Не сдавайся до рассвета

Я, конечно, «хорошая девочка» в её представлении – это как сова, работающая бухгалтером: неестественно и тревожно.

Она резко обернулась, и я не успела остановить свою мимическую атаку – лицо у меня всё ещё было в гримасе страдающего клоуна. Наши взгляды встретились.

Молчание.

Её брови – вверх.

Моя усмешка – в сторону.

Она фыркнула и пошла к окну, как будто победила. В шахматах. Со мной.

Я уже собиралась «нечаянно» зацепить стакан, стоящий на краю стола. Такой себе театральный акт мести – мелкий, но символичный. Подчеркнуть: «не лезь в мой хаос, если не умеешь плавать в кофе с пеплом».

Рука потянулась. Пальцы на грани.

И тут – звук.

Звонок.

Резкий. Слишком громкий. Как будто реальность решила перезагрузиться.

Я замерла, стакан остался цел.

Хозяйка тоже замерла, будто почуяла неладное.

Я достала телефон.

Имя на экране: «Марис».

Сердце сжалось, как будто кто-то сжал его в ладони.

Ногти вонзились в экран. Не хватало только оркестра на заднем плане – как в триллере, где звонок всё меняет.

– Ты не ответишь? – язвительно поинтересовалась она, будто чувствует, что там на том конце – что-то важное.

– Нет, – сказала я. И ответила.

– Да?

Голос Мариса – бархатный, уверенный, как будто он только что вышел из рекламы часов, где всё всегда под контролем.

– Готова? Я уже освободился. Выезжаю за тобой через двадцать минут. И да, оденься по случаю. Ты сегодня королева.

Я залипла.

Королева.

Это слово как щёлкнуло что-то внутри.

– Хорошо. – ответила я тихо. Почти как чужой голос.

Положила трубку. И медленно повернулась к хозяйке.

Она ждала. Ужасно хотела вставить что-то язвительное, но опоздала. Момент ушёл.

– Вы закончили инспекцию, мадам? – спросила я с ленивой улыбкой. – У меня бал. Принц ждёт.

– Только не опозорься, – пробормотала она, вздохнула так, будто несёт крест моего существования, и ушла, громко закрыв дверь.

И я осталась одна.

На секунду.

Потом резко развернулась – и полетела по квартире.

Платье. Волосы. Макияж.

Всё – быстро, точно, как перед казнью или свиданием с роком.

Потому что сегодня – день рождения.

И я не просто его встречаю.

Я его переигрываю.

Глава 7

Мэт

Сегодняшняя тренировка выбила из меня все дерьмо, оставив только свинцовую тяжесть в мышцах и гул в голове. Сидор всё ещё пышет, как паровоз – я облажался, сломал фьюд, нарушил святое правило. Но его злость уже не та, что последние пару дней. Она почти потухла, как спичка в луже, когда ролики с нашими боями рванули в тренды. Просмотры взлетели, телефон Сидора раскалился от звонков – спонсоры, предложения, намёки на деньги.

Рестлинг внезапно заиграл новыми красками. А я? Я лежу, как выброшенный на берег кит, весь в адреналиновой дрожи. Не могу успокоиться. И дело даже не в тренировке.

Дело в ней.

Эта чертова девчонка с глазами, как фиалки в сумерках, въелась мне под кожу. Выковырять – только с мясом. Надо выкинуть её из головы. Надо. Но мозг – предатель – снова и снова прокручивает её улыбку, глаза, как ножом по нервам.

Я рычанием глушу мысли, швыряю книгу в стену. Тру лицо ладонями, но даже сквозь кожу слышу – за дверью шаги. Чьи-то голоса. Смешки. Они там рвутся вытащить меня, как неудачника из-под каната.

Смешно.

Но знаете, что я люблю в доме отца больше всего? Свою комнату. И семейные праздники.

