Не сдавайся до рассвета

– Ария… ты настоящая находка. И если бы у нас был другой мир, я бы в нём с тобой сдружилась навсегда. Но в этом мире – ты его сестра. А это делает тебя проблемой. Очаровательной – но всё же.

Лёгкий смех за столом. Все ещё думают, что это просто остроумие.

Я поворачиваюсь к нему.

Он – напротив.

Блонди.

Смотрит на меня как на сигарету после месяца воздержания.

Я держу бокал на уровне глаз. Почти как оружие.

– А теперь… ты. – в комнате слегка замирает воздух.

Я поднимаю бокал чуть выше и смотрю на него. Долго.

Так, будто сканирую.

– Знаешь, я много думала, чтобы тебе пожелать. Всё-таки у тебя – день рождения. Это ведь важно.

Делаю вдох. Улыбаюсь. Мягко. Почти нежно.

– Хочу пожелать тебе… ясности. Чтобы ты наконец понял, чего хочешь. Чтобы ты не путал страсть с близостью, гнев с любовью, а вызов – с привязанностью.

Глотаю шампанское. Смотрю ему прямо в глаза.

– С днём рождения, Блонди. Ты – как искра в бензобаке: красиво, но слишком разрушительно.

Тишина. Как будто я выстрелила, кто-то кашляет, кто-то не дышит, кто-то… улыбается – он.

– Как ты его назвала? – вдруг звучит голос. Это Егор Максимович. Его лицо чуть побледнело. Линия рта жёсткая. Он не смотрит на меня – смотрит сквозь меня.

Я моргаю.

– Простите, я… я что-то сказала не так?

Прежде чем он успевает ответить, включается Мел.

– Всё хорошо, милая. Правда. Всё замечательно.

Но я чувствую, как за столом что-то сдвинулось. Как будто я нажала не ту кнопку.

– Я тоже хочу сказать тост, – резко вставляет Марис. Его голос разрезает атмосферу, как нож. Все оборачиваются.

– Сегодня, кроме этих четырёх именинников, у нас есть ещё один человек, который родился в этот день. И оказался с нами. Ева. – он смотрит на меня, и глаза у него искренние, как утреннее солнце.

– С днём рождения, Ева. Добро пожаловать в наш хаос. Похоже, ты – одна из нас.

Они хлопают. Кричат. Кто-то даже встаёт, чтобы чокнуться со мной – коротко, сухо, но достаточно, чтобы заглушить вкус слов на языке.

И он. Блонди. Нет, Кучерявый индюк. Сидит чуть, напротив. Не говорит. Но я чувствую его взгляд. Он режет по спине, как скальпель. Я знаю, что он помнит. Каждое слово. Каждый вдох. И особенно – тот поцелуй. Жадный, отчаянный, невозможный. Такой, который нельзя было допустить. Но мы допустили. Я допустила. Потому что мы не можем иначе.

Я поворачиваюсь. Медленно. И наши взгляды сталкиваются, как две машины на встречке. Без тормозов, без вариантов. Он пьёт молча, будто это единственный способ не сорваться. А я? Я улыбаюсь. Чуть. Ровно настолько, чтобы сойти за «всё нормально». И отворачиваюсь первой.

Потому что, если снова взгляну – сорвусь.

А если сорвусь – сгорим оба.

Мэт

Звонок в дверь. Минута – и в проходе Айк с Ларой.

И тут у меня всё внутри делает «Винтовой удар». По печени.

Какого хрена она тут забыла? Если это выходка от Айка – то я позже вышибу ему мозги табуретом.

Она проходит к столу, идёт как будто снимается в рекламе духов, – замедленный кадр, бедра, улыбка, игра на публику. Потом – шлёп – вешает поцелуй мне прямо в губы. На всю мою семью.

Я отстраняюсь. Не резко, но однозначно.

Сколько раз я говорил – не делай так?

Видимо, сколько ни говори – пустота. Глупая девчонка.

Дальше всё как в замедленной съёмке.

