Не сдавайся до рассвета

Может, я всё придумала.

Может, я, как обычно, драматизирую.

Может, его взгляд ничего не значил.

А может… он просто выбрал ту, которая удобнее. У которой нет взрыва за глазами. У которой нет этих чертовых эмоций, как урагана на гормональной терапии.

Не знаю.

Но знаю одно: Я влипла.

Слишком глубоко, чтобы просто выключить голову.

Слишком поздно, чтобы остаться зрителем.

Марис дал мне час на сборы. Сказал, поедем «куда-то» отмечать мой день рождения. Мило, правда? Будто сюрприз – это отменная идея, когда у тебя на каждый чих детские триггеры.

И вот, знаете, что самое мерзкое? Я даже рада.

Рада, что согласилась. Что не стану сидеть в четырёх стенах, раздирая старые раны и перемалывая косточки дате, которую ненавижу всей своей выжженной душонкой.

День рождения. Ха.

Фейерверк травм, обёрнутый в бантик.

Мама, царство ей – хоть где-то – светлое, старалась сделать этот день волшебным. Снимала мир с петель, чтобы я почувствовала себя хотя бы немного живой.

Но, увы, её стараниям стабильно приходил конец вместе с ним.

Мой «отец».

Человек-сбой.

Непрошеный баг в системе.

И вот теперь, каждый раз, когда этот день приближается, где-то внутри меня включается сирена. Паника. Ломка.

Сегодня всё вроде под контролем, я даже не курила с самого утра. Даже не думала. И вот – как только мысль мелькнула, кости хрустнули от тоски по никотину.

Тянусь к тумбочке, достаю зажигалку, пачку сигарет. Руки действуют механически – тело помнит лучше головы.

Первая затяжка – как удар в грудь.

Приятный. Токсичный. Родной.

И тут – звонок в дверь.

Ирония с таймингом снова на высоте.

В зубах оставляю сигарету, встаю. Не заглядываю в глазок – потому что, конечно, зачем быть умной, когда можно быть героиней плохого ситкома?

Открываю.

И вот оно: презрение.

Холодное. Расчётливое. Отточенное.

Глаза хозяйки квартиры впиваются в меня, как будто я ей прямо сейчас расписалась кровью в контракте на грех.

– Ева, почему ты куришь в моей квартире? – говорит она так, будто поймала меня за руку на месте убийства котёнка.

Я выплевываю дым, усмехаюсь краешком губ. Сладкий яд язвительности уже наготове.

– Фактически это моя квартира. Пока я её оплачиваю. А вы тут зачем?

– Мимо проходила. Решила зайти.

О, ну конечно. Мимо проходила. Через три подъезда, через закрытый домофон и с ключом, который она «случайно» не сдала обратно.

На самом деле она устраивает облавы раз в месяц. Иногда чаще. А иногда, я почти уверена, приходит, когда меня нет.

Потому что я замечаю.

Мои вещи стоят не там.

Щётка не под тем углом.

Зеркало не так тронуто.

И, чёрт возьми, я как бы не параноик. Хотя, может, и да. Просто современный – с хорошей наблюдательностью и умением читать тревогу по пятнам на стёклах.

Она оглядывает квартиру, как ревизор – пространство, где всё не так.

Я стою посреди проёма с сигаретой, как последняя примета беспорядка, как шрам, который портит её идеальную картинку и просто хочу выдохнуть.

Выдохнуть всё это. Этот день. Этот взгляд. Это ощущение, будто мне опять семь лет и я пытаюсь не расплакаться, чтобы не испортить свой праздник.

Вместо этого – тлею.

На вдохе – дым.

На выдохе – сарказм.

Добро пожаловать в мой день рождения.

Она не просто вошла. Она вломилась – с царственной надменностью и полным отсутствием понятия о личных границах.

Толкнула меня плечом, как будто не я ей дверь открыла, а наоборот – препятствие устранила на пути великой дамы.

Я чуть не выронила сигарету.

– О, прошу, миледи, – пробормотала я, закатив глаза так, что почти увидела свой мозг с обратной стороны черепа.

Она прошествовала мимо – с тем видом, будто оценивает ущерб после бомбёжки. Сразу направилась к окну, как будто у неё по графику: проверка проветривания, чистоты подоконников и морального разложения жильцов.

