Тень алой птицы

Настасья Нагорнова

Тень алой птицы

Глава 1. Ваше Величество Тишина.

Дождьстучал по фигурной черепице крыш королевского дворца Кёнбоккун, словно тысячанетерпеливых пальцев, пытающихся проникнуть внутрь. Вода стекала по каменнымжелобам, превращаясь в серебристые завесы, сквозь которые дворец казалсяпризрачным, нереальным. Внутри тронного зала Кынджонджон царила тишина, густаяи тягучая, как старый мед. Воздух был наполнен запахом старого дерева, ладана ивлажного шелка, смешанного с едва уловимым ароматом человеческого пота истраха.

Король ЛиДжин сидел на троне.

Его позабыла безупречна: прямая спина, руки, покоящиеся на резных подлокотниках изчерного дерева, взгляд, устремленный в пространство над головами собравшихсясановников. На нем был парадный гонёнпо — красный халат из тяжелого шелка, свышитыми на груди и спине золотыми драконами о пяти когтях. Каждый коготь,каждая чешуйка были свидетельством его неземного статуса. И каждый грамм шелкаи вышивки давил на плечи невыносимой тяжестью, впиваясь в кожу через тонкуюнижнюю рубаху.

Ончувствовал, как влажный воздух прилипает к лицу. Как тяжелая корона, украшеннаянефритом и жемчугом, врезается в лоб. Как ноги затекают в положении, котороенельзя было изменить уже два часа.

— ВашеВеличество, — голос, высокий и плавный, как масло, разрезал тишину. Это былГлавный придворный евнух, Ким. Он стоял чуть в стороне и ниже трона, но егоположение в зале было центровым. Его тучная фигура в темно-синем халатеказалась монолитом, вокруг которого вращалось все. — Вопрос о восстановлениидамбы в провинции Чолла. Министерство общественных работ предоставило смету.

Ли Джинмедленно перевел взгляд на министра — полного, нервного мужчину лет пятидесяти,с жирным блеском на лбу и дрожащими руками. Тот тут же уткнулся лбом вполированный пол так сильно, что раздался глухой стук кости о камень.

— Государь,сумма необходима, ибо прошлогодние наводнения разрушили три шлюза полностью, аоснование дамбы подмыто на протяжении ста двадцати шагов, — голос министрадрожал, слова лились слишком быстро. — Нам потребуется двести тысяч мешковцемента, пятьдесят тысяч бревен твердой древесины, и конечно, рабочая сила —три тысячи крестьян на три месяца...

Министрговорил долго, путано, сыпал цифрами, названиями материалов, цитировал древниетрактаты по гидротехнике. Ли Джин слушал, не двигаясь. Он видел, как советникипо обе стороны зала прятали зевоту в широкие рукава. Видел, как молодойчиновник из министерства финансов едва заметно покачал головой, услышав цифру.Видел, как взгляд евнуха Кима блуждал по позолоченным сводам потолка, полныйскучающего превосходства.

Когдаминистр закончил, в зале вновь повисла пауза. Все ждали. Казалось, даже дождьзатих на мгновение.

Евнух Киммягко кашлянул в кулак, украшенный массивным нефритовым кольцом.

— Проектважен для урожая и спокойствия в провинции, — произнес он, и его слова повислив воздухе не предложением, а приговором. Голос был тихим, но каждый слоготчеканивался с ледяной четкостью. — Необходимо утвердить выделение средств.

Ли Джинпочувствовал, как сжимаются его пальцы под складками халата. Ногти впились владони так, что под кожей появились красные полумесяцы. Он знал, что половинауказанной суммы осядет в карманах министра и его покровителей. Знал, чтокачественный известковый раствор заменят глиной, смешанной с соломой, чтобревна будут не дубовыми, а сосновыми, сгнившими изнутри. Знал, что дамбупостроят кое-как, и ее смоет первым же паводком, унеся с собой не тольковложения, но и жизни десятков крестьян, которых заставят работать за мискуриса.

Он открылрот, чтобы задать вопрос — всего один, технический, о качестве известковогораствора и происхождении бревен. Вопрос, который показал бы, что он не совсемспящая кукла на троне.

Но преждечем звук сорвался с губ, он встретил взгляд своей бабушки, Вдовствующей королевы.

