Они зовут

– Варвара? – выдохнула Марина.

Женщина медленно подняла голову.

– Вы пришли, – её голос звучал глухо, будто издалека. – Я ждала.

Алексей шагнул вперёд, но Марина удержала его.

– Кто ты? – спросила она, стараясь не выдать страха. – Откуда ты знаешь наше имя?

Варвара улыбнулась – криво, не по‑человечески.

– Я знаю всё. Потому что я была на вашем месте. Как и Алина. Как и многие другие.

Марина побледнела.

– Что ты сделала с моей сестрой?

– Ничего. – Варвара встала, и Марина заметила, что её движения слишком плавны, не естественны. – Я пыталась спасти её. Но она не послушала.

– О чём ты говоришь? – Алексей направил фонарик ей в лицо. – Кто ты такая?

– Когда‑то я была исследователем, – она подошла ближе, и свет упал на её запястье. Там, под рваным рукавом, мерцал символ: круг с четырьмя точками. – Как и вы. Пришла сюда, чтобы раскрыть тайну приюта. Но круг не отпускает тех, кто видит его истинную суть.

– Значит, ты застряла здесь? – Марина невольно отступила назад. – Как призрак?

– Хуже. – Варвара коснулась стены. – Я – страж. Часть механизма. Я должна встречать тех, кто приходит, и проверять их. Если они слабы – круг забирает их. Если сильны… – она посмотрела на Марину, – они могут попытаться его разрушить.

– И как это сделать? – спросил Алексей.

– Найти сердце. Но оно не в этом здании. Оно там, где всё началось. В комнате с зеркалом.

– Мы уже слышали это, – Марина сжала кулаки. – Но где эта комната?

– Она всегда рядом. – Варвара подняла руку, и в её пальцах появился маленький осколок зеркала. – Посмотри.

Марина взяла осколок. В нём отразилось не её лицо, а длинный коридор, в конце которого мерцал свет.

– Это… – она узнала место. – Это спальня, где я видела сон.

– Да, – кивнула Варвара. – Круг играет с тобой. Он показывает тебе то, что ты готова увидеть.

– Почему ты помогаешь нам? – спросил Алексей, не опуская фонарика. – Если ты часть круга, зачем раскрывать его секреты?

– Потому что я устала. – В её глазах мелькнула боль. – Я хочу, чтобы кто‑то закончил то, что я не смогла. Чтобы кто‑то освободил нас всех.

– Есть условие, – Варвара опустила руку. – Чтобы разрушить круг, нужно пожертвовать чем‑то важным. Не просто жизнью. Чем‑то, что связывает вас с миром.

– Например? – Марина почувствовала, как холодок пробежал по спине.

– Памятью. Любовью. Надеждой. Круг должен получить равноценную замену.

– А если мы откажемся? – спросил Алексей.

– Тогда вы станете такими же, как я. – Она протянула руку, и Марина увидела, что кожа на пальцах почти прозрачная, будто истончилась от времени. – Вы будете ждать следующих искателей. И уговаривать их сделать выбор.

В помещении стало темнее. Свет фонарика начал мерцать.

– Время кончается, – сказала Варвара. – Решайте.

Марина посмотрела на Алексея. В его глазах не было страха – только решимость.

– Мы сделаем это, – сказал он. – Но не ради круга. Ради тех, кого он забрал.

– Ради Алины, – добавила Марина.

Варвара кивнула.

– Тогда идите. Комната с зеркалом ждёт. Но помните: когда круг начнёт разрушаться, он будет цепляться за вас. За ваши страхи. За ваши сомнения. Не дайте ему победить.

Они повернулись к выходу. Лаз уже начал сужаться.

– Быстрее! – крикнул Алексей, толкая Марину вперёд.

Когда они выбрались в коридор, стена за ними сомкнулась с глухим стуком.

– Она осталась там? – спросила Марина, оглядываясь.

– Да. – Алексей сжал её руку. – Но мы можем её освободить. Если справимся.

Они пошли вперёд, освещая путь фонариком. Символы на стенах теперь светились сами по себе, будто зовя их дальше.

– Комната с зеркалом, – повторила Марина. – Где бы она ни была, мы найдём её.

– Найдём, – согласился Алексей. – И закончим это.

Вдалеке, за поворотом, уже мерцал свет – холодный, синий, как в том лесу. Как в её сне.

Внезапно Марина открыла глаза и осознала, что это был очередной сон и ее измученный организм снова превращал ее жизнь в кошмар.

