РА-МА МЫ-ЛА МА-МУ

Фельдшер Аркадий Петрович непосредственного отношения к больным не имел, так как, в основном, сидел на приёме и только в самых безнадёжных случаях отправлялся по вызову на дом, обычно, чтобы зафиксировать смерть. Семёновна страдала зрением, поэтому сказки больным не читала по книжке, а излагала устно – с выражением и интонацией. Она и сделала звук в приёмнике на максимум в тот самый момент, когда бедная продавщица отправилась к небесному прилавку. В своей последней сказке услыхала Люда, как явился к ней на коне широкоплечий батыр Алмас и, усадив её рядом с собой, понёс Люду куда-то в дальнюю даль, в чудесную страну беспошлинной торговли и всеобщего самообслуживания! Надо сказать, что отпущение грехов в прямом эфире, прозвучавшее на весь посёлок, произвело на его жителей зубодробительное впечатление!

Послезавтра земляки проводят любимую продавщицу, щедро отпускавшую товары под запись, в последний путь. Самое сложное в такие моменты – это найти нужные слова, способные остаться в памяти благодарных членов Списка Должников на долгие-долгие годы и звучать в их безутешных сердцах скорбным набатом в тяжелые минуты похмелья! Сделать это, разумеется, мог только Алмас, скорбящим же должникам оставалась сущая малость: достать из карманов свои мобильники и в нужный момент активировать приложение, позволявшее подключиться к частоте вещания рай-онного радио.

В то, что обращение Алмаса к Егору Егорычу – в народе «Подзаборычу» найдёт адресата, верилось с трудом. Бывшего конюха лесхоза в последний раз видели трезвым разве что ветераны поселкового краеведческого общества «Хвойная падь». В отличие от прочей пьющей братвы, обладал Подзаборыч одним, весьма редким умением – напиваться без гроша в кармане. При этом пил, как говорится, «в одну харю». Друзей не заводил, понимая, что любая, пусть даже самая кратковременная привязанность, крайне губительна для его жизненного ритма.

Пил, в основном, на природе. Подальше от мирской суеты. И что самое поразительное – без предварительного посещения винного отдела. Доподлинно не известно, но будто б видали, как Подзаборыч вдрызг упивается воздухом, напоённым ароматами полыни и мяты, просто встаёт на четвереньки и совершает несколько глубоких вздохов или, точнее говоря, глотков этого самого воздуха, после чего приходит в состояние совершеннейшей негодности и может потом спать под любым забором, довольно причмокивая и пуская весёлые фиолетовые пузыри! А поскольку жена давно переместилась на небеса, а дети – в город, никто Подзаборыча не ждёт и дом для него теперь весь окружающий мир, по крайней мере, мир, напоенный пьянящим воздухом свободы!

– Егор Егорыч, дорогой! Мы миллион с вам знакомы лет! Знакомы настолько, насколько небо – со звёздами. Мы с вами, Егор Егорыч, в ментальной связке и друг без друга не можем существовать! Ништяк! Простите, я хотел сказать: «Никак!» Вы, я и ваши лошади! Вы куда и я – туда! И лошади, Кувалда та же, помните? Вы ещё летом её в сани запрягали зачем-то! Зачем? А все воздух этот нефильтрованный! Соседка ваша, Мешкова Любовь одна тоже. От снов эротических на восьмом десятке кто её по-вашему избавить может? Мало вас бобылей на посёлке адекватных, лично вы – в авангарде. Так что надо протрезветь бы! Время самое! Недоверия стену сломайте и свои судьбы соедините – мир от этого только станет лучше! Для всех! Я к ней обращался уже, если помыть вас немножко, пропарить и постричь – Любовь согласна!

Тут ведущий несколько раз выразительно хрюкнул. Такое бывало, чтобы в моменты эмоционального подъёма из приемника доносились нетрадиционные звукоизвлечения, типа мяуканья, кудахтанья или вот, как теперь – хрюканья. Сначала это раздражало, потом отвлекало, но мало-помалу к этому привыкли и даже стали находить в подобной манере общения не просто какой-то скрытый смысл, но и выражение наивысшего почтения!