Онавосседала на небольшом возвышении слева от него, за тонкой шелковой ширмой свышитыми журавлями, но сквозь ажурную решетку он видел ее лицо — высеченное изслоновой кости, холодное, непроницаемое. Ее тонкие, как нарисованные тушью,брови были слегка приподняты, всего на волос. Это было не выражение удивления,не вопрос, не совет. Это был приказ, отточенный за шестьдесят лет жизни придворе. Молчи.

Горло ЛиДжина сжалось. Он проглотил слова вместе с комком беспомощной ярости, которыйподкатил к самому горлу, горький и обжигающий. Слюна была словно смешана спеплом.

— Пустьбудет так, — произнес он. Его собственный голос показался ему чужим, плоским,лишенным тембра, словно говорил кто-то другой, сидящий внутри него. —Утверждаю.

Евнух Кимсклонил голову, уголки его тонких, бескровных губ тронула едва уловимая улыбкаудовлетворения, похожая на трещину на фарфоровой вазе. Министр забился вблагодарственном поклоне, его тучное тело колыхалось, словно желе. Дело былорешено. Король сказал.

Такпроходило утро. Вопрос о налогах на соль, где львиная доля уходила в карманродственнику евнуха. Доклад о беспорядках на границе, который умалчивал о том,что командир гарнизона продавал оружие контрабандистам. Прошение о помилованииневинно осужденного чиновника, которое было отвергнуто без обсуждения — человекэтот когда-то осмелился критиковать клан Ким.

Такпроходили дни, месяцы, два долгих года с момента его восшествия на престолпосле скоропостижной кончины отца. Отца, который кашлял кровью в этих самыхпокоях, пока придворные врачи, подкупленные евнухом, лечили его пиявками изаговорами. Ли Джину было восемнадцать, когда его короновали. Восемнадцать,когда он понял, что трон — это золотая клетка, а корона — ее замок.

Он былпешкой в руках евнуха, который контролировал доступ ко всему и ко всем: кдокладам, к казне, даже к наложницам. И марионеткой на виду у своей бабушки,для которой он был лишь живым символом, продолжением династии, не болееодушевленным, чем нефритовая печать на его столе. Его мысли, желания, страх —все это было неважно. Важно было лишь его тело на троне и его кровь в будущемнаследнике.

Когдааудиенция наконец завершилась, и сановники, шурша шелком, покинули зал, Ли Джиностался сидеть. Слуги у стен, замершие в почтительных позах, не смели пошевелиться,пока он не двинется с места. Только евнух Ким задержался, его тень,отбрасываемая низким послеполуденным светом, проникающим сквозь бумажные окна,легла на ступени трона, длинная и уродливая.

— ВашеВеличество выглядит утомленным, — сказал он, подходя так близко, что Ли Джинуловил сладковатый, приторный запах женьшеня, которым всегда была пропитана егоодежда, смешанный с запахом старческой кожи и какой-то пряной мази. — Долгиезаседания тяготят молодого государя. Вам необходимы… отвлечения. Может быть,прогулка в саду? Или музыка?

Ли Джин неответил. Он смотрел прямо перед собой, на пустующее теперь пространство зала,где только что кипели ложь и лицемерие. Его взгляд упал на одну из массивныхколонн, поддерживавших потолок. На ней на высоте человеческого роста была едвазаметная царапина. Он помнил, как сделал ее в семь лет, зацепившись за колоннурукоятью деревянного меча, играя в воинов. Тогда его отец, еще полный сил,рассмеялся и потрепал его по голове. Теперь эта царапина казалась шрамом нателе чего-то давно мертвого.

—Вдовствующая королева и ваши преданные слуги обеспокоены будущим династии, —продолжил евнух, его голос стал медовым, ядовитым, словно сироп из испорченныхфруктов. — Престол не может оставаться без наследника. Это вопрос стабильностивсего Чосона. Народ ропщет. Духи предков беспокоятся.

Вот оно: ЛиДжин чувствовал, как по спине пробегает холодок, словно кто-то провел попозвонкам лезвием ножа. Он знал, к чему клонит евнух. Говорили об этом ужеполгода намеками, а последний месяц — все прямее.

— Мы нашлиидеальное решение, которое укрепит вашу власть и принесет гармонию во дворец, —евнух сделал паузу, наслаждаясь моментом, как кот, играющий с мышью. Его пальцыс длинными, ухоженными ногтями перебирали нефритовые четки на поясе. Младшая дочь Правого советника Ким Ми Ён.Девушка редкой красоты и кроткого нрава, воспитанная в строжайших конфуцианскихтрадициях. Ей всего шестнадцать. Цветок, готовый распуститься. Ее семья…лояльна. Брак будет заключен в следующем месяце. Уже выбраны благоприятные дниастрологами.