– Не девчонка, а беда, – зашипела она, словно я не слышу. – Вечно бардак, сигареты, ни капли женственности…

Слово «женственность» она выговаривала так, будто оно из золота и исключительно для людей с двумя высшими образованиями и венком из розовых иллюзий.

Я, разумеется, пошла за ней. Прямо по пятам.

Шаг в шаг, как тень.

И начала театрально передразнивать. Только – молча.

Когда она фыркнула и сделала осуждающий жест рукой – я тоже фыркнула, только громче, и бросила в воздух псевдо-аристократичный взмах.

Когда она потрясла пальцем – я сделала то же самое, только с переломом в запястье и драмой королевы трагедий.

Когда она выругалась: «Развела тут грязищу, как на вокзале!» – я согнулась и с пафосом осмотрела ковёр, будто разыскиваю особо опасную пылинку.

– Может, тебе швабру подарить на день рождения, а? – выплюнула она, как плевок.

– А лучше сразу две. Одна тебе – чтоб вытирать слёзы разочарования, – прошептала я себе под нос и скорчила лицом гримасу вселенской скорби.

Она продолжала нести свою моральную лекцию, а я за ней – как клоун за строгой училкой. Вся её патетика распадалась, потому что за каждым словом – моя пантомима с кривляниями, с корявыми интонациями, с изображением «госпожи приличия» в приступе нервного тика.

Честно?

Это был мой перформанс.

Оскар бы я не взяла, но внутреннего кайфа – как от полного зала.

А она даже не обернулась. Или делала вид. Или не хотела признавать, что живёт с живым сарказмом под крышей.

Пусть. Я ей ещё придумаю пародию. С бровями, как у Брежнева, и акцентом «порядочной дамы из эпохи до глютена».

Пока она ходит с проверками – я тренируюсь. Потому что если жизнь – спектакль, то я главная актриса в жанре пассивной мести.

Хозяйка продолжала своё победное шествие по моей территории, как старый прокурор с манией величия. Она методично проверяла всё: книги на полке (слишком много психологии – подозрительно), чашки в раковине (не дом, а свинарник), и даже мои крема на туалетном столике (вдруг там спрятана мораль?). Я шла следом и изображала всё – от потрясённой домохозяйки до ведьмы с метлой.

– Вот здесь что? Пыль. В углу. Видишь? – ткнула пальцем, как в доказательство преступления.

– Нет, не вижу. Наверное, это иллюзия. Пыльная галлюцинация, – шепчу с серьёзным видом, кивая, будто мне срочно нужно это задокументировать.

Она проигнорировала. Или сделала вид. У неё это талант – игнорировать всё, что не укладывается в её внутреннюю энциклопедию «Как должна вести себя хорошая девочка».

Я, конечно, «хорошая девочка» в её представлении – это как сова, работающая бухгалтером: неестественно и тревожно.

Она резко обернулась, и я не успела остановить свою мимическую атаку – лицо у меня всё ещё было в гримасе страдающего клоуна. Наши взгляды встретились.

Молчание.

Её брови – вверх.

Моя усмешка – в сторону.

Она фыркнула и пошла к окну, как будто победила. В шахматах. Со мной.

Я уже собиралась «нечаянно» зацепить стакан, стоящий на краю стола. Такой себе театральный акт мести – мелкий, но символичный. Подчеркнуть: «не лезь в мой хаос, если не умеешь плавать в кофе с пеплом».

Рука потянулась. Пальцы на грани.

И тут – звук.

Звонок.

Резкий. Слишком громкий. Как будто реальность решила перезагрузиться.

Я замерла, стакан остался цел.

Хозяйка тоже замерла, будто почуяла неладное.

Я достала телефон.

Имя на экране: «Марис».

Сердце сжалось, как будто кто-то сжал его в ладони.

Ногти вонзились в экран. Не хватало только оркестра на заднем плане – как в триллере, где звонок всё меняет.

– Ты не ответишь? – язвительно поинтересовалась она, будто чувствует, что там на том конце – что-то важное.

– Нет, – сказала я. И ответила.

– Да?