– Сегодня прямо вечером, – отхрюкавшись, продолжал Алмас, – к ней ступайте и все оговорите нюансы, матушка моя, Серафима Васильевна будет свидетелем этого чуда обыкновенного и обо всём с нами поделится!

– Чего это! – возмутилась Серафима. – Ну, ни хрена себе дрова!

Да не, вы не подумайте, это она так – от неизбывного желания хоть как-то продемонстрировать свой дикий норов. Может, для того и заводила Серафима кошку Свету, чтобы появилось рядом хоть одно живое существо, способное должным образом реагировать не её присутствие в мире, ибо даже любимый муженёк, бросивший жену с двумя детьми на произвол судьбы, обращался с Серафимой исключительно, как медведь с колодой пчёл. Сын редко её о чем-то просил и, если это всёже случалось, значит, на то были самые серьёзные основания.

– Теперь давайте несколько слов о лесхозе, где работал Егор Егорыч когда-то… Все помнят хорошо этот щитовой домик за рекой у железной дороги…

Дальше Серафима слушать не стала, а то молоко в чулане скиснет. Итак вчерашнее. Собственно говоря, потому и делится Серафима с Бабой Ягой, что вчерашнее. Да и что ей лесхоз, если сама она потомственная интеллигентка. Про неё даже песня есть – «Мучительница первая моя». Вот про школу будет разговор, тогда и послушает. Тем более, в лесхозе этом муж вкалывал, сволота такая! Да и где он только, собственно говоря, не работал! И снова – сволота такая!

Немного помахав пешнёй во дворе, Серафима, прихватив бидончик молока, отправилась к Бабе Яге. Вспомнила, как старуха (боже, сама-то кто?!) курит папиросы «Север», брезгливо поморщилась. В ноздрях защекотало от табачного дыма. Дежурно отворила калитку, да так, что та плашмя рухнула на землю. Совсем забыла, что петли отломались. С вечера ещё. Раньше подобные вещи так просто не забывались! И снова почему-то про бывшего мужа вспомнила. Весь этот бардак, что в доме, что во дворе – его наследство! Сволота такая!

Перешагнув через калитку и, едва не растянувшись посреди улицы, возбужденная Серафима, обратилась с посланием к проезжавшему мимо на мотоблоке Ахмет-бабаю – татарину, проживающему в развалюхе возле стадиона.

– Ты по людям то какого болта ездишь, нечисть!

И кулаком ему пригрозила. Ответа не будет – это понятно, но спускать обиду на тормозах не в её правилах. Хотела чем-то швырнуть, да, как обычно, когда надо – нечем! Татарин русского не знал. И знать не желал. Поэтому ругай не ругай – пользы мало! А швырнуть, зараза, нечем! Можно было и погоняться, да гололёд. Далеко не убежишь! Ладно, пусть себе едет, морда басурманская, повидаемся ещё. Единственное, что радовало глаз, так это наушник в бабаевом ухе. Значит, и этот Алмаса слушает! Весьма симптоматично!

Серафима очень любила кое-какие словечки, считавшиеся в среде местных интеллектуалов неприличными. Сюда можно было отнести такие эвфемизмы, как, например, отнюдь, в совокупности и весьма. Последнее ей нравилось особенно. Понимала, что злит народ, но все равно употребляла его кстати и некстати. Хоть что-то от её прошлой профессии должно было в ней остаться? Не опрятный вид и культурные манеры, так хоть язык.

Той же Бабе Яге постоянно напоминала:

– Плохо себя, ведёшь, старая! Весьма паршиво и неинтеллигентно!

Что до бабы Яги, ей то как раз можно было и не напоминать, ибо слышала старуха только то, что ей хотелось. Таково свойство любой бабы, в особенности, если она Яга.