Марина уставилась на конверт, будто он мог рассыпаться в прах от одного взгляда. Пальцы дрожали – не от страха, а от странного, почти электрического напряжения, пробежавшего по коже. Фотография в руках казалась горячей.

«Ты забыла, что видела».Тот же почерк, что и в архиве – ровный, выверенный, будто выведенный пером с металлическим наконечником. Никаких следов, никаких зацепок. Только эта фраза, будто удар под дых:

Она перевернула снимок. На обратной стороне – ни имени отправителя, ни штемпеля. Только эта надпись, словно клеймо.

– Что это? – Алексей стоял в дверях спальни, сонный, в накинутом на плечи свитере. Видимо, проснулся от её вскрика.

В его голосе не было раздражения – только насторожённость. Он не стал задавать лишних вопросов, не попытался отмахнуться. Просто подошёл, взял фото, внимательно изучил.

– Кто‑то следит за тобой. «Или за нами обоими», —сказал он, возвращая снимок.

– За мной, – тихо поправила она. – Это моё детство. Мой парк. Моя сестра.

Алина… Даже спустя двадцать два года Марина не могла без боли произнести её имя. Они были близнецами, но такими разными: Алина – солнечная, смешливая, с копной кудрявых волос и вечной улыбкой. Марина же – замкнутая, серьёзная, вечно копающаяся в книгах.

Но они были неразлучны. До того дня.

Марина помнила всё: тёплый сентябрьский день, запах опавших листьев, смех Алины, когда она прыгала по лужам. Потом – внезапная тишина. Поворот головы. Пусто. Только оставленная на скамейке кукла.

Родители не смогли пережить потерю. Отец ушёл через год, мать замкнулась в себе. А Марина… Она научилась жить с пустотой внутри. И с вопросом: «Почему я осталась?»

Утром они отправились к приюту.

Марина вела машину, крепко сжимая руль. Алексей сидел рядом, листая распечатки архивных документов. Его пальцы – длинные, с едва заметными шрамами на костяшках – ловко переворачивали страницы. Он всегда работал так: методично, без суеты, будто собирал пазл.

– Ты уверена, что это здесь? – спросил он, глядя вперёд, где между деревьями проглядывала серая крыша.

– Да. Вот столб с номером 17 – как на плане.

Дорога вилась через заброшенные поля, потом ныряла в лес. Ветви цеплялись за крышу машины, оставляя царапины на краске. Марина вела осторожно – навигатор показывал «нет сигнала», а карта 1950‑х, которую она распечатала накануне, уже начала осыпаться по краям.

Пока они ехали Алексей пытался проанализировать все, что он знал о Марине, чтобы лучше понять ее. Он уже давно осознал, что влюблен по уши, просто боялся перестать мыслить рационально от любви и еще он хотел как-то отвлечься от ужасающей обстановки и переключить ненадолго внимание.

Марине было 32, но выглядела она моложе – хрупкая, с тонкими чертами лица и тёмными волосами, всегда собранными в небрежный хвост. Её красота была не броской, а сдержанной: высокие скулы, прямой нос, глаза цвета серого неба перед грозой.

Но главное – её взгляд. Он мог быть холодным, изучающим, будто сканирующим собеседника на предмет лжи. Или – тёплым, почти детским, когда она забывалась и улыбалась.

Характер Марины проявлялся в мелочах: она всегда носила с собой блокнот и ручку – записывала даже мимолетные мысли, никогда не оставляла дверь приоткрытой – только плотно закрытой или распахнутой настежь, в стрессовых ситуациях начинала говорить тише, почти шёпотом, будто боялась разбудить что‑то внутри себя.

Приют «Светлый дом» стоял на краю болота, словно брошенный корабль. Стены из красного кирпича покрылись мхом, окна были заколочены, а дверь – перекошена, будто её пытались вырвать с корнем.

– Не похоже на место для детей, – пробормотал Алексей, доставая камеру.

– Именно поэтому его выбрали, – ответила Марина. – Никто сюда не заходил без нужды.

Они вошли. Внутри пахло сыростью и старыми книгами. Пол скрипел под ногами, а где‑то наверху – то ли ветер, то ли шаги.

