. Запустила руки в длинные волосы вожака и с силой сжала у корней. Вожак зарычал и ласки его стали еще грубее.

— И как ты их выманишь? Они что по-твоему, совсем дураки, как твой уродец-рунар? С ними старшина с гридями княжескими.

— У всех свои слабости, Черген. — улыбнулась Ванда, раздвигая бедра. — У тебя свои, а у них свои…

— О да, ты знаешь мою слабость. И знаешь, как на ней играть… — он двигался резко, яростно, будто торопясь. На изуродованном лице возник звериный оскал, а глаза налились алым цветом, будто бы Черген сдерживал обращение в тварь.

— Я знаю слабости каждого, милый. — она выгнулась от удовольствия, рассмеялась и провалилась в Навь, оставляя Чергена хватать руками воздух, рыча от желания и безысходности. Ведь в мир нечестивых ему вход был закрыт. Вожак упырей не был вещим, в отличие от черной ведьмы.

То, что матушка согрешила с духом, Ванда узнала лишь тогда, когда большая вода затопила Остаханское княжество. Беспомощно борясь с могучим потоком, она захлебывалась, чувствовала как легкие наполняются водой, как тело уходит на дно, как силы покидают ослабевшие конечности. Ее носило течением, било о проплывающие мимо доски, туши дохлой скотины и искалеченных посиневших людей. Умереть Ванда не могла, хотя в те мгновения молила духа смерти сжалиться над ней, успокоить израненное тело и душу, подарить вечный сон. Но вместо этого вдруг кто-то сильный схватил ее за руку и дернул.

Ванда закричала и вдруг оказалась на твердой земле. Вскочила испуганно озираясь, не понимая, куда делся умирающий в водной пучине Остахан. Одна из русалок увидев вещую выдернула ее из Яви в Навь, куда дух реки не мог добраться.

Так Ванда и узнала, что не просто упырица, а вещая, ставшая нечистью. Что она сильнее и выносливее большинства упырей, что может передвигаться пасмурным днем, что способна творить темную волшбу, проникать в людские сердца, выискивать там слабости и разжигать внутри пожары, сподвигая совершать то, на что сами бы они никогда не отважились.

И вот снова она шла по темному лесу Нави, пустому и безжизненному, как и она сама. Днем нечестивые часто прятались в глубоких слоях своего мира, подальше от живых, лишь изредка показываясь в Яви. Ночь была их проводником, тьма была их силой. Но сегодня день выдался на редкость паршивым: безоблачным и солнечным — вот и прятались они, боясь повстречаться с дочерьми Лучезарного.

Пройдя по одной из знакомых тропок, Ванда вышла на лесную опушку и удивленно остановилась, завидя, что не одна. На большом валуне, на берегу темного мутного озерца сидела девка. В белой добротной рубахе, расшитой жемчужным узором и с русыми волосами, в которых проглядывала болотная зелень. Она смотрела на озерную гладь, блестящую и вязкую, словно смола.

— И чего это утопленница здесь делает в такой час? Зеркало себе нашла? — усмехнулась Ванда, обходя валун и заглядывая девке в лицо.

Русалка оказалась красивой и совсем еще юной. Стала нечестивой совсем недавно, меньше ста зим назад, даже волосы еще не покрылись болотной тиной, а все еще отливали золотом.

— Смотрю как упыриная ведьма ходит по моему дому без спроса. — в тон ей ответила девка и бесстрашно посмотрела на Ванду.

— Я ищу тут одного нечестивого. Поможешь? — упырица уже знала ответ, ведь от русалки пахло слишком знакомо, чтобы утопленница стала помогать. От нее разило меченым так сильно, что в ноздрях защипало.

— Сама знаешь, что не помогу, ведьма. Ты не получишь княжича, даже не пытайся.

— Метку можно легко убрать — сладко улыбнулась Ванда, делая к девке шаг. — Одно движение, и мальчишка мой.

— Ты не можешь меня здесь убить. — мрачно усмехнулась девка. Она не дрогнула, но Ванда заметила краем глаза, как сжались бледные пальцы.— Сама знаешь, что нет у тебя силы в Нави. Ты здесь лишь гостья. И, знаешь ли, нежеланная.

