Тень алой птицы

Где-то всвоих покоях Ли Джин, вероятно, тоже не спал, размышляя о своем унижении и омести. Где-то в своих темных, роскошных комнатах евнух Ким строил планы наследующие десятилетия. А где-то в женских покоях молодая девушка, обреченнаястать королевой, плакала в подушку от страха перед неизвестностью.

А Хан Со Инсидел в темноте, неподвижный, как камень в ручье, вокруг которого бурлит вода.Он был якорем. Он был щитом. Он был тенью, которая готовилась стать кинжалом.

И в тишинеего комнаты было слышно лишь одно: ровное, спокойное биение сердца человека,который уже сделал свой выбор и был готов заплатить за него любую цену. Дажеесли этой ценой станет его собственная жизнь, честь или душа. Для него это неимело значения. Единственное, что имело значение, было сияние той короны,которую он поклялся защищать. И человека, который был для него гораздо больше,чем король.

Глава 2. Алые узы.

Свадьба была великолепна, как гнойная язва подслоем парчи и золота. Дворец Кёнбоккун, обычно погруженный в сдержанноевеличие, взорвался кричащей алой пестротой. Всюду реяли знамена с иероглифами«двойное счастье», казавшиеся Ли Джину насмешливыми гримасами. Воздух, плотныйи влажный от предвечерней жары, гудел от назойливых переливов придворной музыки— мелодии гаягыма и тэпёнсо звучали слащаво и фальшиво, сливаясь с гомономсотен голосов в единый подавляющий гул.

Ли Джин проходил церемонии, как сквозь плотный,дурно пахнущий сон. Его свадебные одежды — многослойный темно-синий королевскийхалат с золотым шитьем в виде драконов и облаков — весил как доспехи. Каждыйшов врезался в тело. Корона, еще более массивная, чем повседневная, давила нависки пульсирующей болью. Он совершал поклоны в святилище предков, чувствуя насебе тяжелые, оценивающие взгляды портретов прежних королей. Казалось, онисмотрят на него с презрением.

Главный ритуал проходил в тронном зале. Он стоялна возвышении, механически повторяя слова, заученные до тошноты. Его взгляд,остекленевший от напряжения, скользил по морю лиц. Евнух Ким, облаченный впарчу лилового цвета — привилегия, которой удостаивались немногие, — сиялжирным блеском удовлетворения. Его маленькие глазки, похожие на изюминки,впивались в Ли Джина с откровенной собственнической гордостью. Вдовствующаякоролева, восседающая на почетном месте, напоминала идола, вырезанного изчерного нефрита. Ее лицо было непроницаемо, лишь легкий кивок в такт церемонии выдавалее одобрение. А отец невесты, Правый советник Ким, казалось, вот-вот лопнет отважности. Его тучное тело, затянутое в алый халат, колыхалось при каждомпоклоне, а на губах играла улыбка человека, сорвавшего банк в игре, в которуюдругие даже не знали, как войти.

Купил трон по оптовой цене, — ядовито сверлиламысль в голове Ли Джина, когда он поднимал ритуальную чашу с чистым рисовымвином. И получил в придачу молодое тело, чтобы скрепить сделку кровью моегобудущего сына.

Наконец, бесконечная процессия переместилась впокои для брачной ночи. Не в его личные апартаменты, где он мог чувствоватьхоть призрачное подобие безопасности, а в специально подготовленные, громадныеи бездушные покои в самом сердце женской половины. Воздух здесь был густо пропитанароматом цитрусов, сандала и цветущих персиков — навязчивая, удушающая смесь,призванная заглушить все остальные запахи. В том числе запах страха, пота илжи.

Когда тяжелые лакированные двери наконецзакрылись, отсекая последних свах, церемониймейстеров и слуг, в покояхвоцарилась оглушительная тишина. Она оказалась громче любого гула толпы.

Невеста стояла у края ложа, застеленного шелковымипокрывалами невероятного алого цвета, расшитыми золотыми фениксами исеребряными драконами. Ее свадебный хварот, многослойный и невероятно тяжелый,превращал ее в алую, застывшую статую. Лицо, согласно строжайшему церемониалу,было покрыто густым слоем белил, румяна лежали на щеках ровными кругами, губыподкрашены красной охрой. Черными линиями были подведены глаза и нарисованытончайшие, высоко взлетающие брови. Это была идеальная маска. Но даже сквозьнее проступали черты поразительной, хрупкой красоты: изящная линия носа,небольшие, плотно сжатые уста, нежный овал подбородка. Ее глаза, опущенные впол, казались огромными темными озерами в белоснежных берегах грима.