Да-да, именно так. Сегодня пятое мая. День рождения у меня, у Мел, отца и у Арии. А значит, дом превратился в проходной двор. Я уверен, что с самого утра внизу несётся гул – крики, смех, звон бокалов. Вся наша бешеная родня съехалась: пять дядьёв по матери, их жёны, куча двоюродных братьев и сестёр. Особый привет – тётутшке Диане и крёстному Денису. Они без детей. Думаете не повезло? Да им повезло больше всех. Никаких спиногрызов, никакого дерьма – живут, как хотят. Согласны? Хотя заткнитесь. Мораль мне досталась и так.

Голоса сливаются в один назойливый гул.

Хочется врезать кулаком в стену. Но я просто переворачиваюсь на бок, стискиваю зубы. Живи и радуйся, чёрт возьми. Но кто-то уже открывает дверь.

– Мэт! Ты живой там? – голос Мел.

Придётся вылезать.

Мел входит без стука – как всегда. Вот откуда у меня эта привычка. С её лёгкой походкой, будто идёт по солнечному пляжу, а не через баррикады моей измотанной злостью комнаты. Не говоря ни слова, направляется прямо ко мне, садится на край кровати и начинает медленно, уверенно гладить меня по спине. Так, будто я всё ещё тот пацан, который верил, что рестлинг – это про фанфары, свет рампы и славу. А не про кровь, пот и тошнотворный вкус меди во рту.

– Милый, я знаю, ты не спишь, – говорит она мягко, почти шёпотом, но в этом голосе всё: тепло, терпение, и то раздражающе-непробиваемое «я всё про тебя знаю».

Я выдыхаю, медленно, глубоко. Переворачиваюсь на спину и смотрю на неё.

Чёрт. С годами она не утратила ни грамма своей притягательности. Кто бы что ни говорил – возраст ей только к лицу. У Мел – светлая кожа, волосы цвета тополиного пуха и глаза, в которых застывает голубой лёд. Мы похожи. Настолько, что в детстве люди принимали её за нашу мать. И я не поправлял. Мне даже нравилось. Пусть. Хоть немного – почувствовать, каково это: просто быть ребёнком, у которого есть мама.

Но Мел – не мама. Она близнец отца. Та же кровь, тот же упрямый подбородок, та же дикость в характере – просто в более мягкой упаковке.

Женщины в моей жизни были. Есть. Бабушки, тётушки, какие угодно «мамозаменители». Только ни одна из них не смогла заполнить ту пустую ячейку, где должна была быть она. Настоящая. Материнская любовь – как запах детства: если не было, то не восстановишь, как ни старайся.

Мел смотрит на меня, не отводя взгляда. Её ладонь всё ещё лежит на мне. И я вдруг ловлю себя на том, что не хочу, чтобы она убирала руку.

– Все внизу, ждут тебя, как короля с поля боя, – усмехается она. – Хочешь, прикрою тебя? Скажу, что ты ушёл в горы в поисках смысла жизни?

Я улыбаюсь краешком рта. В первый раз за день. Может, даже за неделю.

– Скажи, что я умер. Им понравится.

Она смеётся тихо и склоняется ближе:

– Если ты умер – то очень красиво. Но я всё же советую спуститься. Ты же не пропустишь увидеть кого привел к нам Марис?

Мел поднимается, проводит пальцами по моей щеке и уходит, оставляя за собой шлейф парфюма и недосказанности.

А я лежу. И в груди снова начинается эта знакомая дрожь.

Минуты тянутся, как жвачка на подошве, прежде чем я заставляю себя встать. Всё тело ломит, будто меня переехал поезд и сдал назад. Скидываю футболку, волочусь в душ, промываю голову холодной водой, будто пытаюсь смыть не только пот, но и мысли. Нащупываю полотенце, вытираюсь наспех – как попало, как всегда. Натягиваю первую рубашку с вешалки – та, что помялась и обиделась. Пуговицы не сходятся на груди – да и плевать. Главное, чтобы никто не подумал, что мне не плевать.

На лестнице – привычный гул. Дом живёт, как раненый зверь: хрипит, дышит жарко, но не ложится на бок. Здесь всё трещит от жизни – запах еды, дорогого алкоголя, духов и чужих тел, сцепившихся в обнимках и разговорах.