Марину и Алексея очень сильно объединило общее горе и Марина тоже пыталась любоваться Алексеем, чтобы отвлечься от ужасающих мыслей, которые прожигали ее нутро насквозь, ей было безумно страшно возвращаться в прошлое и находиться в этих стенах, которые почти наверняка помнили смерть и слезы младенцев. Марина уже забыла, когда ей удалось нормально поспать не просыпаясь от ночных кошмаров, именно поэтому она по дружески попросила Алексея иногда оставаться у нее дома, чтобы просто поспать, пока он пьет чай на ее одинокой угрюмой кухни. У Марины уже очень давно никого не было, она забила на себя и жила только работой и воспоминаниями, изредка встречаясь с друзьями. Она считала, что недостойна счастья и винила только себя в смерти сестры. Она сгорала изнутри, ее глазах и даже голосе давно потух огонь, в отличии от Алексея, который был в прекрасной форме, обладал живым юмором, в общем был полной противоположностью.

Алексею 38, но в нём чувствовалась юношеская энергия – в быстрой походке, в манере говорить, чуть наклонив голову. Высокий, худощавый, с тёмными волосами, вечно падающими на лоб. Его глаза – карие, с золотистыми крапинками – могли быть насмешливыми или пронзительно серьёзными.

Он носил старые джинсы, кожаные ботинки и куртку, в которой, казалось, провёл полжизни. В кармане всегда лежали: диктофон, складной нож и пачка мятных леденцов – «чтобы не курить».

Алексей умел слушать так, что люди сами начинали рассказывать больше, чем планировали, в критических ситуациях действовал быстро, без паники, скрывал свою доброту за сарказмом – например, мог отпустить едкую шутку, но потом незаметно оплатить счёт в кафе.

Они прошли в главный холл. На стене – выцветший плакат: «Добро пожаловать в Светлый дом!». Под ним – ряд шкафчиков с именами. Некоторые дверцы сорваны, внутри – пыль и птичьи перья.

– Смотри, – Алексей указал на пол.

Там, у основания стены, был выцарапан символ: круг с тремя точками. Такой же, как на детских рисунках.

– Он везде, – прошептала Марина. – Как метка. Как… граница.

Они двинулись дальше – в крыло, где, судя по плану, находились спальни. Двери скрипели, открывая комнаты с остатками кроватей, с обрывками одеял, с детскими рисунками, приклеенными к стенам. На одном – лес, на другом – дом с дымящейся трубой, на третьем – снова символ.

– Это не просто рисунки, – сказал Алексей, снимая кадр. – Это карты. Они что‑то обозначают.

Марина подошла к окну. За ним – болото. Вода стояла неподвижно, отражая серое небо. Вдалеке – силуэт старой часовни.

– Там, – она указала. – Часовня. На схеме приюта её нет. Но она должна быть связана.

К часовне шли через тростники. Вода хлюпала под ногами, сапоги проваливались в ил. Алексей держал её за руку – не из нежности, а чтобы не упасть. Но даже это простое прикосновение заставило Марину вздрогнуть.

– Прости, – быстро сказал он, отпуская её ладонь.

– Ничего, – она сглотнула. – Просто… неожиданно.

Часовня оказалась крошечной, с покосившейся дверью и крестом, покрытым ржавчиной. Внутри – пусто, если не считать алтаря и нескольких скамеек. Но на стене, над алтарём, был нарисован тот же символ – круг с точками, только крупнее, ярче, будто его обновляли недавно.

– Это алтарь, – сказала Марина. – Не христианский. Другой.

Она подошла ближе, провела пальцем по контуру. Краска была свежей.

– Кто‑то приходит сюда. Регулярно.

Алексей осмотрел пол. Под одной из скамеек – лист бумаги. Он поднял его.

– Ещё один список.

На листе – семь имён. И напротив каждого – дата. Последняя – через три дня.

– Это будущие жертвы, – голос Марины дрогнул. – Они уже выбрали.

– Или хотят, чтобы мы так подумали, – возразил он, но в глазах читалась тревога.

На обратном пути молчание стало почти осязаемым. Марина смотрела в окно, на мелькающие деревья, а Алексей барабанил пальцами по рулю.

– Нам нужно найти Варвару Соколову, – наконец сказала она. – Она работала здесь. Она знает, что это за символ.

– А если она – одна из них?

– Тогда мы узнаем правду.

Он кивнул, но не стал спорить. Вместо этого достал из бардачка бутылку воды и протянул ей.

– Выпей. Ты вся дрожишь.

Она взяла бутылку, но руки не слушались. Алексей мягко взял её ладони в свои.

– Марина, ты не одна. Я с тобой.

Его голос звучал непривычно тихо, без привычной иронии. Она подняла глаза – и впервые увидела в его взгляде не любопытство журналиста, а что‑то большее.

– Спасибо, – прошептала она.