Голос Мариса – бархатный, уверенный, как будто он только что вышел из рекламы часов, где всё всегда под контролем.

– Готова? Я уже освободился. Выезжаю за тобой через двадцать минут. И да, оденься по случаю. Ты сегодня королева.

Я залипла.

Королева.

Это слово как щёлкнуло что-то внутри.

– Хорошо. – ответила я тихо. Почти как чужой голос.

Положила трубку. И медленно повернулась к хозяйке.

Она ждала. Ужасно хотела вставить что-то язвительное, но опоздала. Момент ушёл.

– Вы закончили инспекцию, мадам? – спросила я с ленивой улыбкой. – У меня бал. Принц ждёт.

– Только не опозорься, – пробормотала она, вздохнула так, будто несёт крест моего существования, и ушла, громко закрыв дверь.

И я осталась одна.

На секунду.

Потом резко развернулась – и полетела по квартире.

Платье. Волосы. Макияж.

Всё – быстро, точно, как перед казнью или свиданием с роком.

Потому что сегодня – день рождения.

И я не просто его встречаю.

Я его переигрываю.

Глава 7

Мэт

Сегодняшняя тренировка выбила из меня все дерьмо, оставив только свинцовую тяжесть в мышцах и гул в голове. Сидор всё ещё пышет, как паровоз – я облажался, сломал фьюд, нарушил святое правило. Но его злость уже не та, что последние пару дней. Она почти потухла, как спичка в луже, когда ролики с нашими боями рванули в тренды. Просмотры взлетели, телефон Сидора раскалился от звонков – спонсоры, предложения, намёки на деньги.

Рестлинг внезапно заиграл новыми красками. А я? Я лежу, как выброшенный на берег кит, весь в адреналиновой дрожи. Не могу успокоиться. И дело даже не в тренировке.

Дело в ней.

Эта чертова девчонка с глазами, как фиалки в сумерках, въелась мне под кожу. Выковырять – только с мясом. Надо выкинуть её из головы. Надо. Но мозг – предатель – снова и снова прокручивает её улыбку, глаза, как ножом по нервам.

Я рычанием глушу мысли, швыряю книгу в стену. Тру лицо ладонями, но даже сквозь кожу слышу – за дверью шаги. Чьи-то голоса. Смешки. Они там рвутся вытащить меня, как неудачника из-под каната.

Смешно.

Но знаете, что я люблю в доме отца больше всего? Свою комнату. И семейные праздники.

Да-да, именно так. Сегодня пятое мая. День рождения у меня, у Мел, отца и у Арии. А значит, дом превратился в проходной двор. Я уверен, что с самого утра внизу несётся гул – крики, смех, звон бокалов. Вся наша бешеная родня съехалась: пять дядьёв по матери, их жёны, куча двоюродных братьев и сестёр. Особый привет – тётутшке Диане и крёстному Денису. Они без детей. Думаете не повезло? Да им повезло больше всех. Никаких спиногрызов, никакого дерьма – живут, как хотят. Согласны? Хотя заткнитесь. Мораль мне досталась и так.

Голоса сливаются в один назойливый гул.

Хочется врезать кулаком в стену. Но я просто переворачиваюсь на бок, стискиваю зубы. Живи и радуйся, чёрт возьми. Но кто-то уже открывает дверь.

– Мэт! Ты живой там? – голос Мел.

Придётся вылезать.

Мел входит без стука – как всегда. Вот откуда у меня эта привычка. С её лёгкой походкой, будто идёт по солнечному пляжу, а не через баррикады моей измотанной злостью комнаты. Не говоря ни слова, направляется прямо ко мне, садится на край кровати и начинает медленно, уверенно гладить меня по спине. Так, будто я всё ещё тот пацан, который верил, что рестлинг – это про фанфары, свет рампы и славу. А не про кровь, пот и тошнотворный вкус меди во рту.

– Милый, я знаю, ты не спишь, – говорит она мягко, почти шёпотом, но в этом голосе всё: тепло, терпение, и то раздражающе-непробиваемое «я всё про тебя знаю».

Я выдыхаю, медленно, глубоко. Переворачиваюсь на спину и смотрю на неё.

