Не сдавайся до рассвета

Навсегда.

Я войду в историю рестлинга – слышите? Я не просто так сюда пришёл. Это только начало. Запомните этот день.

Паркую мотоцикл на старом месте около забора. Слушаю, как двигатель захлёбывается тишиной, смотрю на дом. Глаза привыкли к сумеркам, но внутри уже темно. Захожу. Щелчок замка, и вот оно – привычное эхо: звон пустых бутылок, перекат по полу и… грохот. Громкий. Резкий. Знакомый до дрожи. Мне не нужно гадать, не нужно бояться, будто кто-то залез. Нет. Я знаю этот звук. Этот сценарий повторяется год за годом.

Гостиная как поле боя: пустые бутылки, полупустые, разбитые… страшные мягкие игрушки – когда-то милые мне и сестре, теперь – уродливо-молчаливые. Повсюду фотографии. На них она. Женщина с глазами, как у меня и Арии. Женщина, которой я никогда не знал. Та, которую он никогда не отпустил. Мать. Её звали Кира. Она умерла, когда мы с Арией родились. День, когда мы появились на свет, стал и днём, когда наш отец умер наполовину.

Но сегодня не день её смерти, а день её рождения и их венчания. В день её смерти. Моего, Арии, и отца дня рождения мы празднуем, так уж заведено. Она подарила нам жизнь, пожертвовала собой, хотя мы даже этого не просили. Она оставила мужа, пожертвовала собой. А нужно было ли это? Не проще было выжить и дать жизнь другим детям? Наверное, я никогда не пойму эту безусловную женскую любовь к её детям.

Вот он лежит на полу, окружённый пустыми бутылками, обнимает грязного плюшевого уродца, как будто в нём осталось хоть что-то живое, а глаза стеклянные. В этот день двадцать восьмое апреля, он всегда такой. Каждый грёбаный год. Он уезжает к её могиле, приносит цветы, сидит там – сколько может. Потом напивается. Возвращается сюда – и продолжает. Как будто пытается выжечь боль изнутри алкоголем.

В обычной жизни – он как стальной лом. Молчит, держится, тянет. Но раз в году он ломается. Раз в году он перестаёт быть отцом – и снова становится мужем.

Сломанным. Проклятым. Пьяным.

Когда мы были детьми, он запирался. Прятал это от нас. Отправлял нас к крестным. Но в четырнадцать… мы с Арией сказали «хватит». Мы остались. И с тех пор каждый год встречаем этот день дома. С ним. С привидениями прошлого.

– Отец, – сажусь рядом, шлёпаю по щекам. – Ты меня слышишь? – Он слышит. Конечно. Но в этом состоянии он может только мычать, сливая слова в комки боли и вина. Пьяный бред. И всё же я вижу в его глазах – он всё ещё там. Просто утонул. – Пошли. Пора в постель.

Поднимаю его. Он тяжёлый, как всё его прошлое. Может, даже больше. Но я справляюсь.

Громадина. Раньше таскал нас на плечах, теперь – я его.

Мы втаскиваемся по лестнице, заходим в его спальню и я бросаю его на кровать. Он лепечет что-то бессвязное – может, её имя, может, что-то другое. Может, вообще не с нами сейчас. Слёзы скатываются по его щекам, будто в последний раз. Но не последний. И засыпает. Поваленный. Промокший насквозь. Как каждый год.

Так проходит его день.

Так заканчивается мой вечер.

На ринге я был зверем. А дома – снова сыном.

Слишком взрослым для своих лет. Но всё ещё мальчиком, который хочет знать, какой живой голос у той, что дала ему жизнь. И всё ещё мужиком, который готов сломать кости, лишь бы не стать таким, как он.

Тихо закрываю дверь в спальню отца.

Щелчок замка звучит, как финальная нота чего-то слишком знакомого – как будто снова закрыл клетку с призраком. Тень от лампы тянется по стене, будто хочет дотянуться до меня, но я уже в коридоре. Ноги плетутся. Мысли – впереди тела. Сердце ещё стучит, будто я всё ещё на ринге. Но бой другой.