Ли Джин смотрел на нее, и его переполняло нечтобольшее, чем ненависть. Ненависть была бы слишком простой, слишком горячейэмоцией. Его охватило леденящее, физическое отвращение. Она была не человеком,а самым изощренным орудием, которое его враги могли придумать. Живымконтрактом, обтянутым шелком и плотью.

— Тебе подробно объяснили, что от тебя требуетсясегодня? — его голос прозвучал в тишине резко, как удар хлыста. Он намеренноопустил все титулы, все церемониальные обороты.

Она вздрогнула, почти незаметно, но не поднялаглаз. Ее руки, спрятанные в широких рукавах, судорожно сжали друг друга.

—Ваше Величество… — ее голос был тихим,мелодичным, но абсолютно ровным, лишенным дрожи. Голосом, отточенным годамитренировок.

—Оставь эти «величества» для придворных, — отрезалон, срывая с себя верхний, самый тяжелый слой одежды и швыряя его на ларец изчерного дерева. Драгоценная парча грубо скользнула на пол. — Мы здесь одни.Можешь мысленно готовить доклад своему отцу и дяде: их пешка успешно водруженана нужную клетку доски. Игру можно продолжать.

Теперь она подняла на него глаза. И в этихогромных, подведенных черным глазах он не увидел ни страха, ни вызова, нифальшивого смирения. Он увидел усталое, бездонное понимание. Почти чтосочувствие. Это обожгло его, как раскаленное железо.

— Я не пешка, Ваше Величество, — произнесла онавсе тем же тихим, ровным голосом. — Я — приданое. Самое ценное в моем приданом— моя кровь. И она теперь ваша.

Откровенность, почти циничная в своей простоте,ошеломила его. Он замер, изучая ее. Это была игра, конечно. Утонченная,расчетливая игра на снижение его оборонительного пыла. Он в этом не сомневался.

— Прекрасно, — прошипел он, чувствуя, как гневснова закипает в жилах. — Тогда избавься от этой шелухи и ложись. Чем быстреемы исполним эту часть фарса, тем быстрее я смогу тебя не видеть.

Он резко отвернулся, подошел к столику с вином иналил себе полную серебряную чашу. Рисовое вино, крепкое и обжигающее, он выпилзалпом, чувствуя, как тепло разливается по желудку, но не может растопить лед вгруди.

За его спиной послышалось легкое, почти неслышноешуршание. Шелк терся о шелк, шептались тончайшие ткани. Он слушал, стиснувзубы, представляя, как один за другим спадают эти алые слои, обнажая то, чтоони купили и ему подарили. Звук был унизительным. Для них обоих.

Когда он обернулся, она уже лежала на самом краюнеобъятного ложа, укрытая легким шелковым покрывалом до подбородка. Ее волосы,теперь распущенные, были рассыпаны по белой наволочке черным, отливающимсиневой водопадом. Она смотрела в балдахин над ними, расшитый сценами из «Сна вкрасном тереме». Ее тело под покрывалом было прямым и неподвижным, как у фигурына саркофаге.

Ли Джин медленно потушил светильники один задругим, длинным медным щупом. Пламя сопротивлялось, вздрагивало и гасло,отбрасывая на стены пляшущие тени. Он оставил гореть лишь одну толстую свечу уизголовья, погрузив комнату в зыбкий, трепетный полумрак. Он не хотел видеть еелица. Не хотел, чтобы она видела его.

Он сбросил оставшиеся одежды, чувствуя на себе еевзгляд, ранее прикованный к потолку. Кожа покрылась мурашками не от холода, аот омерзения к самому себе, к этой ситуации, к долгу, который давил тяжелеесвинца.

Ложась рядом, он почувствовал, как все ее тело,едва касающееся его, напряглось до предела. Каждый мускул был готов к удару, кболи. Между ними лежала целая вселенная отчуждения.

Его прикосновения были лишены какой бы то ни былопрелюдии, нежности, даже простого человеческого любопытства. Это былмеханический акт присвоения. Он взял то, что, по мнению двора, принадлежало емупо праву. Его руки были грубы, движения резки и целеустремлены. Он ощущал подпальцами холодную, гладкую кожу, тонкие кости, слышал ее сдавленный, едвауловимый вдох, когда он вошел в нее. Она не издала ни звука. Не закричала, незаплакала. Лишь однажды, когда боль, должно быть, достигла пика, она резкозажмурилась, и в свете одинокой свечи ему показалось, что по ее виску, смываябелила, скатилась чистая, бриллиантовая слеза. Или это был просто отсветпламени?

