Тень алой птицы

Евнух Кимслегка склонил голову, восхищенный ее осведомленностью. Ничто не ускользало отстарухи. Ее сеть шпионов была тоньше и обширнее, чем его собственная.

— А как же…его друг? Хан Со Ин? — спросил евнух, и в его голосе впервые прозвучала легкая,тщательно скрываемая озабоченность. — Тень короля. Она становится слишкомдлинной.

Ми Хизамерла. Да, тень. Внебрачный сын. Преданный, как пес, и опасный, как голодныйволк. Он был единственной неподконтрольной переменной в уравнении. Единственнымчеловеком во дворце, чьи мотивы она не могла до конца вычислить. Преданность —самая непредсказуемая из сил.

— Со Ин… —она протянула имя, пробуя его на вкус. — Он полезен. Он — громоотвод дляненависти моего внука. Пока у Ли Джина есть он, ему есть на кого изливать своиистинные чувства. Он не чувствует себя в полном одиночестве. А одиночество…одиночество толкает на отчаянные поступки. Пусть пока остается. Но приготовького-нибудь. Молодую, красивую служанку для его покоев. Или нового офицера встраже, амбициозного и жадного. Нам нужны глаза и внутри этой тени. Ивозможность эту тень… укоротить, если она начнет отбрасываться не в ту сторону.

Евнухкивнул, мысленно составляя список кандидатов. Он наслаждался этими беседами.Они были как сложная игра в падук, где каждая фигура имела цену и потенциал.

— Тыдумаешь, он способен на большее? — вдруг спросила Ми Хи, и в ее голосе впервыезазвучал оттенок чего-то, что не было ни холодным расчетом, ни властью. Былочто-то вроде… профессионального любопытства скульптора к куску мрамора.

— Король? —уточнил евнух.

— Король, —подтвердила она.

Кимпомолчал, подбирая слова.

— В неместь сталь. Но она скрыта глубоко, под слоями учтивости, страха и… чужой воли.Вашей, моей. Он научился ее прятать. Опасно ли это? Возможно. Но пока онсчитает, что играет в покорность, мы можем направлять его ярость в безопасноерусло. На карикатуры. На холодность с будущей женой. Даже на тихое презрение квам. Главное — чтобы он не нашел союзников. Не нашел тех, кто увидит в этойстали клинок, а не просто украшение.

— Он найдет,— тихо сказала Ми Хи, и ее взгляд снова стал отстраненным, устремленным вбудущее. — Рано или поздно. У каждого правителя, даже марионетки, находитсясвой рыцарь или свой палач. Вопрос в том, кем окажется для него этот Хан Со Ин.И успеем ли мы сделать его палачом для самого себя.

Онавзмахнула рукой — легкое, изящное движение, полное неоспоримой власти.

—Достаточно. Я устала. Принеси мне чай. И позови ко мне лекаря. Старые костиноют от этой влажности.

Евнух Кимпоклонился и бесшумно удалился, скрывшись за многослойными шелковымипортьерами.

Когда онушел, Ми Хи не двинулась с места. Она продолжала смотреть в сад, погруженная всвои мысли. Ее разум, острый и безжалостный, анализировал ситуацию, как генераланализирует карту перед битвой.

Ее внук былне просто марионеткой. Он был тигренком в клетке. Можно держать его голодным ислабым, но однажды, если клетка даст трещину, инстинкты возьмут свое. Ее задачабыла в том, чтобы клетка оставалась прочной. Брак — один из ее прутьев. Страх —другой. Ощущение тотального одиночества — третий.

Но вглубине души, в той ее части, что не была полностью выжжена дворцовымиинтригами, жила странная, почти извращенная надежда. Надежда, что сталь в немокажется крепче, чем она рассчитывала. Что однажды он сумеет вырваться. Не длятого, чтобы свергнуть ее — она слишком стара для борьбы. А для того, чтобыдоказать. Доказать ей, мертвому отцу, всему миру, что он — не просто тень. Чтоон чего-то стоит.