Дохожу до комнаты Арии. Не стучусь. Никогда не стучусь.

Открываю – темно.

Только экран её ноутбука подсвечивает всё пространство – синим, холодным светом, который делает её лицо почти фарфоровым.

Спокойная. Сосредоточенная. Без макияжа.

Красота, которую не надо доказывать. Веки чуть опущены, длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. Пальцы – длинные, с идеальным маникюром – быстро цокают по клавишам. Она будто дирижёр собственной симфонии слов.

Даже не поворачивается. Только говорит:

– Опять забыл нормы приличия? – холодно, почти в полголоса. Мягкий укол. Бросок без усилия – как у профессионала.

– Не опять, а снова. Почему ты не была рядом с ним? Он был в сопли, Арюфета. – бурчу, валясь на её кровать без стыда и совести. Подушка пахнет её шампунем и кофе – она всегда пьёт по ночам. Заглядываю через плечо в ноутбук.

Щелчок. Локтем в грудь. Почти по-братски. Почти по-живому.

– Не твоё, – говорит она, прикрывая экран.

Новая статья. Всегда прячет, пока не отшлифует. Она у меня – журналистка, да не просто. Главред. В собственной чёртовой компании. Ну, почти собственной. 70/30 процентов на неё с крёстным. Он – деньгами, она – мозгами и когтями. Умница. А если кто полезет – перекусит шею. Без эмоций. Без сожаления.

Палец в рот – отгрызёт по самые яйца. Я не шучу, если вы не поняли.

– Я устала от этой картины, – выдыхает она. Тихо. Без театра. Просто… по-настоящему.

Моя Арюфета. Знаете, когда-то я не мог выговорить её имя, и так родилось это странное прозвище. «Арюфета» звучало как название далёкой планеты или астероида – загадочного, немного грозного, но притягательного. Для меня она всегда была чем-то вроде сказочного существа: могла спасти в трудную минуту, но и отчитать так, что мало не покажется. Она всегда была сильнее меня. И всё же даже у Арюфеты есть предел терпения. Особенно двадцать восьмого апреля – день, который она всегда ненавидела.

Смотрит на меня. В её глазах нет слёз. Уже давно нет. Там – усталость. Усталость смотреть, как отец гниёт по кускам один раз в год. Как мы – снова дети среди обломков взрослой жизни.

– Он тебя слышал? – спрашивает она, подперев щёку кулаком. Смотрит сквозь меня.

– Да. Где-то там, под всем этим… стеклянным. Он всё ещё есть.

– И ты всё ещё пытаешься его вытащить?

– Кто-то должен, – говорю. – Я не хочу, чтобы однажды пришлось вытаскивать и меня.

Она молчит. Лишь щёлкает тачпадом. Закрывает ноутбук.

И в этот момент в комнате становится особенно тихо. Даже воздух как будто сжался. Воняет этой самой правдой, которую никто не произнёс.

Мы с ней такие разные. Но в этом аду – мы два солдата. Сестрёнка и я. Она – журналист, я – зверь на ринге и дома. А вместе – единственное, что держит остатки нашей семьи от полного распада.

– Арюфета, – говорю я, глядя в потолок. – У нас с тобой тоже, наверное, стеклянные глаза, просто не всегда видно.

Она не отвечает. Только кивает.

И тишина между нами – это не холод. Это покой.

Глава 4

Ева

Сегодня я открыла глаза в день, который с трудом можно назвать утро. У него был этот отвратительный, мерзкий налёт – как будто календарь насмехался надо мной, снова выворачивая ту самую дату. Я её не люблю. И день этот не любит меня. У нас взаимная ненависть, проверенная годами.

Но что-то должно произойти. Сегодня.

Так говорят книги.

Так говорят сумасшедшие.

И я, как порядочная сумасшедшая, встаю с постели – как из гроба. Грациозно. С проклятиями.

