Тень алой птицы

– Интересно, – протянул евнух. – Очень интересно. Наша госпожа Ми Хи решила взять инициативу в свои руки. Она видит в девушке не просто глину, а… что-то еще. – Он задумался, постукивая ногтем по фарфоровой чашке. – Возможно, нам стоит ускорить наш собственный план с лейтенантом Каном. Молодой король ищет союзников? Дадим ему союзника. Такого, который будет нашим.

– Лейтенант уже в долговой яме по уши, – сказал Пён. – Его кредиторы – наши люди. Он будет согласен на все. Но ему нужен предлог, чтобы сблизиться с королем.

– Предлог найдется, – отмахнулся Ким. – Героическая случайность на тренировке стражи. Спасение королевской охоты от дикого кабана. Что-нибудь в этом духе. Главное – сделать это естественно. И… – он сделал паузу, и в его глазах засверкал холодный, расчетливый блеск, – подготовить еще один маленький сюрприз.

Он подозвал Пёна ближе и понизил голос до шепота, хотя в комнате, кроме них, никого не было.

– В покоях молодой королевы есть служанка. Та самая, плакса, которую она утешала. Окчжи. Ее младший брат учится в школе писцов. Талантливый мальчик. Большие надежды. – Он позволил этой информации повиснуть в воздухе. – Я думаю, брату следует предложить… стипендию. От неизвестного благодетеля. Чтобы он мог продолжить учебу. Самую лучшую. При условии, разумеется, что его сестра будет столь же усердна на своей службе и будет сообщать нам о… настроениях своей госпожи. О каждой ее слезе. Каждой улыбке. Каждой прочитанной книге.

Пён кивнул, его тонкое лицо оставалось невозмутимым. Еще одна ниточка в паутине. Еще один заложник.

– А если девушка откажется? Или доложит королеве?

– Тогда братец, к сожалению, поскользнется на мокром полу в школе и сломает пишущую руку. Навсегда, – равнодушно констатировал Ким. – Но я думаю, она не откажется. Она уже показала, что умеет сострадать. А сострадательные люди – самые управляемые. Ими движет чувство вины. А вину можно культивировать, как редкий цветок.

Он откинулся на подушки, закрыв глаза. В ушах еще стояло бульканье и хруст из подвала. Это был успокаивающий звук. Звук власти. Власти не над бумагами и титулами, а над плотью и страхом.

– Уходи, Пён. И пришли мне Мари. Моя голова раскалывается.

Пён молча удалился. Через несколько минут в комнату вошла молодая женщина лет двадцати пяти. Она была одета не как служанка, а в простой, но дорогой халат из шелка цвета слоновой кости. Ее лицо было красивым, но лишенным выражения, глаза – пустыми, как два куска черного обсидиана. Это была Мари, его личная массажистка и одна из немногих, кто имел право прикасаться к нему. Она подошла и, не дожидаясь приказа, встала на колени за его спиной. Ее пальцы, сильные и умелые, погрузились в мышцы его шеи и плеч.

Евнух Ким расслабился под ее прикосновениями. Его мысли текли плавно, как масло. Он видел всю картину. Король, запутавшийся в сетях жалости к своей жене и растущей ненависти к ним. Королева, зажатая между долгом, страхом за семью и странной симпатией к мужу, который ее презирает. Вдовствующая королева, строящая свои собственные комбинации. И он, паук в центре, сплетающий новые нити, чтобы удержать всех на своих местах.

Он открыл глаза и посмотрел на свои руки, лежащие на коленях. Чистые, ухоженные. На них не было крови. Кровь осталась внизу, в подвале, на руках его людей. Он лишь отдавал приказы. Лишь направлял течение событий.

Но иногда, очень редко, в самые тихие ночи, ему снились иные руки. Руки мальчика, которого когда-то вели в белые комнаты дворцовых врачей. Руки, сжатые в кулаки от ужаса и боли. И голос, который кричал, но крика никто не слышал, потому что рот был зажат тряпкой.