Меня это не раздражает.

Это мой хаос.

Моя арена.

Моё детство – и, черт возьми, я его люблю.

Давайте я покажу вам этот чёртов хаус.

– Привет, Мэт!

– Привет, Мэт!

– Привет, – выдыхаю, едва успевая увернуться.

Мимо меня пролетает Ник – по-нашему Никита. Десять лет, энергия атомного взрыва. Старший сын тёти Стеллы и дяди Тимура. Если б детский рестлинг вручал пояса, этот сорванец давно бы пристегнул к талии радугу и глобус. Чемпион мира в категории «до сорока килограмм».

Второй снаряд – Артур. Девять лет. Тихий, но смертоносный, как болевой в захвате. Внебрачный сын дяди Славы и моей крёстной Вики. Она была… ангелом-хранителем этого ада. Лучшая подруга матери. Сильная женщина. Не из тех, что приковывают мужчину к себе ребёнком, как кандалами. Отказала дяде Славе, когда тот предложил руку. Сказала: «Любовь не из-под палки рождается». Я её обожаю. Она дарит нам не подарки, а глотки нормальности. Свою любовь, как щит, перед этой нашей сумасшедшей жизнью.

Она работает на Дениса. Тот самый Денис, у которого от отца осталась шоколадная фабрика. Да-да, почти как в сказке, только без умпа-лумпа и с постоянным запахом жженого какао.

Мы с Арией там зависали часами. Ей было плевать на сладость, а я… а я глотал эту сладость, как кислород. Прятал её в щеках, как хомяк. Пытался заглушить ею постоянный привкус железа во рту – вкус ринга, вкус борьбы.

Вика сейчас там главный бухгалтер и директор. Денис моей крёстной не просто доверяет – он ей вверил свой семейный алтарь. И она справляется. Справилась бы и с этим безумием. Но это уже моя работа.

Моя арена. Мои правила. Мой бой.

На кухне – как обычно, базар: отец бросает мне через плечо почти добродушное «ну наконец-то ты спустился». Он тут, в своём стихии – спорит с дядей Олегом о политике, как будто от этого что-то изменится. Я наливаю воду, пью жадно, как будто глотаю кислород.

Ко мне подходит Нюся – лёгкая, как дым. Целует в щеку, мягко, с каким-то своим спокойствием, будто всё это не хаос, а ритуал. Она – дочь Миланы и Лёши, который уже засел у островка, а рядом крёстный, обнимая Диану, размахивает руками и орёт что-то Тимуру, словно на ринге, а не на кухне.

В гостиной – девичий клан: Мел, Милана и Маша. Шампанское, смех, блеск бокалов, шелест платьев. Все они нависли над Стеллой, гладят её живот, а она пыхтит, закатывает глаза и выдыхает, как будто рожает не ребёнка, а терпение. Ловит мой взгляд, подмигивает – и я отвечаю ей фирменной улыбкой. Да, той самой, от которой даже прожжённые циники морщатся, будто получили прямой в солнечное.

У входа две легенды – бабушки: Лариса Аркадьевна и Амалия Эдуардовна. Стоят, спорят, как два вечных судьи с разными сценариями мира. Я знаю этот дуэт с детства – каждая встреча у них как ремейк старой войны. Наверняка ждут Дядю Славу и Геру – брата Мариса.

Кстати, о нём. Любопытно, кого он сегодня привёл.

И вот тут… я замираю.

Потому что вижу её.

Она стоит у окна, спиной ко мне. Тонкая, почти прозрачная в этом свете. На ней лёгкое белое платье, волосы – цвета перламутрового инея – свободно лежат на плечах. Она смеётся, и даже сквозь гомон толпы этот звук прорезает воздух, как вспышка – короткая, звонкая. Время будто спотыкается, делая паузу.

Фиалковоглазая.