Он закончил быстро, подгоняемый яростью и стыдом.Как только спазм наслаждения, горького и отравленного, прошел, он тотчасотстранился, как от чего-то заразного. Повернулся к ней спиной, уставившись втемноту, где угадывались очертания ширмы. В комнате стояла абсолютная, давящаятишина, нарушаемая лишь его собственным тяжелым дыханием и едва слышным, прерывистымвсхлипыванием за его спиной. Она старалась подавить его, и от этого звук былеще невыносимее.

— Завтра, — проскрежетал он в темноту, голос егобыл хриплым от выпитого вина и сдерживаемых эмоций, — тебе отведут покои взападном крыле. Ты будешь появляться только тогда, когда тебя вызовут. Непытайся говорить со мной. Не задавай вопросов. Твоя функция — быть украшениемна официальных церемониях и, когда придет время, родить наследника. Это все.

В ответ — только тишина, ставшая еще глубже.

Он пролежал так, не двигаясь, пока ее дыхание нестало ровным и глубоким — или пока она не заставила его стать таковым. Затембеззвучно поднялся, накинул первый попавшийся под руку халат и вышел в смежныйкабинет.

Там, в полной темноте, прислонившись к стене, егождал Со Ин. Лицо друга было скрыто тенью, но напряжение в его фигуре былоощутимо. Он все слышал. Каждый звук. Каждое несказанное слово.

— Ни слова, — хрипло бросил Ли Джин, опускаясь напол у пустого столика. Он чувствовал себя грязным, разбитым, униженным до самогооснования.

—Я и не собирался, — тихо отозвался Со Ин. — Ностражу к ее покоям? Наших людей или… его?

—Его, — отрезал Ли Джин. — Пусть охраняют своюшпионку, считая это привилегией. А ты внедри среди них наше ухо. Самого серого,самого незаметного.

—Уже есть кандидат, — кивнул Со Ин.

Прошла неделя. Двор утопал в показном ликовании.Каждый день приносил новые празднества, пиры, подношения от провинциальныхчиновников, спешивших засвидетельствовать почтение новой королеве. Ли Джиниграл свою роль с ледяным совершенством. На людях он был безупречно учтив с МиЁн, соблюдая церемониальную дистанцию ровно в три шага. Он не удостаивал еепрямым взглядом, не обращался первым, его голос, когда он был вынужден что-тосказать ей, звучал ровно и безжизненно, как зачитанный указ. Подарки, которыеон ей отправлял по протоколу — безделушки из нефрита, редкие сорта чая, рулонылучшего шелка, — даже не распаковывались в ее покоях. Они складывались всундуки, как трофеи холодной войны.

Она, со своей стороны, была воплощением кроткого,безропотного идеала. Тень в алых и лазурных одеждах, скользящая за ним подворцовым залам. Она отвечала на любезности придворных дам с мягкой, никогда недостигающей глаз улыбкой, говорила мало и тихо, всегда попадая в нужнуютональность. Она была идеальной фарфоровой куклой, и это бесило Ли Джина всесильнее. Где же расчетливая шпионка? Где хотя бы намек на злорадство иливысокомерие?

Однажды вечером, после особенно изматывающеговоенного совета, где его робкие попытки оспорить кадровые назначения клана Кимбыли высмеяны старыми генералами, Ли Джин, не в силах сразу вернуться в душныепокои, свернул во внутренний сад. Со Ин последовал за ним, сохраняя дистанцию.

Сад тонул в сизых сумерках. Воздух был свеж и пахвлажной землей и цветущим жасмином. Ли Джин шел по дорожке из мелких камешков, стараясьзаглушить в себе гул унижения. И тогда он увидел ее.

Она сидела на краю каменного парапета у пруда скарпами кои. На ней было не парадное платье, а простое, домашнее одеяниебледно-голубого цвета, без вышивки. Волосы были собраны в небрежный узел,несколько прядей выбивались и касались щеки. В руках она держала небольшуюкнигу в потертой синей обложке — сборник стихов поздней династии Силла. Но онане читала. Она смотрела на воду, где в последних багровых отсветах закатамедленно двигались золотые и алые тени карпов. Ее лицо, очищенное от обильногодневного грима, было бледным и удивительно юным. И на нем лежала печать такойглубокой, такой безысходной печали, такого одинокого понимания своей участи, чтоу Ли Джина перехватило дыхание. Это был не маскарад. Это было настоящее.