Она поздравляет отца и Мел. Отдаёт долг вежливости Арии. Та закатывает глаза – красиво, театрально, с прицельным презрением. А потом взгляд Лары соскальзывает на неё.

На Еву.

Вот теперь мне интересно.

Потому что Ева смотрит на Лару так, как смотрят на женщину, которая тебе не нравится, но на которую ты хочешь быть не похожа. Ни капли. И при этом хочешь быть лучше.

Ревность?

От неё?

От этого внутри щёлкает. Механизм срабатывает. Я ловлю кайф от того, как она на неё смотрит.

Честно? Меня это заводит.

Потому что… чёрт, это ревность.

И это значит – я не просто в её мыслях. Я там живу.

Гляжу на неё – и весь мир стирается.

Хочу её. Хочу так, что дыхание срывается.

Хочу утащить, прижать, сорвать с неё этот холодный фасад.

Слушать, как она дышит. Как шепчет. Как говорит моё имя не губами, а телом.

Хочу запустить руки в её волосы, поднять на руки, прижать к стене. Не целовать – жрать. Словно я неделю не ел.

Смотрю – и вижу, как Марис кладёт свою лапу на её стул, пальцы – на плечо.

Ты, блядь, серьёзно?

Мир дергается.

Как ринг перед ударом гонга.

Я поворачиваюсь к Ларе, кладу руку на её стул. Тяну к себе. Показываю всем – да, это моя. Типа.

Глаза – на Еве.

А она?

Улыбается. Как ведьма. И кидает свою руку на бедро Мариса.

Чёрт.

Он смотрит на неё, как мартовский кот.

Она улыбается ему – так, как я хотел, чтобы улыбалась мне.

Нет, куколка. Играем – так до конца.

Челюсть сжата. Зубы скрипят, как канаты на сломанных турниках. Марис всё ещё держит её за плечо, и этот его взгляд – будто он уже выиграл. Как будто Ева его.

Но она смотрит на меня. Прямо. Остро. Живо.

Играет.

Хорошо.

Я умею играть.

– Ты сегодня потрясающе выглядишь, Лара, – шепчу ей в самое ухо. Не потому что чувствую, а потому что надо. Громко, с нужной интонацией. Чтобы Ева услышала. Чтобы каждое слово прошло сквозь неё. – Просто сносишь крышу.

Она вдруг на секунду замирает, когда я шепчу комплимент – и смотрит, как будто просит: «Ты правда так думаешь? Или опять играешь?»

Я вижу, как у Евы дергается уголок губ – едва заметно. Не улыбка. Выстрел.

И тут она делает это – медленно, как в замедленной съёмке, берёт вилку, разрезает кусок яблочного пирога и, глядя прямо мне в глаза, протягивает его Марису.

– Попробуй, – говорит мягко.

Слишком мягко. Это не забота. Это вызов.

Он послушно открывает рот, принимает. И улыбается, как придурок.

Мой кулак сам просится в бой, но я держу себя.

Внутри пульс бьёт по вискам.

Лара всё ещё таращит глазки, что-то болтает, но для меня она – фон. Шум. Туман.

А Ева – как фокус. Как центральный спотлайт на ринге.

И она это знает.

– Ты всегда так щедра на угощения? – спрашиваю её. Голос – чуть ниже обычного, как перед приёмом, когда захватываешь и душишь. – Или только если мужчина достоин?

Она не моргает. Не боится. И отвечает:

– Только если умеет удержать вкус.

Марис смеётся, не понимая. Он, как всегда, не чувствует подводных течений. А они под нами – как кровь под кожей.

Я наклоняюсь ближе к Ларе. Провожу пальцем вдоль её шеи. Смотрю, как Ева сжимает бокал, как будто стекло можно сломать одним усилием воли.

А потом она делает ход, который выбивает воздух.

Она наклоняется к уху Мариса и что-то ему шепчет.

Он кивает.

Слишком быстро.

Слишком покорно.

– Мы, пожалуй, поедем. С Евой.

Щелчок.

Как выстрел в голову.

Без предупреждения.

Без последней реплики.

Что за…?

Вот так? Просто взять и выйти из игры? Без финала, без удара гонга?