Сердце, предатель, замирает на долю секунды. Ненавижу это. Ненавижу ту дрожь, что ползёт под кожей. Но ещё сильнее – ненавижу видеть, как Марис держит её за талию. Они что-то обсуждают с Арией, и, кажется, эта чертовка ей по душе. Ария смеётся – искренне, легко. Почему она так не может с моими девушками? Лару, например, терпеть не может. А тут – расплывается в улыбках.

Меня скручивает изнутри.

И тут она оборачивается.

Видит меня.

И – чёрт возьми – не улыбается. Просто смотрит. Так, будто поняла, куда попала. В чей дом. В чью игру.

Привет, куколка. Шахматная доска накрыта.

А потом – улыбка. Медленная, кривая, с намёком на превосходство.

Как будто всё уже решено.

Как будто она – хозяйка поля.

В этой улыбке всё сразу: узнавание, насмешка, вызов. Та самая. Та, из-за которой у меня в голове выключается звук, а в руках зуд – схватить или разрушить, неважно что первым.

И я понимаю: всё только начинается.

Она наклоняется к Арии, что-то спрашивает – тихо, почти на ушко. Ария кивает и небрежно машет в сторону коридора, где уборная. Фиалковоглазая благодарно улыбается и ускальзывает, будто сквозь шум и людей – легко, как тень. Её платье вздрагивает за ней, как занавес перед сценой.

И, конечно, я иду следом. Как последний идиот.

Как полный, законченный кретин, который точно знает, что ничего хорошего там не будет – но уже не может остановиться.

Я захлопываю за нами дверь и тут же прижимаю её к себе – резко, будто иначе развалюсь. Её спина упирается в стену, мои руки – на её талии, дыхание срывается. Она чуть вздрагивает, выдыхает резко, почти со свистом. Грудь под лёгкой тканью поднимается часто, плечи голые, тёплые, дрожат от неожиданности – или от близости. И выглядят, чёрт возьми, так, что у меня в голове рвёт последний тормоз.

С ума схожу. Совсем.

– Блонди, – говорит она неожиданно спокойно. Словно это обычный день. Как будто я не сорвался с цепи.

– Ты чего здесь забыла, Луна́? – вырывается у меня хрипло. Горло сжато, голос будто сожжён изнутри.

Она смотрит на меня внимательно, словно ищет, где у меня сломано. Потом отвечает просто:

– Марис позвал. Сказал: «Будет весело». Вот и пришла.

Я криво усмехаюсь. Воздух между нами натянут, как провод под током. Стоит ей двинуться – и всё взорвётся.

– Может, перестанешь маячить передо мной? – она говорит почти шёпотом, но в голосе – сталь.

А я не двигаюсь. Остаюсь стоять. Одна рука сжимает её осиную талию, чувствуя, как напряжены мышцы под кожей. Пальцы дрожат. Адреналин хлещет по венам. Эта девчонка – как буря под кожей. И я снова в эпицентре.

– Может, ты перестанешь исчезать и вваливаться обратно, как будто всё по расписанию?

– Может, перестанешь преследовать меня до чёртовой уборной, а потом зажимать меня вот так?

– Думала обо мне? – спрашиваю, наклоняясь чуть ближе.

Она морщит нос. Почти игриво. Почти.

– Блонди, ты же не из тех, кто верит в хэппи-энды.

– Нет. Но в поцелуи на прощание – иногда.

Глаза её поднимаются на меня – глубокие, тёмные, с фиалково-синим отблеском. Половина лица в тени, остальное – опасно близко.

– Поцелуи, – повторяет она, будто пробует слово на вкус. – Вот к чему ты ведёшь?

Я двигаюсь вперёд – едва заметно, но достаточно, чтобы почувствовать, как натягивается между нами невидимая, тугая нить.

– А ты разве не хочешь?

Она медленно поднимает голову, её губы – почти у моих. Горячее дыхание между нами становится общим.

– Ты правда не понимаешь? Мы – как бензин и спичка. Ярко, красиво… но потом горит всё к чертям.

– Может, мне просто холодно, – шепчу я, едва касаясь её дыхания.