На улице в этот полуденный час стояла тишь, да благодать. Те, кто ходит – на работе, кто нет – в лучшем случае, на полу, в худшем – под забором. Впрочем, последних с недавних пор стали активно утилизировать. Даже создали для этих целей специальную спасательно-собирательную службу «Путь к причалу». Пацаны, те, что давеча щедро делились друг с другом тумаками и пинками, отправились на стадион погонять мяч – газон уже почти оттаял. Почему не в школе? Освобождены по состоянию здоровья. У них и справки есть от поселкового фельдшера Аркадия Петровича. Он, если что, и на себя такую же оформил.

Баба Яга возилась с навозом: накладывала из кучи по вёдрам и разносила по огороду, поэтому вид имела сосредоточенный и неприступный. Серафима спросила про Кирьяна, но тут же пожалела об этом, говорить о внуке Баба Яга предпочитала исключительно матом повышенной этажности.

– Молоко на крыльце поставила, – предупредила Серафима и потом ещё раз повторила – для глухих – пойдешь, ногой не пни!

Бабой Ягой старуху прозвали местные острословы – за нудный нрав и нос с горбинкой. В действительности же бабушку Кирьяна именовали Ядвигой Марковной Горобец. Говаривали, будто б столь диковинные имя и особенно, фамилия, досталось ей в наследство от родителей – по одним сведениям – поляков, по другим – евреев, попавших сюда в лихие времена «за измену родине». Как бы там ни было, чуялась в характере старухи, её поведении и отношении к людям некая чужеродность, у кого-то вызывающая желание пройти мимо, у кого-то – спровадить ведьму на костёр. Серафима не принадлежала ни к тем, ни к другим. При всех шероховатостях натуры, Баба Яга имела в её глазах одно неоспоримое достоинство – старушка помогала ей в воспитании детей, в особенности, Алмаса. Старуха то ли обладала силою каких-то одной ей ведомых польско-еврейских заговоров, то ли просто запугивала парня уже одной только своей свирепой наружностью, но всякий раз, когда, Серафима, задержавшись в школе, забирала сына домой, тот, к моменту прихода матери уже крепко почивал на кованном фамильном сундуке мало приспособленном для сна. Уже, будучи старшеклассником, Алмас как-то признался матери, что часто видел во сне, как баба Ядвига, усадив мальчика на лопату, засовывала его в раскаленную печь! А потом де хваталась за седую голову и истошно орала:

– Ай, дура! Ай, недотёпа! Поперчить то забыла!

И, если Алмаса Ядвига Марковна ещё как-то терпела, то вот отношения с его сестрой Раечкой у неё не сложились категорически. С первой же встречи они воспылали друг к другу лютой ненавистью.

На тот момент, когда Серафима, закончив пединститут, впервые приехала сюда на практику, гражданка Бесноватая, являвшаяся на тот момент стропальщицей нижнего склада, уже воспитывала дочь Киру, которую на свой иноземный манер называла Кики, снабдив, таким образом, единственное дитя малоприятным погонялом «Кикимора». Поскольку девочка с ранних лет отличалась весьма ограниченным интеллектом и громким, обычно неуместным, смехом, прозвище это пришлось ей как нельзя кстати. Отца хохотушки никто в глаза не видел, включая саму Ядвигу. Будто б в тот злополучный вечер, возвращаясь из города, куда она ездила за колбасой, женщина сильно утомилась и совершенно не запомнила ни лица случайного попутчика, с которым она делила купе, ни его имени, ни, тем более, его гнусных приставаний. Помнила только аромат одеколона «Саша», густо исходивший от незнакомца, что и дало основания оформить дочку, как Кира Александровна. С грехом пополам закончив восемь классов, обладательница ароматного отчества без особого энтузиазма отправилась в город, где устроилась дегустатором на парфюмерную фабрику. Не проработав и года, Кира Александровна родила мальчика. На резонный вопрос матери: «Где отец?», тут же последовал не менее резонный ответ:

– В Караганде.