И если этотдень настанет, она, возможно, даже испытает нечто вроде гордости. Прежде чемсделать все, чтобы снова загнать его обратно в клетку. Потому что стабильностьЧосона была важнее судьбы одного человека. Даже если этот человек — ее кровь.

Она закрылаглаза, вдыхая аромат сандала. В ушах стояла тишина дворца — тишина, которую онасоздала и которой правила. Тишина, сквозь которую вот-вот должно былопрорваться эхо будущей бури. И она, Пак Ми Хи, вдовствующая королева, будетслушать это эхо, готовясь встретить бурю во всеоружии, как встречала все буриза свои долгие семьдесят два года. Без страха. Без сожалений. Только схолодной, непоколебимой волей к власти.

В саду заокном на ветку сосны села сова. Ее большие, круглые глаза, казалось, смотрелипрямо в покои королевы, видя все, что скрывалось за ширмами и ритуалами. Ми Хивстретилась с ней взглядом. Две хищницы, две королевы своих миров, разделенные оконнымпроемом. Сова бесшумно взмахнула крыльями и исчезла в наступающей ночи.

Королева МиХи позволила себе слабую, едва заметную улыбку. Ночь принадлежала хищникам. Иона всегда чувствовала себя в ней как дома.

***

Тишинакоридоров за покоями Вдовствующей королевы была особого рода. Она не быламирной — она была притаившейся, выжидающей, как затишье перед ядовитым выдохом.Здесь даже воздух казался гуще, насыщенный запахами лекарственных трав, воска истарой пыли, скопившейся в бесчисленных щелях между деревянными панелями.

Главныйпридворный евнух Ким шел неспешно, его мягкие, стеганые туфли не издавали низвука. За спиной у него оставалась дверь в логово львицы, и с каждым шагомосанка его менялась почти неуловимо: почтительный изгиб спины распрямлялся,плечи отводились назад, подбородок приподнимался. Из слуги он вновь превращалсяв властителя теней, в паука, восседающего в самом центре дворцовой паутины.

Его личныеапартаменты располагались не в главных зданиях, а в лабиринте служебныхпомещений к востоку от тронного зала. Снаружи — скромно, даже бедно. Но задверью, укрепленной стальными пластинами и охраняемой двумя безмолвными, глазастымиевнухами помоложе, открывался мир, мало чем уступавший по роскоши покоям самихправителей.

Здесь небыло окон. Вечный полумрак нарушали лишь масляные лампы в позолоченных бра,отбрасывающие теплые, пляшущие тени на стены, обитые темно-вишневым шелком.Воздух был пропитан сложным букетом: дорогие благовония из Аравии, сладковатыйдым опиумной трубки, стоявшей на низком столике из черного дерева, и все тот женазойливый запах женьшеня — он исходил от маленькой жаровни, где томилсяцелебный отвар. Ким считал, что именно этот отвар сохраняет его ясность ума ивласть над ослабевающим телом.

Он сбросилпарадный синий халат, и слуга-подросток, подобострастно склонившись, принялего, заменив на просторный халат из темно-зеленого бархата, расшитый серебряныминитями. Ким тяжело опустился на груду подушек у столика, протянул руку ктрубке, но не закурил, а лишь обхватил ее прохладный янтарный мундштук, какскипетр.

В комнате,кроме него и слуги, находился еще один человек. Он сидел в тени, в углу, итолько блеск его внимательных глаз выдавал его присутствие.

— Ну, чтоскажешь, Пён? — голос евнуха звучал теперь иначе: ниже, грубее, без придворнойслащавой плавности. В нем слышалась усталость и власть.

Человек втени, Пён, был его правой рукой, начальником дворцовой стражи внутренних покоеви, что важнее, главой разветвленной сети доносчиков. Тощий, с лицом,напоминавшим высушенную грушу, он был воплощением невзрачности, что и делалоего идеальным шпионом.

— Корольвернулся в свои покои, — тихо начал Пён. Его голос был монотонным, лишеннымэмоций, как чтение доклада о запасах риса. — Выбросил корону, порвал халат.Сидел у окна. Потом к нему вошел Хан Со Ин.