Она молчит. Глядит на мои губы. Её пальцы вдруг хватают меня за ворот рубашки, резким движением подтягивая ближе – и в следующую секунду она обрушивается на меня с поцелуем, как шторм.

Это не нежность. Это война.

Наши губы сталкиваются с яростью двух голодных хищников, сцепившихся за выживание. Она прижимается ко мне всем телом, грудь упирается в грудь, жар проникает сквозь ткань, будто её вовсе нет. Я сжимаю её талию, втягиваю к себе, и её стон – срывает мне голову напрочь.

Подхватываю её под бёдра и, не отрываясь от губ, сажаю на край умывальника. Её пальцы впиваются мне в спину, в волосы, я жадно целую шею, кожу под ухом, горячий изгиб ключицы. Лямка платья сдвигается, открывая плечо полностью – целую, глотаю, будто без этого задохнусь. Вкус – как грех, как зависимость.

И тут – стук в дверь.

Мы замерли, дыхание рваное, губы всё ещё едва касаются.

– Эй… всё нормально? – голос Мариса, приглушённый, сдержанный, но отчётливый.

Я упираюсь лбом ей в лоб. Она прячет улыбку, кусая губу.

– Идеально, – бросает она в ответ, с трудом сдерживая дыхание. – Как ты и обещал.

Снаружи – тишина. Потом удаляющиеся шаги.

Она смотрит на меня – глаза сияют.

– Кажется, нам не дали сгореть до конца.

Я усмехаюсь, не отпуская её.

– Ничего. Я – пепел не оставляю.

Её дыхание всё ещё сбивается о мою кожу, мы замерли в этом жарком, безумном контакте – и вдруг она толкает меня, отстраняется. Резко. Как будто я обжёг её.

Она спрыгивает с умывальника, поправляет платье, быстро, почти яростно. Руки дрожат, но голос – ровный. Холодный.

– Прекрати, – говорит она, не глядя.

Я дышу. Тяжело. Будто что-то внутри оборвалось.

– Что?..

Она поднимает на меня глаза – те самые, фиалковые, только теперь без мягкости. Острые, как лёд под ногами.

– Исчезни, Блонди. Просто… исчезни.

– Ты серьёзно?

– Серьёзнее некуда. Это было ошибкой. Вновь.

– Мы оба знаем, что это не ошибка.

– Нет, – говорит она тихо, но отчётливо. – Ошибкой было позволить тебе прикоснуться. Позволить себе забыться.

Молчу. Всё внутри будто затопило кипятком, потом обдало ледяным душем.

– Ты думал, я пришла сюда ради тебя?

Она делает шаг к двери, уже берётся за ручку.

– Ты – пожар, Блонди. Красивый, горячий. Но я не собираюсь в тебя шагать. Больше – нет.

Пауза. Я пытаюсь что-то сказать – но язык каменеет.

– Пожалуйста… не подходи ко мне больше. – говорит она.

Щелчок. Дверь открывается.

Она выходит.

А я остаюсь, один, в запахе её кожи, в своём безумии и с этой чёртовой дрожью в руках.

Потому что она ушла.

Сама.

Снова.

Глава 8

Ева

– Всё будет нормально. Они тебя полюбят, куколка.

– А если нет? – выдыхаю. – Вдруг я испорчу вам весь семейный праздник. Чужая среди своих, артистка среди династии.

– Тогда я всех вычеркну. Из жизни. Из завещания. Из общих фоток на холодильнике.

Марис улыбается – не как обычно. Сегодня он чуть взрослее. На миллиметр. На два. Прямо сейчас он не просто красивый мужчина в хорошем пальто, а человек, в чьей жизни я – что-то важное. Или, по крайней мере, опасно близкое к этому.

Он берёт меня за руку – тепло, уверенно.

Но даже это прикосновение – как пароль от чего-то слишком большого.

От этой двери.

От этой фамилии.

От его мира, где всё кажется… слишком настоящим.