На том и поладили. Как только малыш начал самостоятельно есть и пить, он незамедлительно был передан матерью на съедение Бабе Яге, которая, против ожиданий не только не употребила невинное дитя в пищу, но и поделилась с ним последним куском хлеба. Буквально.

Как и во всех прочих случаях, требующих приложения умственных усилий, мать в поисках имени для сына, ценою неимоверных интеллектуальных изысканий решила, наконец, что раз она Кира, то сын будет Кирьяном.

Трудности воспитательного процесса скрашивали бабе Яге две вещи: беспробудное курение и игра в карты.

В основном, у неё же и играли. Собирались вечерами по выходным, когда Кирьян ложился спать. Всё одной и той же неизменной компанией: сама хозяйка дома, Серафима с мужем, бухгалтер Берёзкина Татьяна, написавшая книгу об истории родного поселения и та самая продавщица Люда, жившая неподалёку, в трёх домах от Серафимы. На сегодняшний день от кампании остались рожки да ножки. Муж объелся груш, в смысле, слинял в неизвестном направлении, сволота такая, Люда, как известно, поменяла местное сельпо на небесный супермаркет, Татьяна же, сменив игральные карты на географические, всё свое свободное время теперь отдавала сбору артефактов, связанных с историей родного края. Только и осталось, что резаться «в дурака» вдвоём, не тащить же за стол Кирьяна.

Баба Яга отложила лопату, яростно отшвырнула ногою ведро. Ведро откатилось в угол загона и ударилось в основание столба, да с такою силою, что получило вмятину. «Ей бы на поле, к пацанам, – подумала Серафима. – Может, тоже курить начать?»

– Обед скоро… – Старуха вытерла руки о подол телогрейки и полезла за папиросами. – Пойду картошку поставлю…

А сама на лавку села – тут же возле стайки. По всему видать – излюбленное место отдыха. Тогда и Серафима села. Назло!

– Алмаса чего не слушаешь?

– А чё? – Баба Яга демонстративно выпустила дым прямо Серафиме в лицо.

– А то! – Серафима даже не отвернулась – пускай не радуется! – Опять обманул Кирьян! Обманывает он чего все время? Хоть есть у тебя радио то?

– Есть то есть, – неохотно ответила Ядвига Марковна, – да не про мою честь. У меня сердце от него болеть начинает – от радива вашего. Аркадий Петрович говорит – это прямые симптомы радиации. Как вот у вас оно не болит, сердце?

– Аркадий Петрович, – усмехнулась Серафима, – Кого слушать нашла! У него чего не коснись – везде одна сплошная радиация! Стеша вон закашляла третьего дня как раз, так он тоже радиацию приплёл. А та просто селёдкой подавилась! Радиация! Хотя я не настаиваю: не хочешь – не слушай! Врать только не надо!

– Я и не вру, – огрызнулась баба Яга. – А будешь ерепениться тут – запинаю!

– Ладно, – с опаскою покосившись на помятое ведро примирительно сказала Серафима, – Тогда сыграем, может?

– С кем? С тобой?

– Можешь корову свою пригласить – Чернушку. Какие ещё варианты?

– Ага, и курочку Рябу с золотым яичком! – Ядвига Марковна круговыми движениями ноги вкрутила окурок в землю и, кряхтя – с третьей попытки поднялась со скамейки. – Честно сказать, Серафима, уж лучше с коровой, та хоть понятно выражается. А то тебя, к примеру, послушать со стороны – уши вянут! Я вот думаю, может, тут у нас у всех радиация? – И, слегка поразмыслив, добавила: – Загни его через колоду в сковороду!

Пока возмущённая Серафима подыскивала выражения для достойного ответа, баба Яга, захватив молоко, поднялась на крыльцо и захлопнула за собою дверь.

– Дура какая! – Серафима погрозила старухе кулаком. – Запинает она! Ага, щас, прям! К ней по-людски, а она квакает!