Это был невопрос. Даже не предложение. Это был указ, завернутый в шелк учтивости. Причемудар был двойным: Правый советник — не просто правая рука евнуха Кима, а егокровный брат. Женившись на его дочери, Ли Джин навечно приковывал себя к нимцепью из плоти и крови. Он становился не просто марионеткой, а членом семьи.Собственностью. Его будущий сын будет наполовину Ким, и клан сможет править отего имени долгие годы.

Ли Джинмедленно, с огромным усилием, поднял глаза и встретился взглядом с евнухом. Втемных, как чернильные лужицы, глазах старика он увидел торжество ипредупреждение. Увидел там насмешку и абсолютную уверенность в своейбезнаказанности. Любое сопротивление будет сломлено. Все уже решено.Вдовствующая королева дала свое благословение. Совет министров приготовилпоздравления. Оставалось только поставить печать.

— Я…понимаю, — наконец выдавил из себя Ли Джин. Каждое слово резало горло, какосколок стекла.

— Рад, чтоВаше Величество столь благоразумно, — евнух склонился в почтительном, нонеглубоком поклоне, который был оскорблением сам по себе, и удалился, егомягкие туфли бесшумно скользили по полированному полу, отражавшему, как вмутном зеркале, изогнутые своды потолка.

Ли Джинсидел еще долго, пока слуги не начали бросать на него тревожные взгляды. Ончувствовал, как немеет все тело, как холод от мраморного трона проникает сквозьслои шелка в кости. Наконец он поднялся. Его движения были механическими, как ухорошо отлаженной куклы на пружинах. Свита тут же окружила его плотным кольцом,и он покинул тронный зал, шествуя по бесконечным, похожим на лабиринт коридорамв свои личные покои. Шел молча, глядя прямо перед собой, не видя роскошныхфресок на стенах, изображавших сцены из мифов, не слыша почтительного шорохашагов позади.

Его покои,расположенные в самой защищенной части дворца, были убежищем, которое тоже небыло его. Здесь каждый предмет, каждый слуга, каждый запах был подобран,одобрен и подконтролен либо бабушке, либо евнуху.

Двери изтвердого дуба закрылись за ним с глухим, окончательным стуком, оставив снаружипридворных и стражу. Только тут, в полумраке комнаты, где единственным светомбыли последние лучи дня, пробивавшиеся сквозь бумажные окна, его плечисгорбились на мгновение, будто с них сняли ту самую каменную дамбу. Он стянул сголовы тяжелую царскую корону и швырнул ее на груду шелковых подушек у стены.Золото и нефрит со стуком ударились о деревянную раму кровати. Красный халат,вдруг ставший символом позора, он срывал с себя, не обращая внимания на дорогиезастежки. Шелк рвался с тихим шипением. Одежда упала на пол бесформеннымбагровым пятном, похожим на лужу крови.

На немосталась только тонкая белая нижняя рубаха и свободные штаны. В покоях былотихо. Запахло сандалом из курительницы и чем-то еще — острым, горьким запахомодиночества.

— Можновойти? — раздался спокойный, низкий голос из-за резной ширмы, отделявшейспальную зону от кабинета.

Ли Джин необернулся. Он знал этот голос лучше, чем собственный.

— Входи,Ин.

За ширмушагнул мужчина в темно-синем, почти черном мундире начальника королевскойстражи. Хан Со Ин был почти ровесником короля, но казался старше своейсдержанностью и шрамом, пересекавшим левую бровь — подарок от пьяного янбана,которого он однажды обезоружил, защищая еще принца Ли Джина. Его лицо срезкими, угловатыми чертами было спокойно, но глаза, острые и наблюдательные,как у ястреба, сразу заметили следы унижения на лице друга: тонкую белую линиюсжатых губ, тень в глубине темных глаз, легкую дрожь в пальцах.

— Слышал,сегодняшнее заседание было… продуктивным, — осторожно начал Со Ин, подходяближе. Его походка была бесшумной, как у кошки, результат долгих леттренировок.

— Продуктивным?— Ли Джин горько рассмеялся, звук вышел резким и сухим, как треск ломающейсяветки. — Они утвердили воровство, а меня женили. В один день. Очень эффективно.Настоящие мастера своего дела.