Трусиха.

Или слишком умна, чтобы играть со мной по моим правилам.

Ева поднимается. Говорит спокойно, почти по-деловому:

– Спасибо, что впустили в свой дом. Это был тёплый вечер. По-настоящему. Мне было важно это почувствовать.

Весь женсовет за столом тут же включается в режим «птичий рынок» – щебечут в ответ, кивают, улыбаются.

Даже брат Мариса – тот, что на пару лет младше меня, почти копия, только меньше в плечах – лепит своё:

– Ева, ты стала глотком красоты за этим столом. Настоящий свежий воздух.

Я толкаю его локтем. Он визгливо шикнул и отодвинулся.

Только не сегодня, братец.

– Я, между прочим, тоже тут присутствую. – встревает Лара, закатывая глаза.

– Ну да-ну да… как же без тебя. – цедит Ария, с ядом, тихо, но метко.

Интересно, что Лара ей сделала? Почему моя сестра с такой холодной ненавистью встречает любую её попытку быть частью «семьи»?

Может, просто чувствует фальшь.

Ария всегда чувствовала фальшь.

– Давайте провожать ребят, – говорит бабушка, поднимаясь.

– Не нужно, правда. – Ева сразу же мягко, но твёрдо отсекает. – Сидите, отдыхайте.

А Ария уже встала.

– Я провожу. – И уходит вслед за ними, без лишних слов.

А я остаюсь.

С Ларой, с остывшим чаем, с ложной улыбкой на лице.

С привкусом проигрыша, хотя партия ещё не окончена.

Сижу пару минут. Всё внутри скручено, как стальной трос перед разрывом. Ноги уже готовы рвануть, но я замираю.

Жду. Не могу. Не хочу.

Чёрт, не получается просто отпустить. Да, считайте меня идиотом. Полным. Но эта девчонка врезалась мне в голову, как финишер в самое сердце, и теперь там живёт. Без аренды.

И тут замечаю – на спинке её стула висит шарф. Лёгкий, почти невесомый. Светлый, как её смех, с тонкой нитью аромата – той самой сладкой пряности, от которой у меня едет крыша.

Оставила? Забыла?

Неважно. Это повод. Достаточный.

Я поднимаюсь. Молча. Беру шарф.

Перевожу взгляд на Айка – он уже жмёт плечами, ухмыляется с набитым ртом. Просёк. Понимает: никакая Лара мне не упала, только она – эта сумасшедшая блондинка с глазами бешеной фиалки.

Я чищу нос средним пальцем – лёгкий жест, но он значит ровно то, что должен. «Иди к чёрту, братан».

Айк давится смехом, чуть не выплёвывает еду прямо на пол.

Почему он такой придурок?

Вселенная, ну неужели нельзя было подкинуть мне нормального друга?

Да и хрен с ним. Пусть ржёт. Пусть думает, что хочет.

Я иду. Не за шарфом. За ней.

Я замечаю, как она идёт по дорожке рядом с Арией, болтая о чём-то своём. И это – до безумия красиво. Мне нравится, что моя сестра её приняла. Нравится, как они смеются – так, будто в этом проклятом мире всё может быть настоящим. Пусть даже лишь на мгновение.

Ария уходит, когда Марис выкатывает свою тачку из гаража. Я юркаю в кусты – рефлексы рестлера, привычка прятаться. Не время светиться. Она проходит мимо, и я возвращаюсь к калитке.

И снова вижу Еву. Лёгкая, словно жизнь для неё – танец. Прячет телефон в сумку, улыбается – искренне, по-настоящему. Подходит к Марису с этой своей… теплотой. Прыгает к нему на руки, будто возвращается домой. А он подхватывает её, закруживает, словно выиграл главный бой. Потом целует. С паузой. С нажимом. Как будто она принадлежит ему.

Нет. Хватит.

Я видел, как она улыбается мне. Я чувствовал вкус её дыхания. Эти губы – мои, чёрт побери. Или должны быть. Я не готов это смотреть. Я не должен это видеть. Я разворачиваюсь. Иду обратно. Молчаливый, с лицом, как гранит перед бурей.