По улице проехал грейдер. Он тут всё время ездил. С раннего утра до позднего вечера. И по этой, и по другим улицам. Задача тракториста заключалась в том, чтобы доводить дорожное покрытие до состояния полной непроходимости, потому, что только тогда можно было пройти куда надо, не боясь поскользнуться на ровной поверхности. Особенно в межсезонье. Шум, исходящий от машины сильно напоминал гул, пролетающей над землёй, эскадрильи бомбардировщиков и вызывал единственное желание – зарыться под землю тут же, где стоишь! Водитель бессовестного грейдера, видно, понимая, какое производит впечатление на народ, стыдливо прятал глаза. Может, поэтому иногда грейдер отклонялся от маршрута, подминая под себя телеграфные столбы, заборы и прочие неожиданные препятствия, возникавшие на его пути. Гонимые лютой ненавистью владельцы испорченного имущества пытались добраться до злоумышленника, но всякий раз находили кабину пустой. Кто именно в действительности управлял грейдером конкретно в этот день, как и в любой другой, так до сих пор и оставалось загадкой.

Переходя улицу, Серафима испытала лёгкий трепет от чувства, что может и не дойти дому. Подобные ощущения неизменно сопровождались яркими кишечными расстройствами и страхом «не добежать!». Двадцать метров, разделявших их бараки – её и бабы Яги, показались ей дорогой длинною в жизнь! Серафима вдруг почувствовала себя первопроходцем, рискующем обделаться в метре от желанной цели! Вспомнила, как полчаса назад шла с молоком – было куда легче! Если он проедет ещё раз, подумала она про стыдливого тракториста, придется оставаться дома до самого лета!

Наконец добравшись до дому, Серафима пулей влетела в деревянный сортир – единственное строение на участке, сотворенное руками её бывшего мужа Пети. Архитектурой будка мало чем отличалась от прочих заведений, украшающих задворки местных домовладений – обычный скворечник, сколоченный из горбыля нетрезвою рукой. Единственное, что обращало на себя внимание и подчёркивало авторский стиль объекта – это установленная на крыше башенка шатрового типа с флюгером, изображающим человечка, справляющего нужду. Раз у них есть писающий мальчик, искренне полагал Петя, почему бы нам не предоставить миру какающего!

Всецело завладев будкой и приняв исходную позицию, она впервые за долгие годы подумала о муже с благодарностью.

В самый неподходящий момент где-то совсем рядом с кабинкой раздалось отчётливое поросячье хрюканье, настолько требовательное и эмоциональное, что вряд ли могло принадлежать свинье.

– Занято! – скорее по привычке, чем осмысленно крикнула Серафима. – В другом то месте чё – не хрюкается?

– Это я специально, тётка Серафима! Не напугать чтоб!

– Ты что ли, Колька?

– Он самый! Беда у нас!

Оказалось, это Колька Сибиряк. Не фамилия, а кличка. А, может, уже и фамилия. У его матери Веры Сибирячки детей невпроворот и муж мордоворот. Колька, например, по одним данным, шестой, а по другим – двенадцатый. Это он, похоже, давеча Кирьяна обидел, почему-то Серафима как раз на него вот и подумала – на Кольку. Он у них там самый здоровый. И самый голодный. Отца уже несколько раз приколачивал по голодухе, чего ему – доходяга Кирьян!

«Этот-то какого рожна припёрся, – со страхом подумала Серафима. – Хоть из тубзика, блин, не выходи!»

Она наспех привела себя в порядок и специально с силою толкнула дверь.

– Чего тебе? Поссать не дадут спокойно!

Хорошо, Колька вовремя отскочил, а то схлопотал бы горбылём по горбылю!

– Беда у нас! – повторил пацан. – Кирьяна грейдер переехал!

– Как это? – Только теперь, при свете дня обнаружилось, что впопыхах Серафима заправила свой каракулевый полушубок прямо в гамаши. – Когда?

– Только что! – Колька запросто, словно то была его младшая сестра, помог Серафиме обрести взрослый вид и, схватив бывшую училку за руку, поволок её к калитке. – Скорее б надо, тетка Серафима, помрёт ведь!

«НОВЫЙ ЗАВЕТ».