Тогда он просыпался в холодном поту, и лишь запах женьшеня и вид роскоши его комнат возвращали его в реальность. Реальность, где он был не жертвой, а хозяином. Где боль причиняли другие. Где страх был оружием, а не состоянием души.

Он глубоко вздохнул, заставляя образы рассеяться. Слабость была непозволительна. Даже в мыслях.

Мари наклонилась, ее дыхание коснулось его уха.

—Успокойся, господин, – прошептала она своим безжизненным голосом, который, однако, умел быть удивительно нежным. – Все под контролем. Все твои птицы в клетках.

Евнух Ким кивнул, снова закрывая глаза. Да. Все в клетках. И он держал ключи. Пока он держал ключи – он был королем в этом дворце больше, чем любой облаченный в парчу Ли на троне. А трон… трон был всего лишь самым большим и неудобным стулом в его коллекции.

И он намеревался сохранить это положение вещей. Ценой всего. Даже если для этого пришлось бы сломать еще не одну челюсть в подвалах или сломать жизнь еще одной наивной девушке, осмелившейся быть доброй в мире, где доброта была синонимом слабости.

***

Ночь после свадьбы и неделя наблюдений за новой королевой сформировали в Со Ине новое понимание ситуации. Это понимание было холодным, безжалостным и привело его в ту часть Ханяна, куда редко заглядывал даже свет фонарей – район глинобитных лачуг у северной стены, где царили запахи гниющей рыбы, человеческих отходов и отчаяния.

Он был одет не в мундир, а в поношенную темную куртку и штаны конюха, лицо скрывала широкая плетеная шляпа. Его меч был спрятан под грубой тканью, но другой инструмент – короткий, обоюдоострый кинжал с костяной рукоятью – висел у пояса на виду, как и положено простолюдину, которому есть что терять.

Его целью был не какой-то важный чиновник или шпион. Его целью был человек по имени Кук Тхэ, бывший солдат, а ныне ростовщик и сборщик долгов для одной из мелких гильдий, которая, как выяснил Со Ин через свои каналы, была ширмой для операций людей Пёна. Кук Тхэ был звеном. Небольшим, но важным. Он собирал информацию вместе с деньгами, выбивая долги из мелких торговцев, ремесленников и даже небогатых чиновников. И именно он недавно взял на карандаш семью одного из архивных писцов дворца – того самого, чье имя фигурировало в списке писаря из подвала евнуха.

Со Ин не был убийцей по призванию. Он был солдатом, телохранителем, стратегом. Но он понимал язык силы. И иногда этот язык требовал не предупреждений, а пунктуации. Точки, поставленной клинком.

Лачуга Кук Тхэ выделялась среди других лишь железной дверью и парой тусклых фонарей у входа. Возле двери сидел, ковыряя в зубах, тощий мальчишка-стражник. Со Ин приблизился, походка его была вразвалку, поза – расслабленной.

– Тхэ дома? – хрипло спросил он, голосом, скопированным у пьяных конюхов. – По делу. По долгу.

Мальчишка лениво осмотрел его с ног до головы, увидел кинжал и плюнул.

– Ждет. Только оружие оставь.

Со Ин фыркнул, но развязал ножны и швырнул кинжал к ногам мальчишки. Тот кивнул и отодвинул засов. Внутри пахло дешевым рисовым вином, жареным жиром и немытым телом. В единственной комнате, освещенной коптящей масляной лампой, за низким столиком сидел сам Кук Тхэ – мужчина лет сорока, с лицом, изборожденным шрамами и прожилками лопнувших капилляров. Рядом с ним дремала худая женщина, а в углу копошились двое детей.

– Ну? – грубо бросил Тхэ, не поднимая глаз от своей миски. – Кто и сколько должен?