И это уже не просто «шеф и подчинённая». Не «дружелюбный наставник» и «перспективная девочка».

Это – звоночек. Громкий. Как пожарная сирена.

Он меня хочет.

Как женщину.

А я? Я, похоже, нервничаю так, как не нервничала даже на своём первом сольном.

Марис звонит. Дверь открывает пожилая женщина с улыбкой на миллион ватт.

– Ма-а-рис! Мой мальчик! – и он уже в её объятиях, как будто вернулся с войны.

Пока они обнимаются, я замечаю другую женщину – и… челюсть почти падает.

Это же Мадонна.

Нет, не та, что «Like a Virgin».

Сценическая легенда. Ураган в пиджаке и с микрофоном.

И вот она – смотрит на меня.

С прищуром. С интересом.

Как будто оценивает номер перед кастингом.

– Марис, милый, рада тебя видеть. Познакомишь нас со своей спутницей? – голос у неё – бархат с перцем.

– Конечно. Ева, это Амалия Эдуардовна, бабушка по маме. И Лариса Аркадьевна – вторая бабушка, по отчиму.

Он не успевает договорить, как из-за их спин буквально врывается женщина с руками, запахом дорогих духов и глазами… глазами Мариса.

– Боже, как же я рада видеть девушку Мариса! – и прижимает меня. Сильно. Как будто я трофей, и его нужно держать крепче, пока не сбежала.

– Я не… – начинаю, но Марис мягко перебивает:

– Мама, хватит. Где твоя тактичность? Ты же психолог.

– О, вы психолог? – спрашиваю я. И правда радуюсь – хоть какой-то знакомый ландшафт.

– Да, бывший, – кивает она. – Сейчас только по случаю. Но людей всё ещё читаю легко – как открытки. Особенно тех, кто держит внутри слишком много текста.

Вот и всё. Попалась.

– С днём рождения, мам, – Марис протягивает букет пионов, таких пышных, что от их запаха чуть кружится голова.

– Ева, – он делает паузу, будто представляет меня публике перед номером без страховки, – это Мелисса Максимовна, моя мама.

– Дорогая, зови меня Мел, – говорит она с улыбкой, в которой слишком много света для этого дома. – Зачем эти формальности?

Я киваю. Улыбаюсь. И думаю: да, конечно, Мел. Формальности – это то, что держит нас от падения. Если их убрать – останется чистая правда, а правда, как известно, больнее, чем каблуки после трёх часов на сцене.

Она смотрит на меня долго, мягко, как будто ласково гладит глазами. Но я-то знаю – это не взгляд, а рентген. Такой, который показывает не кости, а трещины. И в этот момент я понимаю: она всё уже увидела.

Каждую обиду, которую я завернула в шёлк и спрятала под кожей. Каждое «ничего, я в порядке», сказанное с дрожью в голосе. Даже то, что я сама не решаюсь раскопать – ту тихую злость, с которой я засыпаю и просыпаюсь.

Марис рядом – улыбается, не чувствует, как меня уже прожигает изнутри эта вежливая сцена.

Он, наверное, думает, что мы обе просто улыбаемся.

Но я вижу больше.

Вижу, как за её безупречной укладкой и жемчужным ожерельем дрожит что-то острое, почти опасное. Женщина, которая всю жизнь держит лицо, но знает цену каждому удару.

И в её глазах – не доброта. Там испытание. Мягкое, как бархат, но всё равно испытание.

Я снова улыбаюсь. Слишком широко. Слишком спокойно.

Внутри всё звенит, как струна перед срывом.

– Хватит стоять в прихожей, – весело говорит Амалия. – Скоро садимся за стол. Ждём только Славу и брата твоего.

– Я тогда познакомлю Еву с остальными, – говорит Марис. Кладёт ладонь мне на поясницу.

Тёплая.Уверенная. Слишком правильная, чтобы не настораживать.

Он забирает у меня пальто – и мы уходим вглубь дома. Вглубь семьи. Вглубь праздника.

А я иду – как актриса, которой забыли выдать сценарий.