Чёрт. С годами она не утратила ни грамма своей притягательности. Кто бы что ни говорил – возраст ей только к лицу. У Мел – светлая кожа, волосы цвета тополиного пуха и глаза, в которых застывает голубой лёд. Мы похожи. Настолько, что в детстве люди принимали её за нашу мать. И я не поправлял. Мне даже нравилось. Пусть. Хоть немного – почувствовать, каково это: просто быть ребёнком, у которого есть мама.

Но Мел – не мама. Она близнец отца. Та же кровь, тот же упрямый подбородок, та же дикость в характере – просто в более мягкой упаковке.

Женщины в моей жизни были. Есть. Бабушки, тётушки, какие угодно «мамозаменители». Только ни одна из них не смогла заполнить ту пустую ячейку, где должна была быть она. Настоящая. Материнская любовь – как запах детства: если не было, то не восстановишь, как ни старайся.

Мел смотрит на меня, не отводя взгляда. Её ладонь всё ещё лежит на мне. И я вдруг ловлю себя на том, что не хочу, чтобы она убирала руку.

– Все внизу, ждут тебя, как короля с поля боя, – усмехается она. – Хочешь, прикрою тебя? Скажу, что ты ушёл в горы в поисках смысла жизни?

Я улыбаюсь краешком рта. В первый раз за день. Может, даже за неделю.

– Скажи, что я умер. Им понравится.

Она смеётся тихо и склоняется ближе:

– Если ты умер – то очень красиво. Но я всё же советую спуститься. Ты же не пропустишь увидеть кого привел к нам Марис?

Мел поднимается, проводит пальцами по моей щеке и уходит, оставляя за собой шлейф парфюма и недосказанности.

А я лежу. И в груди снова начинается эта знакомая дрожь.

Минуты тянутся, как жвачка на подошве, прежде чем я заставляю себя встать. Всё тело ломит, будто меня переехал поезд и сдал назад. Скидываю футболку, волочусь в душ, промываю голову холодной водой, будто пытаюсь смыть не только пот, но и мысли. Нащупываю полотенце, вытираюсь наспех – как попало, как всегда. Натягиваю первую рубашку с вешалки – та, что помялась и обиделась. Пуговицы не сходятся на груди – да и плевать. Главное, чтобы никто не подумал, что мне не плевать.

На лестнице – привычный гул. Дом живёт, как раненый зверь: хрипит, дышит жарко, но не ложится на бок. Здесь всё трещит от жизни – запах еды, дорогого алкоголя, духов и чужих тел, сцепившихся в обнимках и разговорах.

Меня это не раздражает.

Это мой хаос.

Моя арена.

Моё детство – и, черт возьми, я его люблю.

Давайте я покажу вам этот чёртов хаус.

– Привет, Мэт!

– Привет, Мэт!

– Привет, – выдыхаю, едва успевая увернуться.

Мимо меня пролетает Ник – по-нашему Никита. Десять лет, энергия атомного взрыва. Старший сын тёти Стеллы и дяди Тимура. Если б детский рестлинг вручал пояса, этот сорванец давно бы пристегнул к талии радугу и глобус. Чемпион мира в категории «до сорока килограмм».

Второй снаряд – Артур. Девять лет. Тихий, но смертоносный, как болевой в захвате. Внебрачный сын дяди Славы и моей крёстной Вики. Она была… ангелом-хранителем этого ада. Лучшая подруга матери. Сильная женщина. Не из тех, что приковывают мужчину к себе ребёнком, как кандалами. Отказала дяде Славе, когда тот предложил руку. Сказала: «Любовь не из-под палки рождается». Я её обожаю. Она дарит нам не подарки, а глотки нормальности. Свою любовь, как щит, перед этой нашей сумасшедшей жизнью.

Она работает на Дениса. Тот самый Денис, у которого от отца осталась шоколадная фабрика. Да-да, почти как в сказке, только без умпа-лумпа и с постоянным запахом жженого какао.

Мы с Арией там зависали часами. Ей было плевать на сладость, а я… а я глотал эту сладость, как кислород. Прятал её в щеках, как хомяк. Пытался заглушить ею постоянный привкус железа во рту – вкус ринга, вкус борьбы.