– Не по долгам, – тихо сказал Со Ин, сбрасывая маску конюха. Его осанка выпрямилась, взгляд стал острым и холодным. – По памяти.

Кук Тхэ встрепенулся, его рука инстинктивно потянулась к ножу, лежавшему на столике. Но он замер, увидев глаза незваного гостя. Это были не глаза должника или коллеги. Это были глаза хищника, вышедшего на охоту.

– Кто ты? – прохрипел он, отодвигаясь.

– Тот, кто задает вопросы. Ты недавно взял под опеку семью писаря Пэка. Его сын учится в школе. Его жена больна. Ты предложил отсрочку долга. За какую цену?

Тхэ напрягся. Его глаза метнулись к двери, но Со Ин уже сделал шаг, блокируя путь. Движение было плавным, почти невесомым, но в нем чувствовалась смертоносная грация.

– Я… я просто ростовщик. Делаю бизнес. Иногда даю отсрочку под проценты…

– Не ври, – голос Со Ина был ледяным. – Ты работаешь на людей из дворца. Твоя гильдия – уши Пёна. Что ты хотел получить от Пэка? Какие бумаги? Какие имена?

Страх сменился наглостью. Тхэ, видимо, решил, что имеет дело с конкурентом или чьим-то наемником.

– А тебе-то что? Убирайся, пока цел. У меня связи. Сильные связи.

Со Ин вздохнул. Он надеялся обойтись без этого. Но время было на вес золота, а терпение Кук Тхэ было явно переоценено.

В следующее мгновение Тхэ даже не успел моргнуть. Со Ин оказался рядом, его рука, словно вывернутая пружина, сжала горло ростовщика, пригвоздив его к стене. Женщина вскрикнула, дети заплакали.

– Связи не помогут тебе, когда твоя глотка будет перерезана, – прошептал Со Ин прямо в его лицо. Запах перегара, пота и страха ударил ему в нос. – Последний шанс. Что ты должен был выудить у Пэка?

Тхэ, задыхаясь, выпученными глазами смотрел на убийцу. Он пытался говорить, но из его горла вырывался лишь хрип.

– Архив… – наконец выдавил он. – Записи… аптеки… времен старого короля… кто делал заказы… какие травы…

Бинго. Король Ли Джин уже начал свое расследование. И его враги знали об этом. Значит, им нужно было действовать быстрее.

– Спасибо, – тихо сказал Со Ин. И его вторая рука, державшая короткий клинок (еще один, спрятанный в рукаве), выполнила быструю, точную работу.

Не было драмы, криков, фонтанов крови. Просто глубокий, точный удар под ребра, направленный вверх, к сердцу. Кук Тхэ вздрогнул всем телом, его глаза округлились от удивления больше, чем от боли. Затем взгляд помутнел, тело обмякло. Со Ин мягко опустил его на пол, стараясь не шуметь.

Женщина сидела, открыв рот в беззвучном крике, прижимая к себе детей. Со Ин повернулся к ней. В его глазах не было ни злобы, ни угрозы, только холодная, абсолютная уверенность.

– Если ты или твои дети скажете кому-либо одно слово о том, что видели, – его голос был ровным, как поверхность замерзшего озера, – вас найдут. Всех. И это будет не так быстро и не так чисто. Твой муж был связан с опасными людьми. Теперь он свободен от долгов. Навсегда. Возьми детей и уезжай из города на рассвете. Вот. – Он швырнул на пол небольшой, но тяжелый мешочек – туда он положил часть своих личных сбережений. – На дорогу и на первое время. Забудь это лицо. Забудь эту ночь.

Он не стал ждать ответа. Вытерев клинок о одежду мертвеца, он вышел из лачуги. Мальчик-стражник все еще ковырял в зубах.

– Решили дела? – лениво спросил он.

– Решил, – отозвался Со Ин, поднимая с земли свой кинжал. – Навсегда.