И репетировать уже поздно.

⋆｡˚☽˚｡⋆

В такой большой и приторно тёплой семье я ещё ни разу не встречала собственный день рождения. Это как попасть на рождественскую открытку… но внутри неё скрывается мина.

Нравится ли мне? Конечно. То есть… больше, чем не нравится. В глубине души я визжу от восторга, как крыса, случайно свалившаяся в банку с малиновым вареньем. А снаружи – королева Арктики. Улыбаюсь, как будто у меня под кожей лёд с привкусом лимона, табака и отложенной истерики.

За столом – кипит веселье, как вульгарное шампанское. Марис – мой личный красавец в броне из терпения – вырос в настоящей династии. Тут не семья, тут – клан. Полноценная каста с кровью, которая, наверное, светится в темноте. И я среди них – как тень на фарфоре.

Я ещё не со всеми успела поговорить, но Ария… Ария сразу меня удивила. Лёгкая, живая, как будто у неё нет этой внутренней стены, которую так долго строят все нормальные люди. Может, потому что она – любимица всех мужчин в этом зале. Неудивительно, если учесть, что у неё пять – ПЯТЬ! – дядей. Пять вариаций на тему «генетика творит чудеса». И куча братьев.

И вот я сижу. Среди этой пасторальной сцены, в роли несоответствующего элемента. Чёрное пятно на свадебной фотографии.

Что я хочу сказать?

Вселенная смеётся. Громко. Густо. И – надо признать – с отличным чувством юмора.

С Марисом я пришла сюда как будто в нормальный вечер – просто потусить. Но вот тебе и первая новость: Марис притащил меня в свою семью. Вторая: один из членов этой семьи – тот самый, сбой системы, ходячее «ошибка 404» по прозвищу Блонди. Третья: у него, у его сестры и у их отца и тёти сегодня день рождения.

А потом… потом Вселенная высыпает мне в лицо целый мешок сарказма. Особенно когда он зажимает меня в туалете, а потом ещё и напротив садится. Этот их семейный вирус в человеческом обличье.

Этот кучерявый с глазами цвета льда и пламя, в которых почему-то всё время горит ад. Он смотрит – и у меня перехватывает дыхание, как будто я сорвалась с крыши. Только падение бесконечное. То тону, то горю, то снова дышу им.

А теперь, барабанная дробь… У меня – тоже день рождение, если вы не забыли ещё.

И всё. Шах и мат. Это не просто «неловко». Это как оказаться на собственных похоронах, где все улыбаются. Я не знаю, из-за чего мне радоваться, а из-за чего – тихо паниковать.

Но, к счастью, я – королева. Королева драмы, иронии, и сарказма с привкусом шампанского.

Так что я встаю. Поднимаю бокал.

– Можно я скажу тост? – спрашиваю с самой обворожительной фальшивой невинностью.

– Конечно, милая, – говорит Лариса Аркадьевна. Женщина с лицом, которое хочется поцеловать и попросить прощения просто за то, что ты существуешь. Она добрая. Такая, знаете, обволакивающе тёплая, как шерстяной плед с запахом лаванды. Я её уже уважаю. Даже люблю. Наверное.

– Спасибо, – говорю я, обращаясь ко всем. С улыбкой, как у хорошей актрисы на вручении «Оскара». – Спасибо, что приняли меня в такой день. День, когда у вашей семьи день рождения. Удивительный день. Четверной праздник, четверной торт, четверная опасность.

Я поворачиваюсь к отцу семейства.

– Егор Максимович, поздравляю вас. Вы воспитали настоящую династию. Сильных, красивых, упрямых. Пусть ваше сердце не знает усталости, а дом всегда будет полон голосов, как сегодня.

Он кивает. Улыбается, а я делаю глоток. Не ради вкуса. Чтобы выровнять голос.

– Мел, с днём рождения. Желаю вам света, спокойствия и тех людей рядом, с кем всегда хочется быть собой. Пусть каждый день приносит радость – тихую, настоящую. За вас.