Евнух Кимкивнул, его пальцы постукивали по янтарю.

—Содержание разговора?

— Стены втех покоях толстые, а слуги, которые могли бы подслушать, либо его личные (изапуганы этим ястребом Со Ином), либо наши, но их он к себе близко неподпускает. Однако, судя по выражению его лица, когда он выходил провожать СоИна… Он принял решение. Не смирился — принял решение.

— Какое? —в голосе евнуха прозвучал легкий интерес.

—Неизвестно. Но это не была покорность. Это было… холодное решение. Как у врача,который готовится ампутировать конечность.

Кимусмехнулся. Звук был похож на сухой треск.

— Врача? Онбольше похож на пациента на моем столе. Но пусть думает, что держит скальпель.Это даже полезно. Отчаявшийся человек опасен, а тот, кто верит, что у него естьплан — предсказуем. Он будет играть в покорного. Ждать своего часа. — Евнухпотянулся к чашке с женьшенем и сделал маленький глоток. Горечь разлилась поязыку, бодрящая и знакомая. — А мы будем знать каждый шаг его «плана». Какобстоят дела с девушкой?

Пён слегкакашлянул.

— Ким МиЁн. Шестнадцать лет. Воспитывалась в строжайшем затворничестве. Умеет читать,писать, играет на гайагыме. Характер… податливый. Боится отца. Боится темноты.Любит сладости и вышивку. Ее мать и младшая сестра уже переселены в особняк встолице под нашим «присмотром». Девушке намекнули, что их благополучие зависитот ее безупречного поведения при дворе.

— Идеально,— прошептал Ким. Его взгляд стал отстраненным, он видел не комнату, а будущее.— Она будет идеальным проводником. Через месяц она будет делить с ним ложе.Через год родит наследника. И каждый ее вздох, каждая слеза радости или обидыбудет доноситься до нас. Он попытается ее ненавидеть, отдалять… а она,бедняжка, будет лишь сильнее к нему привязываться, искать его расположения. Ибудет приходить к нам за советом, как его завоевать. Мы будем ее ушами. И ееустами.

Онпомолчал, наслаждаясь изящностью конструкции.

— А что стенью? С этим… бастардом?

Пённаклонился вперед, и тень исчезла с его лица.

— Хан Со Ин— проблема. Он как волк: предан только своей стае. А стая — это король. У негонет слабостей: не пьет сверх меры, не играет в кости, женщин, кажется, вообщеизбегает. Его люди в страже обожают его, потому что он честен и делит с нимивсе тяготы. Подкупить невозможно. Запугать… он не из тех, кто боится. Егоединственная уязвимость — это сам король.

— Тогда,возможно, нам нужно создать другую, — задумчиво проговорил евнух. —Вдовствующая королева права. Нужно поместить рядом с ним кого-то. Не служанку —он таких не заметит. Соратника. Молодого офицера, амбициозного, голодного, но стемным пятном в биографии, которое мы будем держать. Кого-то, кто сможет статьему… почти другом.

— У меняесть кандидат, — тут же отозвался Пён. — Лейтенант Кан. Сын разорившегося янбана.Отчаянно храбр, жаждет восстановить честь семьи. Имеет долги у ростовщиков изквартала Сочхон. Деньги решат его проблемы. А его амбиции и некоторая…наивность в вопросах дворцовых интриг сделают его идеальным инструментом.

— Займисьэтим, — кивнул Ким. Он закрыл глаза, ощущая приятную усталость, смешанную судовлетворением. Все шло по плану. Тигренок в клетке. Грядущая невестка-шпионка.Преданный телохранитель, которого предстоит обезвредить. И он, евнух Ким, вцентре всего, невидимая ось, вокруг которой вращается мир дворца.

Но вглубине его холодного, расчетливого ума, там, где хранились самые потаенныемысли, шевелилось что-то еще. Не страх, нет. Скорее, странное, почтиностальгическое чувство. Он смотрел на Ли Джина и иногда, в редкие мгновения,видел в нем не врага или пешку, а… воспоминание.