Вечером, разбирая находки, Марина заметила ещё одну деталь.

На фотографии, которую ей подбросили, в углу, почти незаметная, была маленькая точка – след от иглы. Она поднесла снимок к лампе. Да. Это не случайность. Кто‑то проколол снимок в определённом месте.

Она наложила фото на карту города. Точка совпала с парком – тем самым, где пропала Алина.

– Они хотят, чтобы я вернулась туда, – прошептала она.

– Тогда завтра идём в парк, – сказал Алексей, не отрываясь от ноутбука. Он уже искал информацию о Варваре Соколовой.

– И берём оружие, – добавила Марина.

Он усмехнулся.

– У меня есть диктофон и фонарик.

– Достаточно, – она закрыла папку. – Пока.

За окном снова сгущались тени. И где‑то далеко, за болотом, в часовне, кто‑то зажёг свечу.

А в кармане Алексея, пока Марина не видела, лежал маленький серебряный крестик – тот, что он нашёл под скамейкой в часовне.

Глава 2.

Разговоры в полумраке

Кафе «У старого моста» пряталось в переулке, куда не добирался шум городского центра. Полумрак, запах кофе и корицы, тихие разговоры за соседними столиками – идеальное место для разговора, который нельзя вести при свете дня.

Марина и Алексей сидели у окна. Напротив них – Варвара Соколова.

Ей было 65, но выглядела она старше: седые волосы, собранные в тугой узел на затылке, глубокие морщины у глаз и на лбу – следы десятилетий тревог. Но взгляд оставался острым, цепким, будто сканировал собеседников.

Она носила тёмное платье с высоким воротником и нитку жемчуга – единственное украшение, которое выбивалось из общего аскетичного облика. В руках – вязаные перчатки, хотя в кафе было тепло. Время от времени она поглаживала их, словно это был талисман.

Её манера говорить – размеренная, с паузами, будто каждое слово взвешивалось на невидимых весах. Она не спешила доверять, но и не отталкивала сразу.

– Вы нашли меня, – сказала Варвара, поставив чашку с чаем на блюдце. Звук получился неожиданно громким в тишине. – Я думала, никто уже не ищет правду о «Светлом доме».

– Мы не ищем правду, – поправила Марина. – Мы ищем ответы.

Алексей слегка коснулся её руки – тихий сигнал: не будь резкой. Он знал: с такими людьми, как Варвара, нужно двигаться медленно.

– Расскажите, что вы помните, – мягко добавил он.

Варвара посмотрела на него. Её взгляд задержался на его руках – на шрамах, на мозолях от работы с камерой.

– Вы журналист, – сказала она. – Вижу это по глазам. Всегда ищете зацепки. Но вы не просто охотник за сенсациями. Вы… осторожный.

Алексей улыбнулся:

– Приходится. Мир не любит, когда его тайны раскрывают.

– А вы, – Варвара перевела взгляд на Марину, – вы не из этого мира. Вы – из прошлого.

Марина вздрогнула:

– Что вы имеете в виду?

– У вас взгляд человека, который видел то, чего не должно быть. И не может забыть.

Марина скрестила руки на груди – привычная защитная поза. Она говорила тихо, почти шёпотом, будто боялась разбудить что‑то внутри себя. Но когда речь зашла о сестре, её голос стал твёрже, а пальцы сжались в кулаки.

– Алина пропала, когда нам было 10. Я видела её в последний раз у парка. Она смеялась, держала куклу. А потом – тишина.

Варвара кивнула, будто знала эту историю наизусть:

– Вы искали её все эти годы. Не так ли?

– Да. Я проверяла больницы, приюты, даже заброшенные дома. Я выучила каждый уголок того парка.

– И вы нашли меня. Значит, вы упрямая. Но не глупая. Вы знаете, когда нужно молчать.

Марина чуть расслабилась. Варвара видела её насквозь – и это не пугало, а, напротив, давало странное ощущение доверия.

Алексей слушал, не перебивая. Он сидел вполоборота, будто готов был в любой момент встать и уйти, но его глаза не отрывались от Варвары.

Он заметил: как она поправляет перчатки, будто проверяет, на месте ли они, как её пальцы слегка дрожат, когда она берёт чашку, как она смотрит на дверь, будто ждёт, что кто‑то войдёт.

Когда Варвара замолчала, он мягко спросил:

– Вы работали в приюте с 1950 по 1955 год. Что там происходило?

– Происходило то, о чём нельзя было говорить, – ответила она. – Дети пропадали. Но не все. Только те, кто… слышал.