— Я не могу тебя убить, маленькая несмышленая девочка — согласилась упырица, чувствуя легкое сожаление. — Я подожду русальей недели, когда ты оживешь. И тогда я приду за тобой и выпотрошу тебя на глазах у твоего ненаглядного княжича?

— Лесная ведьма тебе не позволит. — хмыкнула русалка. — Шуя не даст тебе достать княжича. Ты, Ванда, хочешь порядок вещей нарушить. Тремя мирами рискнуть готова, ради призрачной надежды….

Ванда поморщилась и жестом оборвала девку. А ведь права утопленница, если лесная ведьма вмешается, то задуманное воплотить станет намного труднее. Русалка умолкла и довольно улыбнулась, наблюдая, как мрачнеет упырица.

— И откуда только вас таких водяной находит? — устало сказала Ванда, потирая переносицу. — Раньше русалки были посговорчивее, да потише. А ты слишком много болтаешь для мертвой.

— Не завидуй, упыриная ведьма. Знаю, ты бы тоже предпочла быть мертвой.

Ванда зарычала. Звериное нутро ударилось о больное и дернулось вперед. Из глотки вырвался утробный угрожающий звук, но обратиться в Нави было невозможно. Поэтому упырица часто задышала, успокаивая тварь внутри себя.

Девка звонко расхохоталась и прыгнула в воду, обдав Ванду мелкими колючими брызгами.

— Иди ищи своего нечестивого. У тебя все равно ничего не получится!

С этими словами, девка исчезла в глубине навьего озера, оставив Ванду одну.

Глава 13

День был солнечный и теплый. Духи Солнца, отпустившие свои лучи гулять по земле в одиночку, пировали во дворце Дождя, пока их питомцы спорили с Протальником-месяцем, кто сильнее. Впрочем, Протальник, кажется, лихо отплясывал со своими братьями на свадебном пиру, а не следил за своей вотчиной.

Поэтому Синий Яр нежил свои купола в красном золоте вечернего заката, медленно погружаясь в сонную тишину. Ратмир пролетел над столицей, расползаясь туманом по округе, слушая разговоры, заглядывая в окна, пытаясь проникнуть во все места, где не было охранных оберегов.

Лай собаки. Плач ребенка где-то неподалеку. Пьяная песня шорника за околицей. Плеск воды и ворчание какой-то старухи. Пастух и дочка гончара, что спрятались в сумерках и украдкой целуются. Рыбаки с полными корзинами рыбы, что идут домой, предвкушая ужин и хороший сон. Княжеский терем, притихший и затаившийся в сумерках.

Ратмир облетел вокруг стрельчатых стен, пытаясь заглянуть хоть куда-то, но ставни были закрыты почти везде. На каждой оконной раме красовались свежие обережные руны, окропленные кровью вещего, поэтому проникнуть внутрь дух тумана не смог.

— Защитились так, будто нападения ждут — пробурчал Ратмир, облетая терем и ища лазейки.

Княжеские хоромы всегда хорошо охранялись, как гридями, так и оберегами. За три дня в Синем Яру Ратмир уже выучил, что неокропленными всегда оставались входы в конюшню да в баню. Туда он и отправился.

Дверь бани была плотно закрыта, но Ратмир без труда просочился сквозь дверную щель и растворился среди густого пара. В другой раз он бы довольно растянулся на полу и наблюдал за мягкими телами чернавок, что обмывались водой да вениками друг друга побивали. Выбрал бы самую красивую, чтобы явиться к ней ночью.

Но сейчас дух тумана был слишком напряжен, чтобы отвлекаться на нагих девок. Он быстро облетел парилку и завис над потолком, наблюдая за пятью чернавками. Кто же может быть большим разносчиком слухов и сплетен, чем девки-служки?

Кто-то напевал себе под нос, кто-то переговаривался о том, что надо бы простыни у княгини в покоях поменять да для Анисьи на торжок поутру сбегать. Одна из девок, рыжая и конопатая, мылась поодаль, не снимая рубахи. Иногда остальные косились на нее и принимались шептаться. Присмотревшись, Ратмир разглядел округлившийся живот под мокрой тканью.