Со Инпомолчал, изучая друга. Он видел не короля в парадных одеждах, а того мальчика,с которым когда-то тайком ловил сверчков в дворцовом саду, того юношу, чтомечтал читать книги по государственному управлению, а не трактаты по этикету,чьи мечты о справедливом правлении разбились о каменные стены реальности,возведенные вокруг него с детства.

— На ком? —спросил он просто, без церемоний. Здесь, наедине, церемоний не было. Здесь былтолько Ли Джин и Со Ин. Так было с тех пор, как они оба помнили себя.

— Намладшей дочери Правого советника, Ким Ми Ён. - Ли Джин выговорил это имя, какпроклятие, с ненавистью, которая обжигала ему губы.

- Евнух Кимхочет привязать меня к своей семье навеки. Сделать своей собственностью. Абабушка… — он закусил губу до боли, чтобы не вырвалось что-то лишнее, чтобы непосыпались слова, полные давней, детской обиды, которая никогда не заживала.Старая рана, воспоминание о том, как она в детстве отстранила его, выбравцеремонию встречи китайских послов вместо его постели, где он лежал с горячкойи бредил, заныла с новой силой.

— Бабушкасогласна. Для нее я всего лишь сосуд для продолжения династии. Чистая кровь Ли,которую нужно смешать с выгодной кровью, чтобы получить наследника. Мое сердце,моя душа — пустой звук.

Он подошелк окну, смотрящему на внутренний двор, где уже зажигали первые фонари. Дождьстих, оставляя на темном камне двора блестящие, как ртуть, лужи, отражавшиебагровое закатное небо. Они казались темными, как слезы, пятнами на лицедворца.

— Она будетих глазами и ушами в моей спальне, Ин, — прошептал он, касаясь лбом прозрачной бумажной перегородки.— Она будет доносить каждый мой вздох, каждое слово, сказанное во сне. Онабудет вынюхивать каждую мою мысль. И ночью... — он замолчал, глотнув воздух. —Ночью она будет их орудием. Ее тело будет ловушкой, а мой долг — попасть в нее,чтобы произвести на свет нового узника для этой клетки.

Со Ин стоялрядом, его молчание было красноречивее слов. Он не касался друга, не пыталсяутешить пустыми фразами. Он был просто здесь. Он всегда был здесь. Внебрачныйсын знатного воина, чье происхождение закрывало для него любые карьерныевысоты, кроме одной — быть тенью короля. Его преданность была единственной некупленной, не вынужденной вещью во всем дворце, а настоящей, твердой, как стальего меча.

— Чтобудешь делать? — наконец спросил Со Ин, его голос был тихим, но в немчувствовалась готовность. Готовность слушать, повиноваться, убивать, еслинужно.

Ли Джинотвернулся от окна. В его глазах, еще минуту назад полных отчаяния и усталости,теперь разгорался холодный, жесткий огонь. Огонь человека, который слишкомдолго глотал унижения и понял, что может обратить его в топливо. Топливо длямести.

— То, чтоот меня ждут, — тихо сказал он, и его голос обрел странную, леденящую ровность.— Буду марионеткой. Послушной, тихой, покорной. Буду ненавидеть свою жену такоткрыто, чтобы они это видели и считали это слабостью. Буду презирать бабушкутак осторожно, чтобы она чувствовала, но не могла доказать. Буду бояться евнухатак очевидно, чтобы он пресытился своим могуществом. Буду таким ничтожным,таким незначительным, таким предсказуемым в своей покорности, что ониперестанут видеть во мне даже потенциальную угрозу. Перестанут смотреть на менявовсе. Стану частью интерьера. Тенью на стене.

Онповернулся к Со Ину, и его лицо было маской ледяного спокойствия. Ни тенисомнения, ни искры прежнего отчаяния. Только расчет и решимость, выкованные вгорниле унижения.

— А ты, мойдруг, будешь моими глазами и ушами там, куда я не могу пройти. Моими рукамитам, где мои должны дрожать. Мы будем слушать. Мы будем ждать. Мы будем изучатькаждого слугу, каждую щель в стене, каждую слабость наших врагов. Мы найдем ихтайны. Их долги. Их преступления. И однажды, — он наклонился ближе, и его шепотбыл едва слышен, но в нем вибрировала сталь, — когда они решат, что тень неможет укусить, что марионетка смирилась со своими ниточками, мы разорвем имглотки. Не метафорически, Ин. Буквально. Евнух, его брат, вся их паутина. Мывырежем ее с корнем.