Он растворился в темноте переулков, оставив за собой смерть и семью, обреченную на бегство. У него не было сомнений в правильности своего поступка. Кук Тхэ был раковой клеткой в организме города, слугой тех, кто душил его короля. Его смерть была необходимым вмешательством. Грязным, но необходимым.

Он вернулся во дворец не через главные ворота, а по старой, известной лишь ему и нескольким доверенным людям тропе – через водосток в восточной стене, мимо спящих стражей, которых он же и расставлял. Он сменил одежду, вымылся в бочке с ледяной водой в своей аскетичной комнате, смывая с себя запах трущоб и невидимую пыль смерти.

Только когда он снова был одет в чистую хлопковую рубаху, он позволил себе сесть и проанализировать.

1. Король начал рыть. Это хорошо. Это означало, что он не сломался.

2. Враги знали об этом. Это было плохо. Значит, в окружении Ли Джина или в архивах были их глаза.

3. Он, Со Ин, только что устранил одно из этих глаз. Временно. Появление нового сборщика долгов было вопросом времени.

Он достал из тайника свою карту-схему дворца. Рядом с именем «Пэк, писец архива» он поставил вопросительный знак. Нужно было связаться с этим человеком. Предупредить. Или, возможно, завербовать. Но осторожно. Очень осторожно.

Его мысли вернулись к главной проблеме: молодой королеве. Наблюдение за ней дало противоречивые данные. С одной стороны – потенциальная уязвимость короля. С другой… ее поступок со служанкой. Ее печаль. Ее слова о «золотой тюрьме». Это не было игрой. Или это была игра такого уровня, который был ему не виден.

Он взял кисть и на чистом листке нарисовал два символа. Слева – стилизованный алый цветок (королева). Справа – корона (Ли Джин). Между ними он нарисовал линию, но не прямую, а зигзагообразную, с промежутками. Связь была, но она была хаотичной, прерывистой, непредсказуемой. И вокруг них он изобразил паутину, а в ее центре – жирную точку (евнух Ким). И еще одну точку, чуть в стороне, но с ножницами (Вдовствующая королева).

Он смотрел на рисунок, и его охватывало холодное бешенство. Бешенство не ярости, а беспомощности. Он мог защитить Ли Джина от клинка. Мог вычислить шпиона. Мог даже пойти в трущобы и перерезать глотку подлому ростовщику. Но как защитить его от тонких, невидимых стрел – от манипуляций, от игры на чувствах, от медленного отравления душу жалостью или, что хуже, привязанностью?

В дверь постучали. Его собственный условный сигнал.

– Войди, Чи Хун.

Юноша вошел, его лицо было бледным и возбужденным.

– Командир, новости из казарм. Лейтенант Кан. Сегодня на тренировке он… он спас молодого рекрута. Тот оступился на бревне над рвом, Кан поймал его, но сам чуть не упал. Вывихнул плечо. Но все кричат о его храбрости и самоотверженности.

Со Ин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Слишком вовремя. Слишком пафосно. «Героическая случайность». Началось.

– Кто был на тренировке? Кто видел?

– Почти вся рота. И… – Чи Хун замялся. – И король. Он как раз проходил в сад через плац. Он видел. И приказал оказать Кану лучшую помощь и представить к поощрению.

Со Ин закрыл глаза. Идеальный ход. Король, ищущий преданных людей, видит смелого, самоотверженного офицера, готового жертвовать собой ради других. Такой образ был создан, чтобы понравиться Ли Джину. Чтобы вызвать доверие.

– Хорошо, – тихо сказал Со Ин. – Следи за Каном. За каждым его шагом. За каждым, с кем он говорит. Особенно вне службы. И найди того рекрута. Узнай все о нем. Кто его рекомендовал, откуда он, с кем дружит.

– Слушаюсь, командир.