Главред районной газеты «Новый завет» Рита Топольницкая праздновала свой       тридцать второй день рождения.

– Всё, Бугор, теперь смело можешь называть меня «старухой»!

Они втроем сидели в её кабинете: Рита, её зам Коля Бугров и спецкор Наина Клёцка, признанная по итогам минувшего года лучшим журналистом-расследователем в области. Столь малопредставительное собрание прямо отражало Ритино отношение к контактам первого порядка – они исчерпывались ближайшими сотрудниками, с ними она могла позволить себе не только внеслужебный трёп, но и бокальчик шампанского. В прошлом году всё было также: те же, на том же месте и с таким же тортом. Не исключено, что с тою же недопитой бутылкой. Рита, как мало кто в редакции, отдавала дань великой народной традиции – соображать на троих.

Осторожность госпожи Топольницкой в общении с людьми основывалась на её природном базовом качестве: оценивать человека исключительно с точки зрения его лексического запаса и манеры говорить. Ни тем, ни другим люди в большинстве своём не отличались, поэтому, как говорила сама Рита «тут и говорить не о чём»! Любой человек, будь он хоть семи пядей во лбу, прекращал для неё существовать в тот момент, как только открывал рот. Из всех университетских педагогов Рита более или менее охотно общалась с преподавателем по информатике, основывавшимся в своих разговорах исключтельно на логике и анализе обсуждаемых событий и явлений. А вот кто интересовал Риту менее всего, так это представители собственно гуманитарного корпуса: всякие там пиарщики, психолингвисты, нейропрограмисты и прочие почитатели изящной словесности, ни умеющие хоть сколько-нибудь внятно выразить самую элементарную мысль.

Сама Рита впервые открыла рот, когда на это уже не рассчитывали ни родители, ни врачи, ни соседские мальчишки, прибегавшие в попытке выдавить из неё хоть слово к самым изощрённым издевательствам. Молчунья обрела дар речи только, когда в этом появилась жгучая жизненная потребность. Поесть, сходить на горшок или заплести кукле косу прекрасно получалось и без слов. А уж что-то говорить в то время как какой-нибудь прыщавый недоносок тычет тебе в лицо горящей спичкой – совсем себя не уважать! Тут же как: ты им слово, они тебе – два! И всё, ребята – так, глядишь и жизнь прошла! Но вот как можно было не послать на три буквы (жаль, короче нельзя!), ведущего праздника в пансионате для неходячих пенсионеров, когда тот обратился к почтенной публике с пламенным призывом: «Танцуют все!»? Помниться, семилетняя девочка с тряпичной куклой – дочь одной из сотрудниц богадельни, отправившая профессионального конферансье в известном направлении, вызвала тогда животный восторг – у публики и обширный инфаркт – у ведущего!

Был конец марта: поникшие мокрые тополя, обледенелые тротуары и рыжие сугробы у подъезда. Рабочий день закончился, в здании кроме участников банкета, оставался лишь ночной сторож Кузьмич, но, поскольку мужик был сильно слеп и почти что глух, происходящее на вверенной ему территории, его мало заботило. Единственное, на что теоретически мог среагировать Кузьмич – пожар, землетрясение или потоп, именно для этой цели его тут и держали.

– Ну, нет, «старуха» – это как-то слишком замылено, – Коля порезал торт, себе придвинул самый большой кусок. – Может «мымра»?

– «Мымра» – ништяк! – Наина поменяла своё блюдечко торта на Колино. – Особенно в творческом партнёрстве с «Бугром». Когда на дело выходят «Бугор и Мымра», «Бонни и Клайд» нервно читают в подворотне журнал «Работница»!

– Ладно, хрен с вами, щелкопёры затрапезные, – властно вмешалась в разговор именинница, – зовите, как хотите, но, чур, про себя! – Она в свою очередь внесла окончательный порядок в расположении блюдечек на столе. – Озвучите сокровенное – уволю по статье!

– Ф-фу! – наморщила носик Наина.