Но едва поднимаюсь на крыльцо – вижу Арию. Сидит на старой качалке, что отец когда-то построил специально для неё. Тут – запах жасмина и сирени, тень от деревьев, будто кусок покоя среди войны. Она часто тут пряталась в детстве. Маленькая. Ранимая. А теперь сидит – взрослая, сильная. И смотрит на меня. Как будто знает. Всё знает.

Молчит секунду, а потом – полуулыбка.

– Кажется, кто-то оставил якорь. – кивает на шарф в моей руке.

Я не отвечаю. Просто сжимаю ткань чуть крепче.

– Тебе нравится Ева? – спрашивает Ария, и голос у неё слишком спокойный, чтобы быть случайным.

– Кто? – отзываюсь с автоматическим уклонением. Простой финт, чтобы выиграть секунду.

– Не корчи из себя идиота. Ты прекрасно понял, о ком я. – Она фыркает, как обычно, когда я начинаю увиливать.

Сажусь рядом. Качели едва скрипят подо мной. Ария, как всегда, сидит по-турецки – ноги не касаются земли, но ей и не нужно. Маленькая, хрупкая, будто из стекла, но внутри – сталь. Она умеет видеть насквозь.

Я запускаю движение качелей. Вдох. Выдох.

– Арюфета, я не знаю… Но она будто пробила броню. Зацепила. По-настоящему.

– Думаю, ты ей тоже не безразличен. – Она говорит это просто. Без драмы. Будто констатирует факт.

– Сомневаюсь. Она сейчас с Марисом. – Слова даются тяжело. Будто каждый слог – по рёбрам.

– Ну, он определённо в неё втюрился. Не просто же так приволок её сегодня сюда. Его тоже можно понять – если б я была парнем, тоже бы не устояла. Эти глаза, ярко-синие, как после шторма. Эта кожа – ровная, чистая, будто светится. Волосы – длинные, светлые, как утренний воздух, и чёрт возьми, они будто требуют, чтобы их коснулись. Родинка – как авторская подпись. И духи… она пахнет не просто сладко – она пахнет намерением.

Я на неё смотрю. Молча.

– Но знаешь, – добавляет Ария, – меня зацепил даже не её внешний блеск. А то, как она держит себя. Внутри. У неё есть стержень. Она знает, чего хочет. И ради чего идёт вперёд. Она настоящая.

– Вау. – улыбаюсь краем губ. – Ты никогда так не говорила ни об одной девчонке. Ни одной. Значит, она действительно тебя зацепила.

– Она задела каждого из нас, – Ария смотрит куда-то вглубь сада. – Меня. Мариса. Тебя. Всех, кто сегодня оказался рядом с ней. В этом есть что-то особенное.

Я обнимаю сестру за плечи, она склоняется ко мне, и я целую её в макушку. И вдруг понимаю: это уже не каприз и не игра. Это похоже на сражение, где на кону – не титул, а нечто куда большее.

Глава 9

Ева

Мы выходим из дома, и у меня внутри дрожит что-то неуловимое, как струна в натянутом нерве. Подтрясывает – мерзко, предательски. Но снаружи я – ледяной монолит, равнодушный, как скала на кладбище чужих надежд.

– Я пойду за машиной, – произносит Марис.

– Хорошо. Мы будем за воротами.

Голос мой ровный, спокойный, будто я не собираюсь участвовать в собственном апокалипсисе. Вместе с Арией мы идём по садовой дорожке – вымощенной, как будто по ней ежедневно проезжает кортеж богини. Слишком ухожено, слишком зелено, слишком будто из рекламы элитной тоски.

– У вас красивая территория. Столько зелени. Прямо как в раю для скучающих миллионеров, – замечаю, скорее чтобы что-то сказать, чем из желания поддержать беседу.

– Да, бабуля с садовником, мне кажется, перестарались. У неё вообще всё через край: слишком красиво, слишком дорого, слишком идеально. Меня от этой идеальности подташнивает, если честно, – фыркает Ария, как будто всё это может сгореть, и она даже не вздрогнет.