Когда Чи Хун ушел, Со Ин подошел к стойке с оружием. Он взял свой лук, натянул тетиву, ощущая привычное, успокаивающее напряжение в мышцах спины и плеч. Он представлял себе мишень. В центре – жирная точка, обозначающая евнуха Кима. Но выстрелить было нельзя. Не сейчас. Слишком много нитей, слишком много заложников.

Он опустил лук. Единственное, что он мог сделать сейчас, – это укреплять свою сеть. Очищать ее от сомнительных элементов. И готовиться к тому, что игра скоро перейдет в новую, более опасную фазу. Фазу, где не только он будет охотиться в трущобах, но и на него самого может начаться охота.

Он снова взглянул на свой рисунок, на зигзагообразную линию между цветком и короной. Возможно, в этой хаотичной связи и был ключ. Возможно, нестабильность была их единственным шансом. Если он не мог контролировать чувства короля, может, нужно было попытаться контролировать саму переменную? Узнать о королеве больше, чем знали ее отец и евнух. Найти ее слабость. Или, если она действительно была не врагом, а такой же жертвой… найти способ говорить с ней. Найти общий язык.

Это была опасная мысль. Почти еретическая. Но Со Ин был прагматиком. В войне все средства хороши. Даже союз с бывшим врагом, если этот враг мог превратиться в союзника против большего зла.

Он свернул рисунок и спрятал его. На улице начинало светать. Скоро начнется новый день во дворце – день интриг, лжи и тонких манипуляций. А он, Хан Со Ин, должен был быть готов ко всему. Как тень. Как щит. И, если потребуется, как беззвучный клинок в ночи, убирающий с дороги тех, кто угрожал его королю. Даже если это означало пачкать руки кровью в грязных лачугах и терять по кусочку свою душу с каждым таким тихим убийством. Для него это была приемлемая цена. Единственной ценностью, которую он признавал, был человек, сидевший сейчас, наверное, в своих покоях и смотревший на восход с тем же чувством пойманного в ловушку зверя, что и он сам.

Глава 3. Шепот в библиотеке.

Двор входил в сезон дождей, и природа будто вторила удушающей атмосфере внутри дворца. Свинцовая пелена неба низко нависла над остроконечными крышами Кёнбоккуна, превращая день в бесконечные сумерки. Дождь лил неделями – не очищающий ливень, а монотонный, назойливый плач, стекавший с черепицы серебряными нитями и размывавший границы между небом и землей. Во внутренних двориках стояла вода, отражая серое небо, как слепые глаза. Каменные галереи превратились в сырые, сквозные тоннели, где эхо шагов звучало глухо и зловеще.

Эта серая, беспросветная хмарь идеально соответствовала внутреннему состоянию Ли Джина. Его смятение, разбуженное недавними событиями – встречей в саду, ночным разговором в молельне, – не находило выхода. Оно глохло в духоте бесконечных церемоний и совещаний, задыхалось под тяжестью взглядов, полных ожиданий и расчета.

Евнух Ким, с его животным чутьем на слабость, усилил давление. Теперь каждое утро, когда Ли Джин принимал доклады в зале для аудиенций, старый скопец, стоя чуть в стороне, начинал с почтительного, но неумолимого вопроса:

– Здоровье молодой королевы, надеюсь, не оставляет поводов для беспокойства? Небеса благоволят к столь прекрасному союзу. Возможно, Ваше Величество изволило видеть благостные сны, сулящие скорое пополнение в королевской семье?

Слова висели в воздухе, сладкие и ядовитые, как патока с примесью мышьяка. Каждый раз, слыша их, Ли Джин чувствовал, как по его спине пробегает холодная волна отвращения. Он видел, как по сторонам придворные, потупив взоры, обмениваются понимающими взглядами. Весь двор ждал. Ждал, когда он выполнит свою главную функцию – произведет наследника, который навеки скрепит власть клана Ким с троном Чосона.