Турка на плите – мой личный ритуальный костёр. Я ведьма на минималках: без метлы, но с кофеином. И вот он, этот запах… Ах, кофе. Единственное, что ещё умеет меня ласкать. Как любовник, который никогда не предаст. Пока не закончится пачка.

Наливаю себе в треснутую чашку, беру нелепый бутерброд, похожий на испуганного лабрадора, и иду на балкон. Мой балкон – мой Олимп. Сажусь на стул, бросаю ноги на перила, как будто я не одинокая женщина с зарытым горем, а герцогиня на тропическом острове.

И вот он, мой момент истины. Сигарета.

Первая затяжка – как пощёчина с любовью. Никотин разливается по венам, и я чувствую, как внутри просыпается та, кто умеет выживать.

Не смотрите так на меня.

Да, я раньше не курила. Была хорошей девочкой. Танцовщицей. Лёгкой, изящной, как мысль. Пока жизнь не показала мне свою изнанку – с грязью, горечью и траурной лентой на фотографии моей матери.

После её смерти я и начала.

Сигареты – это мой способ сказать «пошёл к чёрту» миру, не вытирая помаду.

Нет, не героин. Не алкоголь. Хоть какое-то чувство меры у меня осталось. Или остатки гордости. Или просто жмотство – зависимости нынче не из дешёвых.

И да, танцовщице не положено курить. Но знаете, что ещё танцовщице не положено?

Хоронить свою мать в девятнадцать.

Смотреть в зеркало и не узнавать собственные глаза.

Улыбаться в лицо клиентам, пока внутри всё горит.

Так что заткнитесь. И дайте мне докурить.

Пепел падает вниз – как кусочки меня, которые я сбрасываю с балкона каждое утро. Может, кто-то из прохожих потом подумает, что это лепестки сакуры. Пусть. Им тоже нужно врать себе, чтобы жить.

Мобильный вибрирует на коленях. Экран слепит – «Марис».

Ну конечно.

Кто ещё звонит в такую рань, кроме мужчин, которым ты должна деньги, тело или рабочую смену?

– Да? – отвечаю с лёгкой интонацией, будто меня застали за чем-то важным. Например, за поеданием розовых облаков.

– Ева, какие у тебя планы на сегодня?

Марис. Голос бархатный, как вино, которое слишком дорого, чтобы поить им свою боль.

Я закатываю глаза.

– Планы? Ну, так, стандартный набор: пережить утро, не задушить себя чашкой кофе, не вспоминать мать. А потом – как пойдёт.

Моя ирония, как броня. Пусть попробует проломить.

– Ты не собираешься сегодня в клуб?

– А ты не собираешься сегодня задать мне прямой вопрос?

Он смеётся. Этот смех – как лёд в виски. Холодный, но вкусный.

– Просто открой дверь, Ева.

– Что?

– Открой. Дверь.

Связь обрывается.

Я моргаю. Несколько раз. Потому что, знаете, есть вещи, к которым я готова: к похмелью, к отказу карточки, к непрошеным воспоминаниям.

Но не к сюрпризам.

Не к живым.

Осторожно поднимаюсь. У меня дурное предчувствие. Такое же, как перед первым танцем в новом зале – когда кажется, что под ногами провал.

Открываю дверь.

И сначала вижу только цветы.

Огромный букет. Настолько наглый и роскошный, что мне хочется плюнуть в вазу, прежде чем поставить его туда. Розы – алые, будто вырванные из чужого сердца. Лилии – надменные. Немного зелени – будто оправдание, что это не перебор.

А потом появляется он.

Марис.

На фоне утреннего света он выглядит как рекламный ролик чужого счастья. Чёрная рубашка, ворот расстёгнут, взгляд – как у человека, который знает, что играет в твоей пьесе важную роль, даже если ты его туда не прописывала.

– Ты выглядишь… – начинает он.

– Осторожно, – перебиваю. – У меня кофе в крови и сигаретный пепел в душе. Может произойти взрыв.