– Вовсе нет. Здесь шикарно. – Я вдыхаю жасмин. Слишком сладкий, почти как ложь. Глубоко, до рези в ноздрях. Хочу запомнить этот момент: аромат, тишину, себя в этот момент.

Мы выходим за ворота. Я тут же вытаскиваю телефон. Руки действуют сами – под пальцами экран, знакомый как старая сигаретная зависимость. Проверяю. Ничего. Кастинг. Списка всё ещё нет. Тишина – громче крика.

– Что у тебя с Марисом? – кидает Ария. Голос у неё – как выстрел в упор, без предупреждения.

– Ничего. Исключительно деловые отношения, – говорю с привычной лёгкостью. Как будто и правда верю в эту сказку.

– Да брось. Ты же не такая наивная.

– Боже. – Я запрокидываю голову к небу, словно там есть ответы. Ария смеётся, и я тоже – нервно, истерично, как человек, у которого только что под ногами щёлкнула мина. – Я до последнего надеюсь, что это не так.

– Ну, надейся, – пожимает плечами. В её голосе больше понимания, чем у всех моих «друзей» за последние годы.

И мы смеёмся. Честно, до хрипоты, до слёз. Мне с ней легко, почти забываю, кто я. Почти.

– А с Мэтом что?

– С кем?

– Ты поняла. Он тебе нравится?

Я захлёбываюсь смехом. Как идиотка. Как психопатка после долгой терапии, только что вышедшая из-под наблюдения.

– Что? Нет. Пф. Конечно нет. С ума сошла? Нашла, о чём спрашивать.

– Ладно. Сделаю вид, что поверила.

– Да иди ты, – говорю с полуулыбкой, и слегка толкаю её. Мы смеёмся, снова. Эта лёгкость – иллюзия, но такая сладкая, что почти жаль разрушать.

– И правда, иди. На улице прохладно, а ты вышла совсем налегке. – Я смотрю на неё. Черты лица – выточенные, как в античном барельефе. Глаза – его. Как я сразу не догадалась?

Всё становится резким. Прозрачным. Почти зловещим.

– Ладно. Не теряйся. Была рада познакомиться, – говорит она, и обнимает меня легко, почти по-настоящему. Почти – это уже много.

– Я тоже, – выдыхаю. Но внутри – тишина. Ледяная. Неуютная. Как перед бурей.

Ария исчезает за воротами, как раз в тот момент, когда подъезжает машина Мариса. Слишком вовремя. Слишком по сценарию.

Я обновляю страницу. Список. Где, чёрт возьми, список?

Пальцы дрожат, сердце колотится, как будто кто-то запер в грудной клетке птицу, и она бьётся, бьётся, хочет вырваться – или хотя бы умереть. Фамилия. Моя. Она. Там. Меня. Взяли.

Меня. Взяли. Меня, чёрт побери, взяли!

– Куколка, поехали? – голос Мариса вырывает меня из состояния эйфории, как хлёсткий пощёчина. Назад в реальность.

Я поднимаю глаза. Улыбаюсь. Так, будто искренне рада видеть именно его, будто это он – причина того, что меня сейчас разрывает изнутри. Театр абсурда.

– Меня взяли! – Я подпрыгиваю, влетаю в его объятия. Позволяю ему кружить меня, как будто мы в чёртовом фильме о первой любви, а не в моём кошмаре с элементами фарса.

– Я же говорил, куколка, – шепчет он мне на ухо. Губы – уже слишком близко. Пахнет чем-то дорогим, терпким. Мужским. Искусственным.

А потом он целует меня. Не спрашивает. Не даёт выбора. Просто берёт. Губы – твёрдые, настойчивые, будто этот поцелуй должен ему что-то доказать.

Что он – альфа. Что он победил. Что я – его.

Мне – мерзко. Моей коже – невыносимо, она хочет сбежать. Душа выворачивается, как карман – швы наружу, всё грязное – наружу.

Нет. Нет. Нет. Не так. Не с ним. Не сейчас.