Вдовствующая королева, его бабушка, добавляла масла в огонь своим молчанием. На этих утренних приемах она восседала на своем возвышении, прямая и незыблемая, как гора. И когда звучал вопрос евнуха, уголки ее тонких, бескровных губ приподнимались в едва уловимой, ледяной усмешке. Молчаливое напоминание. Упрек. Приказ.

Ли Джин отбивался. Он научился отвечать холодной, отстраненной учтивостью, отсылал к астрологам, которые, якобы, предписывали «выждать благоприятное расположение светил». Но он чувствовал, что его броня, всегда казавшаяся ему непроницаемой, дала трещину. И эта трещина зияла там, где раньше была лишь сплошная стена ненависти к Ким Ми Ён.

Теперь он замечал ее повсюду. И каждое наблюдение было маленьким ударом по его уверенности.

На утреннем приеме дам, который она обязана была посещать, она сидела чуть поодаль от шумной стаи придворных женщин. Ее поза была безупречна, лицо – вежливой маской. Но Ли Джин, наблюдая украдкой, видел, как ее пальцы, спрятанные в широких рукавах, ритмично постукивают по колену. В такт. В такт монотонному цоканью дождя по крыше. Он различал этот тихий, отчаянный стук – скуки, нетерпения, тоски, закованный в золотые наручники этикета.

Во время церемонии подношения первых летних плодов, когда юный паж, дрожа от страха перед собранием знати, нес огромное блюдо, перегруженное персиками и сливами, Ли Джин видел, как взгляд Ми Ён на мгновение остановился на мальчике. Не осуждающе, не равнодушно. Быстро, как вспышка молнии, но невероятно выразительно. В этом взгляде было чистое, без примесей, сочувствие. Такое, каким смотрят на товарища, по несчастью. И когда паж, запнувшись, едва не уронил блюдо, она не ахнула, как другие дамы, а лишь слегка задержала дыхание, сжав кулаки под столом, словно желая помочь, но зная, что не может.

Ли Джин, сидя на троне, наблюдал эту микроскопическую драму и чувствовал, как в его груди что-то сжимается, горячее и болезненное. Ему захотелось крикнуть. Крикнуть этому мальчишке, чтобы он не боялся. Крикнуть всем этим притворным лицам вокруг, чтобы они замолчали. Крикнуть ей… он не знал, что.

Но он не кричал. Он сидел недвижимо, с лицом, высеченным из гранита, и сжимал резные подлокотники трона так, что на ладонях потом остались красные отметины.

А Со Ин в это время вел свою тихую войну. По ночам, когда дворец затихал, погружаясь в ложный сон, он приходил в покои Ли Джина с краткими, как удары кинжала, докладами.

– Она младшая дочь, – сообщил он однажды, когда за окном выл ветер, гоняя по небу рваные клочья туч. – У нее две старшие сестры. Их выдали замуж не за самых богатых, но за влиятельных чиновников в ключевых провинциях – Кёнсан, Хванхэ. Стратегия клана Ким: создать широкую сеть, а не концентрировать влияние в столице.

Он сделал паузу, давая информацию усвоиться. Ли Джин молча кивал, его глаза в свете масляной лампы были темными, как бездна.

– Саму Ми Ён изначально не готовили в королевы, – продолжил Со Ин. – Готовили старшую, Ким Ми Джон. Но у той… оказался характер. И сердце. Она влюбилась в сына своего учителя каллиграфии. Когда отец объявил о помолвке со старым вдовцом-губернатором, она устроила такой скандал, что о нем заговорили на рынках. Пришлось срочно выдать ее замуж за дальнего родственника на самом юге, чтобы замять позор. Ми Ён стала запасным вариантом. Воспитывали ее строго, но без особых надежд. Говорят, учителя хвалили ее ум и способности к наукам, но отец, якобы, отмахивался: «Книги не наполнят приданое и не поймают мужа. Умной жене нужен глупый муж, а королю – послушная тень».