– Хотел сказать – живой.

– О, ну тогда ты слепой.

Он улыбается. Слишком мягко. Как будто у него в рукаве валерьянка и тихий вечер на двоих.

– Я подумал, что тебе будет сложно сегодня. Одинокой. И я… хотел быть рядом.

– Ты подумал? – говорю я, упираясь плечом в косяк. – Тебя переклинило на романтике или ты просто решил поиграть в спасателя?

– Ни то, ни другое, – спокойно. – Я решил, что ты не заслуживаешь провести этот день одной…

Вот и он – удар.

Без крика. Без театра. Просто точно в центр. В то место, где живут мои самые нежные, самые спрятанные боли.

Я не отвечаю.

Просто беру букет. Молча.

Ставлю в ведро. Потому что ваз нет. Цветы у меня не задерживаются. Как и мужчины.

Разворачиваюсь, ухожу вглубь квартиры, не говоря «проходи» – но он всё равно заходит.

Как ветер.

Как прошлое.

Он ходит, будто в своей квартире. Я ничего не говорю – потому что слова, как стеклянные бусы: если разомкнуть нить, рассыпятся, не соберёшь.

А я не хочу собирать. Хочу – чтобы он ушёл, но делаю кофе на двоих. Вот такая я: противоречивая до отвращения.

Он присаживается на подоконник, как на трон. Глядит на меня. Нагло, терпеливо, слишком долго.

– Так что у тебя за планы на сегодня? – спрашивает снова, будто первый раз не слышал. Или надеется на другую версию.

Я делаю глоток. Горячий, горький. Как моя правда.

– Поеду на пробы. – Я произношу это небрежно, как будто это обычная поездка в аптеку за пластырями для души. – А потом… как всегда. Возвращение домой, бутылка вина, меланхолия под пледом и мысли о саморазрушении в декоративной форме. Ты же знаешь – мой любимый жанр.

Он поднимает бровь.

– Ты серьёзно?

– Ну конечно. Я всегда серьёзна, когда говорю глупости. Это мой сценический образ. Саркастичная девушка на грани нервного срыва – зрителям нравится.

Он улыбается. Губы у него двигаются медленно, будто он смакует эмоции.

– Тогда давай я украду у тебя вечер. Ужин. Просто… чтобы ты не была одна.

– Не была одна? – повторяю, будто это слово на чужом языке. – Звучит как угроза.

– А ты всегда воспринимаешь заботу как нападение?

– Только если она без спроса. Или в красивой упаковке.

Он встаёт. Подходит ближе. Ближе, чем мне комфортно, но я не отступаю. Я – танцовщица, я знаю, как двигаться, даже если под ногами – ножи.

Флирт на кончиках пальцев. В воздухе – напряжение, будто кто-то натянул струну между нами, и она вибрирует от каждого взгляда.

Помните, я уверяла, что Марис – один из тех редких мужчин, которые не лезут к своим? Что держит дистанцию, не переходит черту, святой покровитель приличий в чёрном костюме? Ну так вот – забудьте. Сотрите это из памяти, как неудачную татуировку после расставания. Потому что, кажется, именно сейчас он как раз эту черту переступает. Медленно, красиво… как будто черта – это красная дорожка, а он – гость с приглашением.

– Знаешь, – говорит он тихо, – ты можешь сколько угодно прятаться за своей иронией, но я помню.

– Что именно? – я щурюсь, как кошка, перед прыжком. Или перед ударом.

– Сегодня пятое мая.

Секунда – пауза – щелчок.

Он знает.

Он помнит.

Я отворачиваюсь, будто это поможет. Нет. Не поможет. Пятого мая я родилась. И в этот день – каждый раз – во мне кто-то умирает.

– Ну надо же, – говорю. – Какой внимательный босс. Неужели ты держишь в телефоне напоминание «обнять проблемную танцовщицу в день её рождения»?

– У тебя был бы идеальный стендап. Если бы ты не была такой грустной.