Я вырываюсь. Резко. Без извинений. Он отходит на шаг. Дышит тяжело, как будто только что вытащил меня из огня, хотя это он и был этим огнём.

– Марис…

– Прости. Я просто… поддался порыву.

Порыву? Он что, съел арахисовое масло в три ночи и теперь мучается совестью? Это – не порыв. Это тупая самоуверенность. И желание чувствовать себя нужным.

Он молча открывает дверь. Я молча сажусь. Мы – молчим. Мы – чужие. И это молчание между нами можно разрезать ножом, или лучше – удавкой. В машине – так тихо, что слышно, как снаружи умирает день. И мы едем. В этой могильной тишине, где даже собственные мысли звучат слишком громко.

Я – статуя. Он – водитель.

Между нами – гильотина.

Я держу руки на коленях. Аккуратно. Идеально.

Как будто сдаю экзамен на невозмутимость.

Внутри – каша из ненависти, тошноты и «что за чёрт это было!».

– Ты ведь рада? – он всё-таки решается заговорить. Мягко. Почти нежно.

Я смотрю на него. Полпрофиля. Чисто, ровно, безупречно. Как у тех, кто никогда не чувствует по-настоящему.

– Конечно, – отвечаю. Голос – механика. Моя личная маска «улыбайся и маши».

Он кивает, довольный, как пёс, который принёс палку.

Поворачивает налево. Радио щебечет про любовь. Конечно.

Картинка за окном такая красивая, что хочется вышибить стекло кулаком.

Просто чтобы реальность треснула.

– Можем это отпраздновать, – предлагает он.

– Уже поздно, – сухо отвечаю.

Внутри – не фейерверк, а взрывная волна.

Меня трясёт, но я не даю ни шанса этому выбраться наружу.

– Тогда… в следующий раз, – говорит он, будто я только что отказалась от мороженого.

Я снова отворачиваюсь к окну.

И вдруг вспоминаю – шарф.

Открываю телефон. Пишу Арии.

Ева, [05.05 22:45]

Я нашла повод снова увидеться. Забыла у вас шарф. Рада буду его вернуть.

Ария, [05.05 22:46]

Кидай адрес, я привезу прямо сейчас.

Ева, [05.05 22:46]

Не хочу беспокоить. Завтра можно?

Ария, [05.05 22:47]

Брось. Мне не сложно. Жду адрес.

Я кидаю адрес. Добавляю:

Ева, [05.05 22:48]

И захвати бутылку вина. Есть новость, которую стоит отметить.

Выключаю телефон. Выключаю чувства.

И жду, когда эта машина, этот человек, этот день – наконец, отпустят меня.

⋆｡˚☽˚｡⋆

Ключ щёлкает в замке, как последняя капля терпения. Я вваливаюсь в квартиру, как корабль, оторванный от якоря. Ноги гудят, душа ноет, лицо застывает в маске «всё под контролем». Конечно. Под контролем. Как ядерный реактор под тонким стеклом.

Быстро – душ. Горячая вода, как пытка. Каждая капля – будто обжигает память.Смываю день. Людей. Мариса. Его поцелуй. Его руки. Его «куколка».

Выжата. Высушена. Выброшена.

Натягиваю свою пижаму. Детская. Абсурдная. Шорты и майка с Лягушоноком Кермит. Моё личное «идите все к чёрту, я – дома».

Уваливаюсь на диван. Плед. Колени к груди. Тишина. И вдруг – звонок в дверь.

– Ария, ты вовремя, – говорю вслух и вскакиваю. Вот она, моя отдушина на сегодня. И почему я так рада видеть именно её? Знаете? Нет? Вот и я не знаю. Нормальные люди приносят вино. Разговоры. Воздух. Как она.

Открываю дверь – и на пороге не Ария. Совсем не она. Вот же…

– Какого чёрта ты тут делаешь? – срываюсь я. Голос – как лезвие.

– Миленькая пижамка, – усмехается он.

И прежде чем я успеваю выдохнуть злость – он бросается. Молнией. Ураганом. Впивается в мои губы, как в глоток воды посреди пустыни. Поцелуй – не просьба, а посягательство.