Вика сейчас там главный бухгалтер и директор. Денис моей крёстной не просто доверяет – он ей вверил свой семейный алтарь. И она справляется. Справилась бы и с этим безумием. Но это уже моя работа.

Моя арена. Мои правила. Мой бой.

На кухне – как обычно, базар: отец бросает мне через плечо почти добродушное «ну наконец-то ты спустился». Он тут, в своём стихии – спорит с дядей Олегом о политике, как будто от этого что-то изменится. Я наливаю воду, пью жадно, как будто глотаю кислород.

Ко мне подходит Нюся – лёгкая, как дым. Целует в щеку, мягко, с каким-то своим спокойствием, будто всё это не хаос, а ритуал. Она – дочь Миланы и Лёши, который уже засел у островка, а рядом крёстный, обнимая Диану, размахивает руками и орёт что-то Тимуру, словно на ринге, а не на кухне.

В гостиной – девичий клан: Мел, Милана и Маша. Шампанское, смех, блеск бокалов, шелест платьев. Все они нависли над Стеллой, гладят её живот, а она пыхтит, закатывает глаза и выдыхает, как будто рожает не ребёнка, а терпение. Ловит мой взгляд, подмигивает – и я отвечаю ей фирменной улыбкой. Да, той самой, от которой даже прожжённые циники морщатся, будто получили прямой в солнечное.

У входа две легенды – бабушки: Лариса Аркадьевна и Амалия Эдуардовна. Стоят, спорят, как два вечных судьи с разными сценариями мира. Я знаю этот дуэт с детства – каждая встреча у них как ремейк старой войны. Наверняка ждут Дядю Славу и Геру – брата Мариса.

Кстати, о нём. Любопытно, кого он сегодня привёл.

И вот тут… я замираю.

Потому что вижу её.

Она стоит у окна, спиной ко мне. Тонкая, почти прозрачная в этом свете. На ней лёгкое белое платье, волосы – цвета перламутрового инея – свободно лежат на плечах. Она смеётся, и даже сквозь гомон толпы этот звук прорезает воздух, как вспышка – короткая, звонкая. Время будто спотыкается, делая паузу.

Фиалковоглазая.

Сердце, предатель, замирает на долю секунды. Ненавижу это. Ненавижу ту дрожь, что ползёт под кожей. Но ещё сильнее – ненавижу видеть, как Марис держит её за талию. Они что-то обсуждают с Арией, и, кажется, эта чертовка ей по душе. Ария смеётся – искренне, легко. Почему она так не может с моими девушками? Лару, например, терпеть не может. А тут – расплывается в улыбках.

Меня скручивает изнутри.

И тут она оборачивается.

Видит меня.

И – чёрт возьми – не улыбается. Просто смотрит. Так, будто поняла, куда попала. В чей дом. В чью игру.

Привет, куколка. Шахматная доска накрыта.

А потом – улыбка. Медленная, кривая, с намёком на превосходство.

Как будто всё уже решено.

Как будто она – хозяйка поля.

В этой улыбке всё сразу: узнавание, насмешка, вызов. Та самая. Та, из-за которой у меня в голове выключается звук, а в руках зуд – схватить или разрушить, неважно что первым.

И я понимаю: всё только начинается.

Она наклоняется к Арии, что-то спрашивает – тихо, почти на ушко. Ария кивает и небрежно машет в сторону коридора, где уборная. Фиалковоглазая благодарно улыбается и ускальзывает, будто сквозь шум и людей – легко, как тень. Её платье вздрагивает за ней, как занавес перед сценой.

И, конечно, я иду следом. Как последний идиот.

Как полный, законченный кретин, который точно знает, что ничего хорошего там не будет – но уже не может остановиться.

Я захлопываю за нами дверь и тут же прижимаю её к себе – резко, будто иначе развалюсь. Её спина упирается в стену, мои руки – на её талии, дыхание срывается. Она чуть вздрагивает, выдыхает резко, почти со свистом. Грудь под лёгкой тканью поднимается часто, плечи голые, тёплые, дрожат от неожиданности – или от близости. И выглядят, чёрт возьми, так, что у меня в голове рвёт последний тормоз.

С ума схожу. Совсем.