Со Инмедленно кивнул. Ни страха, ни сомнений, ни моральных терзаний. Толькопринятие, полное и безоговорочное. Для него Ли Джин был не просто королем. Онбыл другом, братом, единственным человеком, который видел в нем не «бастарда»,а Хан Со Ина. И за это он был готов на все.

— Всегда, —произнес он одно слово, и в нем была клятва, крепче любой, скрепленной печатью.

— А теперьоставь меня, — Ли Джин вздохнул, и маска на мгновение дрогнула, показавневыносимую усталость, тяжесть, которая давила на него два года и теперь должнабыла давить всю жизнь, до самого конца, до самого акта мести или гибели. — Мненужно… подготовиться к роли жениха. Выучить улыбку. Отразить в зеркале нужныйвзгляд. Придумать, как ненавидеть девушку, которую я даже не видел, но котораяуже обречена разделить эту клетку со мной.

Когда Со Инисчез за ширмой так же бесшумно, как появился, Ли Джин остался один внаступающих сумерках покоев. Слуги не смели войти без зова. Он был наконецпо-настоящему один.

Он подошелк лаковому столику черного цвета, где лежали кисти, тушь и стопка тонкой, почтипрозрачной бумаги. Рука сама потянулась к кисти. Он не стал писать стихов отоске или планов действий. Он окунул кисть в тушь, смешанную с водой до серогооттенка, и начал рисовать карикатуру.

Сначалапоявился толстый, самодовольный евнух с лысой головой и хищной улыбкой. Затемот его пальцев потянулись толстые, похожие на кишечник, ниточки. Они опутывалималенькую, тщательно прорисованную королевскую фигурку в миниатюрной короне.Фигурка висела в воздухе, ее руки и ноги были скручены нитями. А рядом, чуть встороне, он нарисовал старую женщину с лицом, похожим на маску театра, но —бесстрастным, с узкими щелями глаз. В ее костлявых руках были огромные ножницы,лезвия которых были направлены к нитям. Она не перерезала их, но была готоваэто сделать в любой момент, если кукла вздумает пошевелиться не так.

Он смотрелна рисунок, и его губы искривились в беззвучной, горькой усмешке. Тушь сохла,впитываясь в бумагу, делая линии вечными.

Пустьдумают, что дергают за ниточки. Они даже не подозревают, что марионетка видитруки кукловода. Видит каждую морщину на них, каждое пятно, каждый нервный тик.И считает каждый его палец. Запоминает. И ждет того дня, когда сможет этипальцы один за другим сломать.

За окном, всумеречном багрово-синем небе над дворцом, пролетела одинокая черная птица,спеша укрыться от надвигающейся ночи. Ли Джин наблюдал за ней, пока она нерастворилась в темноте, словно ее и не было.

Завтраначнется новая игра. Игра, где ставкой была его жизнь, его душа и будущеецелого королевства. А у него не было права проиграть. Не было права даже наошибку.

Он отложилкисть, взял листок с рисунком, поднес к пламени свечи. Бумага вспыхнула ярко,осветив на мгновение его каменное лицо, и превратилась в пепел, который онстряхнул в бронзовую жаровню.

В воздухеостался лишь запах гари и решимости, холодной и безжалостной, как клинок,спрятанный в складках одежды. Ваше Величество Тишина готовилось к войне. Ипервым полем битвы станет его собственная свадьба.

***

За ширмамии шелком, в самом сердце женской половины дворца Кёнбоккун, покои Вдовствующейкоролевы казались миром, законсервированным в янтаре. Здесь время текло иначе:медленно, тягуче, подчиняясь не часам, а ритуалам. Воздух был густым от ароматавыдержанного сандала, сушеных лепестков хризантемы и чего-то неуловимого —запаха безграничной, холодной власти, от которой стыла кровь.

Пак Ми Хи,Вдовствующая королева, сидела на низкой платформе у окна, выходящего навнутренний сад. Ей было семьдесят два года, и каждый из них был отчеканен на еелице, как на старой монете — не морщинами слабости, а тонкими, четкими линиямирешений, принятых и не принятых, обид, нанесенных и полученных, тайн, унесенныхв могилу и сохраненных в сердце. Ее поза, несмотря на возраст, была безупречнопрямой, словно позвоночник сросся с нефритовой палочкой, которую она держала вруках.