Я смеюсь. Тихо, хрипло. Как человек, который забыл, как это делать искренне.

– А ты был бы идеальным манипулятором. Если бы не был таким красивым.

Флирт. Игра. Движение на лезвии.

Но внутри – не игра.

Внутри – усталость.

И тайная часть меня, которая хочет, чтобы сегодня не было как всегда. Хотя бы на вечер.

Тишина повисает в комнате, густая и колючая. Если бы она была цветом – была бы тёмно-бордовой, как вино, пролитое на белую рубашку.

Марис подходит ближе. Слишком медленно, чтобы я могла назвать это угрозой. Слишком уверенно, чтобы назвать это ничем.

Он кладёт руку на спинку моего стула, не касаясь, но достаточно, чтобы воздух между нами стал плотным, как сироп.

– Ты переходишь грань.

– Если я перехожу грань… – его голос тихий, обволакивающий, как запретный джаз в полуподвальном баре, – то это потому, что ты даёшь мне её размазать.

– Не льсти себе, – отзываюсь. – Я просто плохо черчу границы. Но это не значит, что они не настоящие.

Он смотрит на меня. Слишком долго.

А я смотрю на него. Слишком точно.

И в этой дуэли – не ясно, кто первый моргнёт.

– Ева, – наконец произносит он. – Я не тот, кто играет в грязные игры. Но иногда…

Он делает шаг ещё ближе.

– Иногда ты делаешь их слишком красивыми, чтобы не захотеть сыграть.

Вот и он – момент.

Никто не кричит. Никто не дышит.

И если бы кто-то в этот миг нарисовал нас – на картине была бы женщина, полная огня, с глазами, как трещины в стекле, и мужчина, стоящий слишком близко к пожару.

Я беру сигарету. Медленно. Нарушаю тишину зажигалкой.

Пускаю дым в потолок.

– Ещё одно такое слово, Марис, – говорю я, почти ласково, – и тебе придётся жениться на мне. А это, поверь, хуже увольнения.

Он смеётся. По-настоящему.

И, чёрт возьми, это не облегчает.

– Ужин? – переспрашиваю. – Что ж… Только если ты не принесёшь свечи и плейлист «медленные страдания под вино».

– Обещаю. Только нормальная еда и ты.

Живая.

– Тогда я согласна. Но не думай, что я переобулась в чувства. Это просто… тактика выживания.

Он кивает.

И в этот момент я понимаю: он знает больше, чем говорит. Он видит больше, чем я показываю.

Глава 5

Мэт

Трель телефона разрывает утреннюю тишину, как хук справа в висок.

Я подскакиваю с кровати, будто кто-то нажал сигнал тревоги – короткий, жёсткий, визжащий.

Айказ. Ну конечно.

– Какого хрена, Айк, ты звонишь в такую рань?! – рычу в трубку, голос ещё хриплый, злой, с привкусом ночных кошмаров.

– Дверь мне открой, милый, – сипло-сладко отвечает он, с этой своей фирменной гейской усмешкой, от которой хочется то ли ржать, то ли врезать. Иногда мы заходим слишком далеко с его приколами. Как тогда, на парах. Шутки про «медвежонка» и «мужские объятия», да так, что преподша взвыла и выгнала нас к чертям. Смех сквозь позор – как лоу-кик в солнечное сплетение.

– Жди, – бурчу, отключая вызов.

Поднимаюсь. Плавно, как рестлер после суплекса – медленно, но с намерением сломать кого-нибудь при следующем раунде.

Билли, породы аусси, поднимает голову с лежанки и зевает с тем видом, как будто я прервал священный обряд сна. Ему, как и мне, нахрен не сдалось просыпаться в шесть утра.

Шесть. Час мёртвых. Время, когда демоны ещё не спрятались.

Если он припёрся просто поболтать – выпну обратно, без референсов и прелюдий.

Не успеваю повернуть ручку, как Айк вваливается в квартиру, словно делает дабл-дропкик в дверь. Без «привет», без «можно войти».