Никто из девушек не говорил с непраздной. Лишь взгляды кидали да на ухо друг дружке что-то наговаривали. Вдруг одна из чернавок, худая и долговязая девка, с черной косой надменно спросила:

— Палашка, ты чего это в покоях князя все время пропадаешь?

Девушка вздрогнула и уронила деревянный ковшик. Вода расплескалась по полу, обдав ноги служек горячими брызгами. Те взвизгнули, кто-то даже выбранился так, как и батраки в полях не ругаются.

— Не вашего ума дело. Княгиня-матушка велела помогать князю. — буркнула она под нос. Подняла ковшик и продолжила мыться.

— Как ты там еще помочь-то можешь? — захохотала долговязая, показывая пальцем на живот Палашки. Та закусила дрожащую губу и резко отвернулась к стене. Вылила на себя остатки воды из своей кадушки и выбежала из бани.

Кто-то из девок подхватил смех чернавки, кто-то рукой махнул и продолжил омовения. Одна из девок, пышная русоволосая баба зим тридцати, недовольно сдвинула брови и уперев руки в бока, гаркнула так, что все остальные разом замолчали.

— А ну прекратить! Чего гогочите как воронье. Радуетесь, что не вы на ее месте оказались или завидуете? Чего смотришь на меня, а, Баженка? Сколько ты ноги перед князем не раздвигала, а понести не смогла. Не твою судьбу Пряха с его связала. Может и к лучшему. Никто не знает, что там Палашка делает теперь. И с ребенком ее что будет — тоже.

— Да не ругайся, Дарья, не ругайся. Все мы знаем, что с Палашкой будет. — ответила Баженка, но уже без прежнего веселья. Да и остальные девки притихли, задумавшись — Родит сына, будет у князя за пазухой всю жизнь. Как сыр в масле кататься будет наша Палашка.

— Дура ты! — Дарья сплюнула себе под ноги — Заберет у нее княгиня ребенка, своим сыном воспитает. Синему Яру наследник нужен крови княжеской. И что делать прикажете, коль сосуд княгини пуст как при засухе? А Палашке, дай боги, дозволит кормилицей быть да нянькой. А коль не дозволит, так со двора погонит. Вот судьба какая — сына родить и не быть ему матерью. Чему тут завидовать? Тьфу, глупые!

— Лучше уж от конюха родить, да со своим дитем всегда рядом быть, чем так…— прошептала одна из девок, прикрыв рот ладошкой.

— И я о том говорю — Дарья встала со скамьи и направилась к выходу. — Княжна ушла в Правь, кто княжество унаследует? Тот-то! А вы девки-дуры, тьфу!

Ратмир послушал еще немного, но после ухода Дарьи ничего интересного чернавки не сказали. Лишь принялись спорить, повезло Палашке или же наоборот.

— Лучше уж с духом возлечь. Ребенок вещим родится, будет мир от зла защищать — задумчиво сказала одна из девок, а Ратмир еле удержался от смешка.

— Лучше уж с гусляром нашим, Лелем… — мечтательно протянула другая — Ребенок красивым будет, как отец. И судьба у него будет простая, счастливая. Без долга перед тремя мирами. Как хорошо: и дите рядом, и муж красавец, князем обласканный. Мед, а не жизнь…

— Так Леля-то нашего уже к рукам прибрали. Ты что не знаешь? — тут же оживилась Бажена и принялась что-то громко шептать подруге на ухо. Та округлила глаза и ошалело заморгала, будто не веря своим ушам.

— Да брешешь! Я думала, она не с Лелем, а еще с кем-то… она-то девуа взбалмошнпя всегда была. У жениха перед носом с другим! Но чтобы с Лелем…

— Боги свидетели, сама слышала от Анисьи. А она брехать не будет, тем более про тех, кто в тереме княжем живет. А ты думаешь, чего все разъехались так быстро?

Ратмир закатил глаза, и устав от женского трепа поспешно вытек наружу. Рассыпался клоками по княжему двору, дал пару подзатыльников дремлющей страже и проплыл в конюшню, где тихим ржанием его поприветствовали кони.

— Кажется, у девчонки была рыжая кобылка — Ратмир вспомнил, как столкнулся с Саяной у дальнего стойла. Она целовалась с багром, в котором кровь закипала так, что чуть не убила обоих. Рядом с девчонкой была лошадка, рыжая с белыми пятнами на морде.