«Запасной вариант». Словно дефектную фарфоровую вазу, которую выставили на видное место лишь потому, что идеальная разбилась. Эти знания не делали Ми Ён менее чужой. Она все еще была дочерью его злейшего врага. Но они окрашивали ее образ в иные, более сложные тона. Она была не добровольным орудием, не амбициозной интриганкой, рвущейся к власти. Она была разменной монетой. Такой же, как он сам. Возможно, даже более бесправной, потому что у нее не было даже короны, чтобы скрыть свою беспомощность.

Однажды, когда давление ожиданий и собственных мыслей стало невыносимым, Ли Джин в разгар дня, без свиты и предупреждения, направился в королевскую библиотеку «Чипхёнджон». Это было одно из немногих мест, где он мог дышать. Даже евнух Ким, презиравший «бумажную возню» и считавший знания опасными, не часто совал сюда свой длинный нос. Здесь, среди высоких стеллажей из черного дерева, пахло не интригами и страхом, а старым клеем, пылью веков и тихой, немой мудростью.

Он бродил между рядами, его пальцы скользили по гладким корешкам свитков и книг, переплетенных в синий и коричневый шелк. Он искал трактат по древним методам ирригации – предлог для возможного будущего спора с министром общественных работ, – но мысли упрямо возвращались к образу девушки с печальными глазами и тихо стучащими по колену пальцами.

И тогда он услышал шорох. Легкий, осторожный, явно не принадлежащий слуге-библиотекарю, чьи шаги были отмеренными и тяжелыми. Это был звук притаившегося движения, мягкого скольжения шелка по деревянному полу.

Ли Джин замер, слившись с тенью высокого стеллажа, заваленного хрониками династий эпохи Корё. Сердце его на мгновение заколотилось – старый, неистребимый инстинкт дичи, почуявшей охотника. Он медленно, бесшумно выглянул из-за угла.

И увидел ее.

Ким Ми Ён.

Она была одна. На ней было простое, домашнее платье из шелка цвета увядшей травы, без единого украшения, без сложной прически – волосы были собраны в низкий, небрежный узел, от которого на шею спадало несколько черных, шелковистых прядей. Руками она прижимала к груди небольшую книгу в потертой синей обложке – ту самую, что он видел у нее в саду. Она выглядела одновременно сосредоточенной и уязвимой, как студент, укравший у судьбы драгоценные мгновения для того, что действительно имеет значение.

Она не заметила его. Пройдя мимо его укрытия, она направилась к низкому столику у высокого арочного окна, единственному источнику естественного света в этот хмурый день. Серый, рассеянный свет лился сквозь бумажную оконную раму, окутывая ее силуэт серебристым ореолом. Она опустилась на пол, поджав под себя ноги, с естественной грацией, которой ее не учили придворные наставники. Положив книгу перед собой, она мгновение просто смотрела на обложку, проводя по ней кончиками пальцев – медленно, почти с нежностью, как бы смакуя обещание побега в иной мир. Затем ее плечи, обычно такие прямые и напряженные, слегка опустились, сдав под тяжестью невидимого груза.

Она открыла книгу, и тихо, в полный голос, но так, словно говорила с собой или с призраком давно умершего поэта, прочитала строку:

«Одинокий дикий гусь в ночи кричит,

Его тоска подобна моей…

Он ищет стаю в темноте,

А я… я ищу душу в этой пустоте».

Это был не Чхве Чхивон. Это было что-то другое, возможно, ее собственное, набросанное на полях. Ее голос, лишенный привычной придворной, притворно-сладкой модуляции, был низким, бархатным, проникновенным. В нем вибрировала неподдельная, глубокая грусть, та самая, что она так тщательно скрывала за маской покорности. Она читала не для аудитории, не для того, чтобы произвести впечатление. Она читала для себя. И в этом чтении не было ни капли той бесчувственной, идеальной куклы, которую она выставляла напоказ перед двором.