– Конечно, чувак, проходи, не стесняйся, – бурчу сквозь сжатые зубы. Глаза уже прищурены. Не от света – от раздражения.

– Привет, мой сладкий, – щебечет он, склонившись к Билли. Псина недовольно морщится, а я чуть не прыскаю:

– Он тебе не сладкий, он грозный малый. Глянь на него – чистый топор с шерстью.

Айказ ржёт. Легко. Беззаботно. Он умеет делать утро невыносимым. И в этом тоже есть талант. Он шлёпается на мой потрёпанный диван, как будто у него здесь штаб. Растягивается в полный рост, закидывает ноги на подлокотник. Смотрит на меня с этим своим взглядом: как будто он знает что-то такое, от чего весь мир должен рухнуть.

И он не может молчать.

– Ты в курсе, что ты теперь звезда, грёбаный ты маньяк? – улыбается. И в его глазах – искры, прям как после удачного бэкфлипа на канвас.

Я молчу. Просто смотрю.

Он ждёт реакцию. Не получая – достаёт телефон.

– Вот, слушай. Твой первый бой. Видео – полмиллиона просмотров. Пол-МИЛЛИОНА, Мэт!

Он включает ролик – знакомые удары, я, в мраке зала, врываюсь с клоузлайном, как поезд. Толпа ревёт. Финальный приём. Чистый.

– Комменты… слушай. Это пушка.

Он начинает читать с выражением, как будто декламирует Шекспира в ММА-версии:

– «Он как зверь, вы видели его взгляд перед финалом? Это не игра!»

– «Он топчет ринг, как будто хочет разнести «СГР» и собрать заново под себя.»

– «Кто этот псих? Дайте два!»

Айк угорает. Я – нет.

Он перелистывает дальше. Девчачьи комменты – смайлики, сердечки, горячие вспышки и маниакальное:

– «Кто он? Откуда он? Почему я чувствую, что он разорвёт мне сердце и я скажу спасибо?»

– «Такого рестлинга я давно не видел.»

Я приподнимаю бровь. Айк в голос:

– Брат, ты просто порвал интернет. А знаешь, что самое крутое?

Он делает паузу, тянет момент, как перед прыжком с канатов.

– Ты поднял эту вашу федерацию «Сибирскую Грозу Реслинга». «СГР» теперь не просто название. Это лейбл. Бренд. И всё – после одного твоего выхода. Люди говорят. Пацаны спорят – кто ты? Откуда? Реальный боец или актёр с венами на шее? Те, кто узнали спрашивают, почему ушёл из бокса? Надолго ты в федерации? Девчонки пищат.

Айк замирает. Глядит прямо. Серьёзно.

– И всё это – ты. С этим ударом ты вырубил не только соперника, ты взломал правила. Как будто рестлинг проснулся. Как будто мечта, которую ты тащил на горбу с восьмого класса, – вдруг взорвалась. На весь рунет.

Я смотрю в окно.

За стеклом – холодный город. Город, в котором мечты – как замёрзшие груши: крепкие, но, если грызть – ломаются зубы.

Внутри – шорох.

Не эйфория. Не радость.

Что-то другое.

Одержимость.

– Это только начало, – говорю.

Голос низкий, почти рычание.

Айк улыбается.

– Вот это и страшно и в тоже время будоражит брат.

Ева

Пальцы скручиваются в нервном узле, ногти впиваются в кожу – я не помню, когда в последний раз волновалась так безумно. Эти проклятые пробы выедают мозг, вытягивают нервы, как струны, готовые лопнуть. И если бы не внезапный аромат, ворвавшийся в моё пространство – густой, тёплый, с дымчатыми нотками корицы…

Перед глазами возникает стаканчик. Кофе. Беру его, делаю глоток – и на языке взрывается карамельно-ореховый шторм. Сладкий, плотный, с бархатистым послевкусием. Боже, именно это мне и нужно. Глоток спокойствия.