Ратмир облетел стойла, рассматривая княжескую конницу. Лошади, чувствуя духа, недовольно фыркали и тревожно переступали с ноги на ногу, приминая копытами теплое сено.

— Ну конечно же этой кобылы тут нет — прошипел Ратмир. Все же он надеялся, что лошадь дочери воеводы спокойно спит в стойле, пока ее хозяйка жмется по углам с багром где-то в недрах княжеского терема.

Но кобылы не было, и это Ратмиру не понравилось. Ух, как не понравилось. Не рассекает же Саяна в ночи по синеярским просторам на верном коне? Кто ж барыню одну выпустит? Потом Ратмир вспомнил, как эта девчонка подралась с лешим и хмыкнул. Такая, как дочка воеводы, разрешения спрашивать не будет. Может она и гоняет где-то по полям со своим багром? Было бы неплохо, хоть и волчонок — не самая лучшая для нее пара.

Чувствуя, как внутри все слегка успокаивается, Ратмир покинул конюшню, напоследок дернув одного из коней за хвост. Лошадь испуганно заржала, а дух тумана довольно взметнул ворох сена высь и унесся прочь. Интересно, где кони багров? Неужто они все вместе в Саяной по полям разъезжают и на луну воют? Что-то не похоже на Храбра Сивого. Тот еще с седмицу должен с князем бражничать и чернавок щупать…а тут все выглядит так, словно багры вернулись в свои степи.

“…а она брехать не будет, тем более про тех, кто в тереме княжем живет. А ты думаешь, чего все разъехались так быстро?”— пронесся в голове заговорческий шепот чернавки. А Ратмир и внимания не обратил на слова ее. Надо было дослушать бабий треп до конца, а не глаза закатывать.

Ратмир еще раз прокрутил в голове, все, что успел увидеть и еще больше нахмурился, пытаясь справиться с тревожным тянущим чувством в груди.

Он улегся на лавку около поварской и задумчиво посмотрел на безоблачное ночное небо, освещенное лишь тонким полумесяцем. Взгляд Лунной девы был обращен в Правь, поэтому ее свет почти не освещал сегодня мир смертных.

Лунная дева по завету богов со своего места сойти не могла. Так же как и Солнечный витязь, старший брат нынешнего Хранителя Солнца. Когда-то давно боги наложили запрет на их любовь, заставив освещать Три мира по очереди.

“ Как-то многовато у нас запретов” — подумал Ратмир, закидывая ногу на ногу — “ Луне с Солнцем быть нельзя, мне с матерью моей тоже видеться нельзя…”

Внутри защемило. Дух тумана гнал от себя тягучие мысли о запрете отца, но то и дело они сами возвращались к гнойнику, зреющему на сердце и вскрывали его вновь и вновь. Великая Смотрящая, избранная, живущая на границе миров, та, что сторожит проход между ними и следит за порядком. Ее зоркие глаза видят все, каждого, живого и мертвого. Матушке нельзя было покидать свою избу надолго, но при этом она знала и видела так много, что Ратмир удивлялся, как же эта хрупкая и тонкая женщина выносит это все на своих плечах.

А Смотрящая выносила. И, самое главное, ничего не боялась. Не испугавшись запрета богов, она стала женой Хранителя Дождя. Ратмир не знал, что именно толкнуло ее на этот шаг: любовь или же какой умысел, но то, что Великая берегиня трех миров покинула избу на много лет, родила сына и даже возвысила его до духа, делали ее в глазах Ратмира непобедимой.

Смотрящая была беспринципной, жесткой, властной, безумно красивой и страстной. Она бесконечно горела жизнью, что била из берегини ключом. Конечно, отец не смог остаться равнодушным. После холодной и высокомерной жены, он, не раздумывая, прыгнул в омут матушкиных глаз и пропал в нем на много лет.

Почему именно мать вернулась на границу Ратмир не знал. Видел лишь, как разбит и подавлен отец и как постепенно сменяется его грусть на ненависть. Такую лютую, что Хранитель запретил сыну видеться с матерью и за каждый нарушенный запрет наказывал отпрыска. В этот раз он совсем озверел, запретив Ратмиру помогать брату на границе и сослав в Синий Яр.