Он замер за толстым стволом столетней сосны. Со Инмгновенно растворился в арке галереи.

И тут к ней, семеня, подбежала юная служанка, тасамая, что прислуживала ей, — девочка лет тринадцати по имени Окчжи. Лицо еебыло искажено беззвучными рыданиями, губы дрожали. Она что-то быстро,захлебываясь, прошептала, упав на колени. Тоска по дому? Оскорбление от старшейключницы? Неважно.

Ми Ён не оттолкнула ее. Не сделала строгое лицо.Не оглянулась по сторонам в страхе, что эту сцену увидят. Она мягко, почтиматерински, положила руку на вздрагивающую головку девочки, притянула ее к себеи начала тихо говорить. Ли Джин не различал слов, но тон был теплым,успокаивающим, как колыбельная. Затем она вынула из своего рукава простойдеревянный гребень — не украшенный перламутром, а самый затертый, бытовой — и,вытащив из прически Окчжи сломанную шпильку, аккуратно вставила на ее местогребень, поправив пряди.

— Иногда самые прочные стены тюрьмы сложены иззолота и вышитого шелка, — ее голос донесся до Ли Джина ясно и четко внаступающей тишине. — Но это не значит, что внутри нельзя зажечь маленькуюсвечу доброты. Иди, умой лицо прохладной водой. Завтра будет новый день.

Девочка, успокоенная, кивнула, с трудом сдерживаяновые слезы благодарности, и убежала. Ми Ён снова осталась одна. Она глубоко, снадрывом вздохнула, и это был звук такой искренней, такой измученной души, чтоу Ли Джина сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло. Он увидел,как она на мгновение закрыла лицо ладонями, ее плечи содрогнулись водном-единственном, сдавленном рыдании. А затем, будто надевая невидимыедоспехи, она выпрямилась, стерла следы влаги с лица и, поднявшись, тихо пошлапрочь, растворяясь в сумеречной аллее.

«Стены тюрьмы из золота и шелка…»

Эти слова впились в его сознание, как занозы. Онстоял, прижавшись лбом к шершавой коре, и слушал, как ее шаги затихают. Внутривсе перевернулось. Он, мнивший себя единственным пленником, единственным, ктопонимал истинную цену этого позолоченного ада… А она? Она знала. Она видела туже самую клетку. И в своей собственной, возможно, более тесной камере, онанаходила силы быть доброй. Быть человечной.

Это рушило все его расчеты. Это не укладывалось вобраз бездушной шпионки.

На следующее утро, во время формальногосовместного завтрака в Мёнчжончжоне (они сидели за разными столами, но в одномзале), он впервые пристально, изучающе всмотрелся в нее. Она ела мало,аккуратными, крошечными кусочками. Ее движения были отточено грациозны, нолишены живости. И теперь, зная куда смотреть, он заметил то, что раньшеигнорировал: темные, почти синие круги под глазами, тщательно припудренные, новсе равно проступающие. Легкую нервную дрожь в пальцах, когда она брала чашку счаем. Напряженную складку между едва нарисованными бровями.

Она тоже не спит, — пронзила его мысль. Она тожеизмучена страхом. Она тоже заложница.

В этот момент она, почувствовав его взгляд,невольно подняла глаза. Их взгляды встретились над золотой чашей с фруктами. Поправилам, она должна была тут же опустить глаза. Но на долю секунды, меньше чеммгновение, она задержала взгляд. И в этих темных, глубоких глазах он не увиделни страха, ни покорности, ни ненависти. Он увидел ту же самую усталую,понимающую печаль, что и вчера в саду. Печаль сообщника по заключению. Почтичто молчаливое признание: «Я знаю. И ты знаешь. Каково это».

Ли Джин резко отвел взгляд, чувствуя, как кровьбросается в лицо, а сердце колотится с бешеной силой. Это была слабость.Глупая, опасная, смертельная слабость. Она — дочь Кимов. Плоть от плоти еговрагов. Инструмент. Ничего более.