Я отталкиваю его, но он сильнее. Он врывается внутрь, закрывает дверь спиной. Прижимает меня к ней.

Глухо. Плотно. Жёстко.

Руки – как капканы. Губы – горячие, голодные, безумные. Он целует меня, как будто этот поцелуй спасёт его от чего-то. А может – утопит. И меня заодно.

Чёрт. Я теряю голову. На секунду. Или на вечность. Я – и есть этот пожар.

Он не говорит ни слова. Зачем, если руки говорят лучше? Одна – поднимается по моей талии. Другая – зарывается в волосы. Дыхание срывается с губ, будто он бежал марафон, и вот – финиш.

– Ты псих, – выдыхаю. Пытаюсь отстраниться, но тело не слушается. Мои губы предают меня первыми.

– Точно подметила, Луна́ – выдыхает он, уже целуя шею.

– Это не повод вторгаться в мою квартиру, – голос звучит слабо, будто из-под воды.Где-то глубоко внутри – сирена. Но всё остальное – желание.

Голодное, злое, неудобное, настоящее.

Он стягивает с меня лямку пижамы, как шелуху и она съезжает с плеча. Его пальцы – горячее, чем вода в душе. Всё происходит быстро. Слишком. Как будто мы оба боимся, что реальность нас догонит.

Моя пижама – уже не броня. А слабость. Он целует меня, как будто хочет стереть день. Всех. Всё. И я – позволяю.

Я – огонь. Он – бензин. И всё вокруг – уже в пепле.

Он поднимает меня на руки, будто я невесомая, как пепел после взрыва – и несёт вглубь квартиры, туда, где осталась последняя тень логики.

Кладёт на диван – небрежно, как свою одержимость. Сам опускается сверху, и я слышу, как бешено бьётся его сердце. Или моё? Уже не различаю. Всё – один пульс. Один грохот.

– Ты ненавидишь меня? – спрашивает он, скользя губами по ключице.

– Ненавижу, – шепчу. – За то, что мне этого хочется.

И вот оно. Признание, от которого горло сводит судорогой. Я ненавижу себя в этот момент больше, чем его. За слабость. За то, что дрожу от его прикосновений. За то, что целую его в ответ, будто давно ждала.

Он проводит пальцами по моему бедру, медленно, сдержанно, будто изучает карту к сокровищам, которые уже взял. Я выгибаюсь, как струна, на которой он играет.

– Я мог бы уйти, – говорит, вглядываясь в меня.

– Ты уйдёшь.

– Нет. Потому что ты хочешь, чтобы я остался.

Тишина между нами такая плотная, что кажется – если вдохну слишком резко, она лопнет.

А потом…Я резко отталкиваю его. Силой, которой сама от себя не ожидала. Он не сразу понимает, что происходит. Я встаю. Пижама съехала на одно плечо. Волосы растрёпаны. Губы распухли от поцелуев. Я похожа на грех.

Он смотрит. Молчит. Глотает воздух.

– Что?

– Я же говорила тебе: в следующий раз, если захочешь поцеловать – попроси. Нормально.

– Только в этом дело?

– Нет, чёрт возьми! – взрываюсь. – Во всём! В тебе, во мне, в этом идиотском моменте, который мы оба сделали грязным.

Он делает шаг. Я – назад.

– Уходи, прошу. Исчезни. Просто исчезни!

Крик рвёт грудную клетку.

И тишина – как пустой гроб. Он всё ещё здесь. Но его как будто уже нет.

Я сползаю вниз, к полу. Прижимаюсь к стене, как будто она – единственное, что меня держит.

Колени к груди. Лицо в ладонях.

Пижама – нелепая. Шарж на уют. Как и вся моя жизнь сейчас.

Слёз нет.

Сердце не болит – оно горит.

Изнутри всё уже сгорело. Остался только пепел.

Хлопок двери.

Никаких слов. Ни звука. Только тишина, в которой я разлетаюсь по частям.

Я открываю глаза.

И вижу у моих ног – шарф. Только мой шарф.