Много слухов ходило о матушке в Прави. Злые языки шептали об измене, о том, что Смотрящая нарушила свой брачный обет. Как-то раз Ратмир даже слышал, что мать с Бессмертным князем возлегла, что вызвало у духа тумана приступ безудержного хохота. Хранительница Домашнего очага чего только про Сморящую не городила, завидуя ее вечной молодости и красоте. Так завидовала, что последний разум теряла. Даже Смотрящая не может проникнуть за грань миров и вернуться обратно. Покинуть Явь, Навь и Правь было возможно, а вот назад…

Ратмир был похож на мать, чем непомерно раздражал Хранителя Дождя. Те же вьющиеся волосы, непослушными завитками спадающие на лоб, большие серые глаза, тонкие черты лица. Даже телом он был в берегиню, а не в батюшку: сухой, жилистый и гибкий.

Не то что Мизгирь: большой и широкоплечий, как отец, златокудрый как матушка Всеслава. Сильный, смелый, лучший воин Прави, чье копье не знало промаха.

Ратмир был другим. С самого своего рождения клейменный без клейма.

Звук расплескавшейся воды заставил духа оторваться от своих мыслей и оглядеться. И чего это он о матери задумался? Ему надо выяснить, куда подевалась дочка воеводы, а не сопли пускать, созерцая Лунную деву.

Из поварни вышла круглолицая стряпуха, вылила из корыта грязную воду и устало промокнула лицо поневой. Вздохнула тяжело, устремив в ночное небо глаза. Ратмир припомнил, что стряпуху кличут Анисьей. Высокая широкоплечая, с мощной шеей и округлыми боками, она выделялась из всех дворовых. Русая коса вокруг головы обмотана, а лицо живое, подвижное. Только вот сейчас говорливая стряпуха молчала и задумчиво смотрела на окутанный туманом княжий двор.

Из приоткрытой двери высунулась рыжая голова Кузьмы. Он набросил на плечи Анисьи тулуп и тихо бросил.

— Пойдем в дом, зазябнешь.

— Пусто так стало…— как-то хрипло и невпопад ответила стряпуха. Присела на ступеньку, обхватив себя руками. — А помнишь, как они все тут детьми бегали? Помню, лето в разгаре, Знойник-батюшка с дочерьми Солнца Лучезарного танцует, жара нагоняет. Рогнеда с Саяной носятся друг за дружкой, как угорелые, а Ивелин сидит вот тут у поварни и все малюет на холстине. А барыня с княжной воды наберут в ведро из колодца, сзади подкрадутся, да как выльют всю воду на Ивелина. Тот как закричит, уголь по холстине весь течет, рубаху со штанами пачкает. Саянка хохочет в голос, говорит: “ Ивелин прямо как жених русалий”. А тот сапог снимает и в нее швыряет. Княжна поодаль стоит и тихо смеется, рот ладошкой прикрывает. Эх и было же время…А теперь ни Ивелина, ни Саяны, ни княжны…

Ратмир,слушавший причитанья Анисьи вполуха, тут же встрепенулся, вытянулся в струнку.

“Значит, Саяны все-таки нет. Может с баграми уехала? Ее же сватать хотели за их волчонка. Вот и забрали с собой.” — мысль была обнадеживающий, если бы не одно обстоятельство — “ Без воеводы не стали бы сговор делать, не по закону это. А Войцеха Зоркого в столице не было уже давно”.

Кузьма присел рядом с Анисьей и обнял за плечи.

— Ну-ну будет…— неуверенно промычал он, когда вдруг мощная спина стряпухи мелко задрожала, и она, уткнувшись в грудь конюха, вдруг разрыдалась. — Ивелин вернется скоро, говорят, по делу княжему поехал. Барыня Красна то и дело всем по большому секрету хвалится, что отправил князь сына ее по делу важному и тайному. Такая тайна, что уже и в Любичах поди прознали. А Саяна…

— Да что Саяна…— махнула Анисья рукой и с грустью воскликнула — Дура и все тут. С безродным сбежать…Такой жених у нее мог бы быть. Наследник Багровых земель! А она с гусляром безродным снюхалась, тьфу пропасть! Чарну вот довела до приступа, уже не знаю, оклемается ли старая…