Но позже в тот же день, когда евнух Ким, явившисьс докладом о поставках зерна, небрежно, словно между прочим, спросил: «А нехочет ли Ваше Величество уделить молодой королеве больше внимания в эти дни?Для укрепления супружеских уз и… ускорения благословенного события?», ярость,вспыхнувшая в Ли Джине, была уже иного свойства.

Раньше это была ярость загнанного зверя, ярость напосягательство на его свободу. Теперь, смешавшись с тревожным прозрением, яростьстала тоньше, острее и странным образом… направленной вовне. Это была ярость занее. За то, что они сделали с этой девушкой. За то, что превратили ее в товар,в разменную монету в своей грязной игре. И за то, что теперь он, ненавидя их,вынужден быть частью этого унижения, причинять ей боль по их указке,становиться в ее глазах таким же монстром, как и они.

— Королева еще слишком юна и не привыкла к ритмудворцовой жизни, — произнес он, глядя куда-то в пространство за плечом евнуха,стараясь, чтобы голос звучал просто скучно, а не защищающе. — Излишняя спешкаможет породить ненужные толки и повредить ее репутации. Мы будем следоватьестественному ходу вещей и установленным традициям.

Евнух склонил голову в почтительном поклоне, но,поднимая ее, метнул быстрый, испытующий взгляд. В его глазах мелькнула искоркаподозрения, быстрая, как молния. Ли Джин понял, что допустил ошибку. Защищаяее, даже такой скучной фразой, он выдал нечто большее, чем простое равнодушие.

Вечером, в своих покоях, он вызвал Со Ина.

—Мне нужно знать о ней больше, — сказал он, неглядя на друга, разглядывая трещинку в лаковом покрытии столика. — Неофициальную биографию, которую составил ее отец. А настоящее. Чем она жила доэтого. Что читала. Чего боялась. Что любила.

—Джин, — в голосе Со Ина впервые за многие годыпрозвучало не формальное обращение, а имя, и в нем была тревога. — Это риск.Если евнух заподозрит твой интерес…

—Он уже заподозрил, — перебил Ли Джин, наконецподнимая глаза. В них горел странный, беспокойный огонь. — Я сегодня далслабину. Теперь отступать поздно. Нужно знать врага во всех его проявлениях.Даже в самом… обманчивом.

Со Ин молча кивнул. Но в его обычно непроницаемомвзгляде Ли Джин прочел не просто неодобрение, а настоящую тревогу. Его друг,его тень, его щит — увидел первую, опаснейшую трещину в броне. И испугался занего.

Оставшись один, Ли Джин подошел к окну, распахнулего, впуская ночную прохладу. Где-то там, в западном крыле, в отведенных ейроскошных и безличных покоях, сидела девушка, чьи слова выжгли в его душе дыру.Он все еще ненавидел ее. Он должен был её ненавидеть.

Но теперь эта ненависть была отравлена. Каплейсомнения. Каплей невольного сострадания. Каплей того, что очень, очень опаснопоходило на интерес.

Он сжал кулаки так, что кости затрещали. Нет, онне позволит этому сломать себя. Он должен обратить это в оружие. Все, что моглоего ослабить, должно было быть взято под контроль, изучено и использовано. Дажеэта предательская, непрошенная жалость. Даже это щемящее чувство, что они с ней— узники одной и той же золоченой клетки.

Он смотрел в темноту, где уже ярко горелихолодные, далекие звезды. Алые узы брака, навязанные ему, все еще душили,врезаясь в плоть. Но теперь он начинал смутно чувствовать, что эти же шелковыепуты, возможно, туго опутали и ее. И что, быть может, именно в этом изаключалась самая жестокая часть плана его врагов — заставить его самого статьпалачом для того, кто был так же несвободен, как и он.

***

Покои Вдовствующей королевы после захода солнцапревращались в святилище тишины и запахов. Аромат выдержанного сандала, которыйтлел в бронзовой жаровне круглые сутки, смешивался с более тонкими нотами —сушеными лепестками пиона, растертыми в пудру, и едва уловимым запахом камфары,которую добавляли в мазь для ее старых, ноющих суставов. Свет исходил не ототкрытого огня, а от массивных ламп из молочного кварца, рассеивающих мягкийсвет, в котором сглаживались морщины и таяли тени.

Пак Ми Хи не спала. Она редко спала больше четырехчасов. Сон был уступкой слабости, а слабость в ее положении была смертельнымгрехом. Она сидела на своем возвышении у окна, но теперь окно было закрыторезными ставнями из черного дерева. Перед ней на низком столике из яшмы лежалине отчеты и не государственные бумаги, а набор изящных инструментов и несколькокусочков необработанного нефрита разного оттенка — от молочно-белого дотемного, почти черного, с прожилками изумрудного цвета.