– Слышал что?

– Голоса. Они говорили, что за оградой есть другой мир. Что их зовут.

Алексей достал блокнот, но не стал записывать. Вместо этого он подвинул к Варваре фотографию, которую Марина нашла в часовне.

– Вы видели этот символ раньше?

Варвара побледнела. Её рука дёрнулась к жемчугу на шее.

– Это знак «Хранителей». Они приходили по ночам. Говорили с директором. А потом дети исчезали.

– Почему вы не сообщили в полицию?

– Потому что полиция была в их руках. И врачи. И даже священник из местной церкви.

Алексей кивнул. Он не стал спорить, не стал давить. Просто сказал:

– Спасибо. Это важно.

Марина посмотрела на него с удивлением. Обычно он требовал деталей, уточнял, переспрашивал. Но сейчас он дал Варваре выдохнуть.

«Он умеет быть тактичным, когда это нужно», – подумала она.

– Вы знали мою сестру? – вдруг спросила Марина.

Варвара замерла. Её пальцы сжали край скатерти.

– Я не могу сказать точно. В приюте было много детей. Но… есть кое‑что.

Она достала из кармана сложенный лист бумаги. Развернула его. Это был детский рисунок: девочка с длинными волосами стоит у дерева, а рядом – тень, похожая на человека, но с длинными пальцами.

– Один из воспитанников нарисовал это. Он сказал, что это «сестра, которая ждёт».

Марина взяла рисунок. Её руки дрожали.

– Это похоже на Алину.

– Возможно. Но я не уверена.

Алексей наклонился ближе:

– Когда вы видели этот рисунок последний раз?

– Перед тем, как приют закрыли. Я спрятала его. Боялась, что его уничтожат.

Они вышли из кафе, когда на улице уже зажглись фонари. Ветер гнал листья по мостовой, а в витринах отражались огни.

– Она что‑то знает, – сказала Марина, застёгивая пальто. – Но боится говорить.

– Конечно, боится, – ответил Алексей. – Она выжила, потому что молчала. Теперь ей нужно время, чтобы поверить, что мы не из их числа.

– Из чьего числа?

– Из числа «Хранителей».

Марина остановилась.

– Ты думаешь, они всё ещё здесь?

Алексей посмотрел на неё. В его глазах читалась тревога, но он сказал спокойно:

– Думаю, они никогда не уходили.

Она кивнула. В кармане у неё лежал рисунок – та самая девочка у дерева.

И тень рядом с ней.

Оставшись одна, Варвара вернулась к своему столику. Она заказала ещё чаю, но не притронулась к нему. Вместо этого достала из сумки старый медальон. Открыла его. Внутри – фотография девочки с кудрявыми волосами и улыбкой, которая светилась даже на выцветшем снимке.

– Прости, – прошептала она. – Я не могу сказать больше. Пока не могу.

За окном мелькнул силуэт. Кто‑то стоял у фонаря, наблюдая за кафе. Варвара не стала смотреть. Она знала: они всегда рядом.

И они не любят, когда их тайны раскрывают.

Марина не могла оторвать взгляд от рисунка. Девочка у дерева. Тень с длинными пальцами. Что‑то в очертаниях фигуры царапало память – будто она уже видела этот силуэт.

– Нужно найти того, кто его нарисовал, – сказала она, складывая лист. – Если он ещё жив…

– Или хотя бы его имя, – добавил Алексей. – В архивах приюта должны быть списки воспитанников за тот год.

Они свернули в переулок, где ветер свистел между домами, словно пытался донести до них чей‑то шёпот. Марина вздрогнула.

– Ты слышал?

– Что?

– Как будто… зовут.

Алексей остановился, вгляделся в темноту. Фонарь мигнул – и на мгновение в его свете мелькнуло что‑то высокое, слишком тонкое, чтобы быть человеком.

– Идём, – он взял её за руку. – Здесь небезопасно.

В музее они провели следующие три часа, перелистывая пожелтевшие папки. Алексей нашёл журнал учёта воспитанников за 1954 год.

– Вот. – Он указал на строчку: «Петров Илья, 10 лет. Переведён». – Это он?

Марина сравнила почерк в графе «примечание» с подписью на рисунке.

– Похоже. Но где он сейчас?

– «Переведён», – повторил Алексей. – Но куда? В документах нет адресов. Только отметки: «особый статус», «под наблюдением».

Он достал из кармана лупу, начал изучать края страниц.