– Блонди, – говорит она неожиданно спокойно. Словно это обычный день. Как будто я не сорвался с цепи.

– Ты чего здесь забыла, Луна́? – вырывается у меня хрипло. Горло сжато, голос будто сожжён изнутри.

Она смотрит на меня внимательно, словно ищет, где у меня сломано. Потом отвечает просто:

– Марис позвал. Сказал: «Будет весело». Вот и пришла.

Я криво усмехаюсь. Воздух между нами натянут, как провод под током. Стоит ей двинуться – и всё взорвётся.

– Может, перестанешь маячить передо мной? – она говорит почти шёпотом, но в голосе – сталь.

А я не двигаюсь. Остаюсь стоять. Одна рука сжимает её осиную талию, чувствуя, как напряжены мышцы под кожей. Пальцы дрожат. Адреналин хлещет по венам. Эта девчонка – как буря под кожей. И я снова в эпицентре.

– Может, ты перестанешь исчезать и вваливаться обратно, как будто всё по расписанию?

– Может, перестанешь преследовать меня до чёртовой уборной, а потом зажимать меня вот так?

– Думала обо мне? – спрашиваю, наклоняясь чуть ближе.

Она морщит нос. Почти игриво. Почти.

– Блонди, ты же не из тех, кто верит в хэппи-энды.

– Нет. Но в поцелуи на прощание – иногда.

Глаза её поднимаются на меня – глубокие, тёмные, с фиалково-синим отблеском. Половина лица в тени, остальное – опасно близко.

– Поцелуи, – повторяет она, будто пробует слово на вкус. – Вот к чему ты ведёшь?

Я двигаюсь вперёд – едва заметно, но достаточно, чтобы почувствовать, как натягивается между нами невидимая, тугая нить.

– А ты разве не хочешь?

Она медленно поднимает голову, её губы – почти у моих. Горячее дыхание между нами становится общим.

– Ты правда не понимаешь? Мы – как бензин и спичка. Ярко, красиво… но потом горит всё к чертям.

– Может, мне просто холодно, – шепчу я, едва касаясь её дыхания.

Она молчит. Глядит на мои губы. Её пальцы вдруг хватают меня за ворот рубашки, резким движением подтягивая ближе – и в следующую секунду она обрушивается на меня с поцелуем, как шторм.

Это не нежность. Это война.

Наши губы сталкиваются с яростью двух голодных хищников, сцепившихся за выживание. Она прижимается ко мне всем телом, грудь упирается в грудь, жар проникает сквозь ткань, будто её вовсе нет. Я сжимаю её талию, втягиваю к себе, и её стон – срывает мне голову напрочь.

Подхватываю её под бёдра и, не отрываясь от губ, сажаю на край умывальника. Её пальцы впиваются мне в спину, в волосы, я жадно целую шею, кожу под ухом, горячий изгиб ключицы. Лямка платья сдвигается, открывая плечо полностью – целую, глотаю, будто без этого задохнусь. Вкус – как грех, как зависимость.

И тут – стук в дверь.

Мы замерли, дыхание рваное, губы всё ещё едва касаются.

– Эй… всё нормально? – голос Мариса, приглушённый, сдержанный, но отчётливый.

Я упираюсь лбом ей в лоб. Она прячет улыбку, кусая губу.

– Идеально, – бросает она в ответ, с трудом сдерживая дыхание. – Как ты и обещал.

Снаружи – тишина. Потом удаляющиеся шаги.

Она смотрит на меня – глаза сияют.

– Кажется, нам не дали сгореть до конца.

Я усмехаюсь, не отпуская её.

– Ничего. Я – пепел не оставляю.

Её дыхание всё ещё сбивается о мою кожу, мы замерли в этом жарком, безумном контакте – и вдруг она толкает меня, отстраняется. Резко. Как будто я обжёг её.

Она спрыгивает с умывальника, поправляет платье, быстро, почти яростно. Руки дрожат, но голос – ровный. Холодный.

– Прекрати, – говорит она, не глядя.

Я дышу. Тяжело. Будто что-то внутри оборвалось.

– Что?..

Она поднимает на меня глаза – те самые, фиалковые, только теперь без мягкости. Острые, как лёд под ногами.