– Всегда пожалуйста, куколка.

Голос его звучит, как тёплый шёлк, обволакивающий ядовитой сладостью. Он опускается рядом, и диванчик слегка прогибается под его весом. Его пальцы – большие, безупречные, холодные, будто выточенные из ночного мрамора – скользят по моему плечу с ленивой уверенностью, будто он имеет на это право. А может, и имеет.

От его прикосновения по коже пробегают мурашки – не от страха, нет. От чего-то другого. От того, как он смотрит на меня: будто я маленькая птичка, запертая в клетке из его взгляда. Его поза слишком расслаблена, слишком естественна, словно он здесь хозяин.

– Не переживай, всё пройдёт хорошо, куколка.

Он произносит это с лёгкой насмешкой, но в его глазах – тлеющий уголь, обещание игры. Или опасности. Или того и другого сразу.

– Тебя возьмут в труппу.

И я не знаю, звучит ли это как обещание… или как угроза.

– Твои слова ни черта не успокаивают! И какого лешего ты вообще попёрся со мной? – резко бросаю я и сбрасываю его руку. Но тут же жалею – не на него злость, просто внутри всё сжалось в комок от страха.

– Марис, хватит приставать к девочкам.

Голос.

Мелодичный, как виолончель, тёплый, как шёлк.

Сердце замирает.

Я выглядываю – и вот она.

Диана Бельская.

Не идёт – плывёт. Каждый шаг – будто танец, даже когда она просто движется по залу. Не высокая, но статная, с гордой посадкой головы. Волосы, собранные в безупречный пучок, только подчёркивают изгиб шеи – лебединой, благородной.

Она. Та самая женщина, чьи выступления сводили меня с ума ещё в детстве. Чьи движения казались магией. И сегодня – пробы именно в её труппу.

Несколько этапов. Жёсткий отбор. И если я оступлюсь хоть на секунду – всё, конец. Мечта рассыплется, как пыль.

– Диана, – Марис встаёт, и в его голосе вдруг появляются нотки… уважения? – Как ты? Выглядишь ещё краше с каждым днём.

– Подхалим маленький, – смеётся она, и звук этот – как звон хрусталя. – Я хорошо, как обычно. Какими судьбами ты здесь?

Он бросает взгляд на меня. Я яростно трясу головой – нет, не надо. Не хочу никаких поблажек.

– А я тут… – он ухмыляется, – Приехал отобрать себе танцовщиц в клуб. Которых ты, конечно, забракуешь.

– Эх, тогда ты пришёл в правильное место, милый.

Она берёт его под руку – и они уходят.

А я остаюсь. С кофе в дрожащих пальцах. С сердцем, готовым вырваться из груди.

И с мыслью, которая стучит в висках, как набат: «Ты должна быть идеальной».

Словно если не стану – всё рухнет. Всё: кожа, кости, мечты, проклятые надежды.

Я больше не могу сидеть. Даже этот кофе, дьявол бы его побрал, со вкусом Парижа и отчаяния, теперь – как моторное масло.

Вскакиваю резко, будто меня подбросила пружина под диваном. Иду. Куда? К туалетам. К спасению. К забвению. Просто – прочь. Нужно умыться.

Осталось всего ничего до кастинга. Нас будут загонять, как скот на бойню – по пятёрке. И смотреть: кто заискрится, а кто погаснет сразу. Жутко правда?

Из этой пятёрки останется… одна, максимум две. Мясорубка. И, чёрт побери, почему я снова решила, что достойна.

Может, это всё было ошибкой. Может, стоило просто…

Не успеваю закончить мысль, как уже врезаюсь в чью-то грудь, обдавая кофе и себя, и незнакомца. Прекрасно, Вселенная, что ты ещё для меня приготовила? Поднимаю голову и…

– Ну вот, – говорит он, оглядывая нас обоих, – Похоже, теперь мы близки как никогда, куколка. – насмешливо копирует Мариса, упырь.