– Смотри: здесь следы клея. Кто‑то вырывал листы.

Марина провела пальцем по шероховатому краю.

– Кто‑то очень хотел скрыть имена.

За окном раздался стук. Они обернулись.

На подоконнике сидел ворон. Чёрный, неподвижный, глаза – как две капли смолы. Он смотрел прямо на них.

– Странный, – пробормотал Алексей. – Никогда не видел, чтобы вороны так… ждали.

Птица взмахнула крыльями и исчезла в ночи.

Позже, когда Марина возвращалась домой, она заметила, что за ней идут.

Шаги – лёгкие, почти бесшумные – повторяли её ритм. Она ускорила шаг. Шаги тоже.

Она обернулась.

У фонаря стоял человек. Слишком высокий, слишком прямой. Лицо скрыто тенью.

– Кто вы? – крикнула она.

Молчание.

Она бросилась бежать. За спиной – ни звука. Но когда она оглянулась, фигура всё ещё стояла под фонарём. И теперь её рука медленно поднималась, указывая на Марину.

Дома она заперла дверь, прижалась к ней спиной. В кармане хрустнул рисунок.

«Сестра, которая ждёт».

Утром Алексей ждал её у подъезда.

– Ты видела его? – спросил он, едва она подошла.

– Кого?

– Человека у фонаря. Я тоже заметил. Он стоял там всю ночь.

Марина почувствовала, как холод ползёт по спине.

– Почему ты не сказал раньше?

– Хотел убедиться, что это не игра теней. Но ты тоже его видела. Значит, он реален.

Они поднялись в квартиру Марины. Она поставила чайник, руки дрожали.

– Что нам делать? – спросила она. – Мы словно ходим по краю чего‑то огромного и тёмного.

– Мы знаем уже больше, чем вчера, – сказал Алексей. – У нас есть имя: Илья Петров. Есть символ. Есть связь между пропажей детей и «Хранителями».

– Но нет доказательств.

– Доказательства – это мы. Наши глаза. Наши записи. И наша память.

Чайник засвистел. В окне мелькнул чёрный силуэт.

Ворон сидел на карнизе, клюв приоткрыт, будто улыбался.

После чая они отправились в городскую библиотеку. Алексей запросил метрические книги за 1944–1955 годы – годы работы приюта.

– Если Илья Петров родился в нашем городе, здесь должны быть записи.

Через два часа он нашёл:

«Петров Илья Андреевич, род. 12.05.1944 г. Мать – Петрова Мария Ивановна, прожив. ул. Садовая, 17».

– Садовая, 17, – повторила Марина. – Это же в двух кварталах отсюда.

– Проверим.

Дом оказался старым, полуразрушенным. На двери – замок, но окно первого этажа выбито.

– Подожди, – остановил её Алексей. – Сначала осмотрюсь.

Он зашёл внутрь. Через минуту позвал:

– Здесь что‑то есть.

На полу, среди обломков мебели, лежал дневник. Обложка потрескалась, но на ней чётко читалось: «Илья Петров».

Марина открыла первую страницу. Детский почерк, неровные строки:

«Сегодня они снова пришли. Говорят, что я избранный. Что я должен идти за ними. Я боюсь. Но они обещают показать мне другой мир. Где нет боли. Где все счастливы».

Далее – рисунки: круг с точками, двери, ведущие в темноту, и фигура с длинными пальцами, протягивающая руку к ребёнку.

– Это он, – прошептала Марина. – Тот, кто нарисовал девочку у дерева.

– И он знал больше, чем мы думали, – добавил Алексей, переворачивая страницу.

Последняя запись была сделана другим почерком – взрослым, резким:

«Он ушёл. Но я нашла его дневник. Я знаю, что они за ним. И я не позволю им забрать ещё одного ребёнка. Пусть даже ценой своей жизни».

Подпись отсутствовала.

Они вышли из дома. Солнце уже садилось, окрашивая улицы в багровые тона.

– Кто написал это? – спросила Марина. – Мать Ильи?

– Возможно. Но почему она не сообщила в полицию?

– Потому что знала: никто не поможет. Как и Варвара.

Алексей посмотрел на неё.

– Нам нужно найти эту женщину. Если она жива.

– А если нет?

Он не ответил.

Вдалеке, на перекрёстке, снова стоял тот человек. Высокий, неподвижный. Теперь он поднял руку – и в его пальцах блеснул металл.

Нож.

– Бежим, – скомандовал Алексей.

Они рванули вперёд, слыша за спиной тихий, протяжный смех.