Онанаблюдала, как последние капли дождя, скатываются с листа бамбука за окном. Ноее взгляд был обращен внутрь, на иную сцену.

— Онмолчал? — спросила она голосом, сухим и тихим, как шелест шелковой бумаги.

— Как рыба,Ваше Величество, — ответил из глубины комнаты Главный евнух Ким. Он стоял впочтительной позе, но в ней не было ни капли подобострастия. Это была позицияпартнера, пусть и младшего. — Проглотил и дамбу, и новость о браке. Лишь намгновение в глазах вспыхнуло… что-то. Но он подавил. Словно вы научили его этоделать.

— Я инаучила, — отозвалась Ми Хи, не меняя выражения. Ее пальцы, длинные и узкие, сногтями, тщательно покрытыми золотой краской, перебирали нефритовые четки.Каждый шарик был холодным и гладким, как ее мысли. — Его отец слишком многочувствовал. Слишком много хотел. Это свело его в могилу. Чосону нужен не пылкийправитель, а стабильный символ. Тихий центр, вокруг которого вращаются делагосударства.

—Стабильность… — евнух Ким мягко произнес слово, делая в нем едва уловимуюпаузу. — Она стоит дорого. Проект дамбы…

—…обеспечит лояльность твоих людей в Чолла и наполнит твои сундуки, — закончилаза него Ми Хи, наконец повернув к нему голову. Ее глаза, темные ипроницательные, как горные источники, уставились на него без всякой теплоты. —Не играй со мной в слова, Ким. Ты получишь свою долю. Я получаю гарантии, чтомой внук останется на троне, а твоя семья получит королевскую кровь. Этосделка. Чистая, как горный хрусталь. Без лишних сантиментов.

Уголки губевнуха дрогнули в подобии улыбки. Ему нравилась ее прямолинейность. В ней небыло лицемерия придворных дам, которые говорили одно, а думали другое.Королева-Вдова думала вслух, потому что была уверена — ее не посмеют осудить.

— Молодойкороль может… воспротивиться в брачную ночь, — заметил евнух, искушая судьбу. —Ненависть — плохое лекало для зачатия наследника.

Ми Хиусмехнулась. Звук был коротким, беззвучным, больше похожим на выдох.

—Ненависть, страх, долг — лучшие стимулы, чем любовь. Любовь делает человекаслабым, заставляет идти на глупости. Ненависть заставляет подчиняться, чтобывыжить. Он будет выполнять свой долг. Он умный мальчик. Он понял сегодня втронном зале. Понял, что его воля ничего не стоит. Что его чувства — роскошь,которую он не может себе позволить. Он будет ненавидеть эту девушку, будетхолоден с ней, но он ляжет с ней. Потому что от этого зависит его выживание. Аинстинкт выживания — самый сильный.

Она замолчала,глядя в окно, где уже загорались первые вечерние звезды.

— Адевушка? Ми Ён? — спросила она, как будто вспомнив о незначительной детали.

— Кроткая,послушная, воспитанная в страхе перед отцом и перед Богом. Идеальная глина. Онабудет боготворить его как короля и бояться, как мужа. Будет видеть в нем солнцеи трепетать от его холода. Она не осмелится даже подумать о предательстве семьи— мы позаботимся, чтобы ее мать и младшая сестра оставались… в поле ее зрения.

Ми Хикивнула. Все было продумано. Все, кроме одного. Глаза ее на мгновениезатуманились, уходя в прошлое. Она видела не покои, а другой дворец, шестьдесятлет назад. Сама она, шестнадцатилетняя наложница, поднесенная ко дворумогущественным кланом. Ночь страха, боли и отчуждения. Старый король, откоторого пахло лекарствами и смертью. И ее собственная решимость — выжить любойценой. Родить сына. Возвыситься. И вот теперь она здесь. На вершине. И ее внукповторяет ее путь, только в зеркальном отражении. Он — король-жертва. Она быланаложницей-победительницей. Разные роли, одна цена.

— Онрисует, — внезапно сказала она, возвращаясь в настоящее.

— ВашеВеличество?

— Повечерам. Когда думает, что за ним не наблюдают. Карикатуры. На тебя, на меня,на министров. — Она произнесла это без осуждения, даже с оттенком любопытства.

— Выплескивает яд на бумагу. Это хорошо.Значит, у яда есть выход. Значит, он не копит его внутри, где он можетпросочиться в дела. Пусть рисует. Следи, чтобы эти рисунки сжигались. И чтобыон об этом знал.