Ее руки, несмотря на возраст и тонкую,пергаментную кожу, пронизанную синими жилками, были удивительно ловкими.Длинные, узкие пальцы с ногтями, покрытыми не золотом сегодня, а прозрачнымлаком, двигались с невероятной точностью. Она взяла небольшой алмазный резец и,не глядя на свои действия, принялась наносить едва заметные штрихи наповерхность светло-зеленого камня. Это была ее тайная страсть, ее способмедитации и одновременно — анализа. Каждый камень был подобен человеку придворе. Его нужно было изучить, понять внутренние трещины, скрытые включения,потенциал. И затем — либо отполировать до зеркального блеска, либо, обнаруживскрытый изъян, расколоть.

В комнате, кроме нее, была только одна служанка —немолодая женщина по имени Ана, которая служила ей больше пятидесяти лет, с техпор как Ми Хи была простой наложницей. Ана была немой от рождения, ее язык былвырезан в наказание за какую-то давнюю, уже забытую провинность еще припредыдущем короле. Теперь она была идеальной служанкой: всевидящей, всеслышащейи абсолютно безгласной. Она сидела в углу, недвижимая, как еще один предметмебели, и чистила кисти для макияжа своей госпожи в фарфоровой чаше с розовойводой.

— Он проявил к ней интерес, — тихо произнесла МиХи, не отрываясь от работы. Ее голос в ночной тишине звучал особенно отчетливо,сухо, как шелест падающих листьев. — Защитил ее. Слабо, неумело, но защитил. ОтКима.

Ана не ответила, лишь слегка наклонила голову,показывая, что слышит. Ее пальцы продолжали свое монотонное движение.

— Глупо, — продолжила королева-вдова. Алмазныйрезец издал тонкий, скрежещущий звук, снимая крошечную стружку с нефрита. —Сентиментальность - это болезнь, котораяпогубила его отца. Тот тоже вначале пытался быть… человечным. Смотреть наженщин как на людей, а не как на сосуды или инструменты. — На ее губах, тонкихи бледных, без следов краски, появилось нечто вроде усмешки. — Он умер,захлебнувшись кровью и рвотой, а его любимая наложница повесилась в соседнейкомнате. Человечность в этих стенах — роскошь, которую никто не может себе позволить.

Она положила резец, взяла кусок замши и началаполировать прочерченную линию. Движения были медленными, почти ласковыми.

— Но это и… интересно. Предсказуемо, но интересно.Девушка, кажется, не так проста, как рассчитывал Ким. Она не плачет, нежалуется. Она… печалится. И эта печаль — более опасное оружие, чем истерика.Она ранит. Вызывает сострадание. А сострадание — первая ступень к слабости.

Она отложила камень, взяла другой, более темный, свнутренним изъяном — мутным пятном в глубине. Она повертела его в пальцах,изучая при свете ламп.

— Ким видит в ней глину. Податливую, мягкую. Я жевижу в ней речную гальку. Гладкую снаружи от долгой полировки чужими руками, нотвердую внутри. Ее нужно или раздавить сразу, пока она не стала жерновом, или…— она замолчала, прищурившись. — Или использовать ее твердость, чтобы разбитьчто-то другое.

В дверь постучали — три четких, но почтительныхудара. Ана мгновенно встала и бесшумно скользнула к портьере.

— Войди, — сказала Ми Хи, не оборачиваясь.

В комнату вошел не евнух Ким, а мужчина лет сорокапяти, одетый в темный, простой халат без каких-либо знаков отличия. Его лицобыло невзрачным, а походка бесшумной. Это был Ли Сан, главный лекарь дворца и,что более важно, личный врач и доверенное лицо вдовствующей королевы. Он былединственным мужчиной, кроме евнухов, имевшим практически неограниченный доступв ее покои в любое время суток.

— Ваше Величество, — он поклонился, не опускаясьна колени, — вы звали.

— Подойди, Сан. Посмотри на эту работу.

Лекарь приблизился, его внимательные глазаскользнули по разложенным на столике инструментам и камням, а затем пристальноостановились на лице своей повелительницы. Он искал признаки усталости, боли,немощи. Не нашел.

— Вы продолжаете совершенствовать свое искусство,— заметил он нейтрально.