Сам Кимпопал во дворец мальчишкой, сыном мелкого чиновника, попавшего в немилость.Кастрация была не выбором, а билетом в единственно возможное будущее. Он тожебыл полон ярости, унижения, страха. И он тоже научился молчать. Научилсяпрятать свою сталь. Он наблюдал, учился, лизал руки тем, кто был сильнее, ипотихоньку, год за годом, паук за паутиной, строил свою империю из страха,долгов и тайн. Он стал мастером тишины, как его теперь называли некоторые заспиной.

И теперь онвидел ту же ярость, то же унижение в глазах молодого короля. Разница была лишьв том, что у Ли Джина была корона. Но что такое корона без настоящей власти?Всего лишь тяжелый головной убор. Ким почти испытывал к нему нечто вродеуважения. Мальчик учился быстро. Он мог бы стать опасным соперником. Если бы унего было время. Если бы у него были союзники. Если бы не опыт и безжалостностьтого, кто уже прошел этот путь до конца.

— Онрисует, — вдруг сказал Ким, открыв глаза.

—Карикатуры. Да. На вас, на министров, на Вдовствующую королеву. Сжигает их.Думает, что мы не знаем, — отозвался Пён.

— Пустьрисует, — повторил Ким слова Ми Хи, но с иной интонацией. В его голосе звучалоне просто расчетливое разрешение, а некое снисхождение знатока. — Это егоместь. Безобидная. Пока он мстит на бумаге, у него не хватит духу на местьнастоящую. И… принеси мне один из этих рисунков. Не сожженный. Мне интересно наних посмотреть.

Пёнудивленно поднял бровь, но кивнул. Приказ был странным, но оспаривать его он несмел.

Евнух Кимоткинулся на подушки, его взгляд устремился в потолок, украшенный сложнойрезьбой с изображением летучих мышей — символа удачи. Удача. Он сам создал своюудачу. Вырвал ее кровавыми ногтями из брюха этого дворца.

Молодойкороль считал, что играет в терпение и скрытность. Но он даже не подозревал,что его противник — не просто жадный старик у трона. Его противник — само чреводворца. Система, которая перемалывала людей веками. И Ким был плоть от плотиэтой системы. Ее идеальным продуктом и хозяином.

И когдапридет время, и король, наконец, решит, что готов нанести удар, он обнаружит,что бьет в пустоту. Что враг, которого он ненавидел, — лишь одна из множестваголов гидры. И что на месте отрубленной головы вырастут две новые. Или же онобнаружит, что его собственная жена, держащая на руках его сына, будет смотретьна него глазами, полными страха перед его врагами. И этот страх окажетсясильнее любви.

Это былаигра, в которой все ходы были предопределены. И он, евнух Ким, написал правила.

— Пён, —тихо произнес он.

—Да,господин?

—Усильнаблюдение за королевской библиотекой. И за архивами. Если он ищет слабости, онначнет с прошлого. С дел своего отца. С наших… старых отчетов. Убедись, чтовсе, что он найдет, будет тем, что мы хотим, чтобы он нашел.

Пён сновакивнул, его худое лицо оставалось непроницаемым.

Евнух Кимзакрыл глаза, на этот раз окончательно отпуская напряжение дня. В ушах стоялазнакомая, убаюкивающая тишина его владений. Тишина, которую он охранял. Тишина,которой он правил.

А застенами его роскошной, безоконной клетки дворец жил своей жизнью, готовясь ксвадьбе. И где-то в своих покоях молодой король, возможно, в этот самый моментснова брал в руки кисть. И где-то в женской половине шестнадцатилетняя девушкапо имени Ким Ми Ён, дрожа от страха и смутного предвкушения, примеряласвадебный ханбок, не зная, что стала пешкой на поле, которое было разложенозадолго до ее рождения.

И все нитисходились здесь, в этой темной комнате, в руках старого евнуха, который ужепочти забыл вкус настоящей свободы, но прекрасно изучил вкус абсолютной власти.Власти, которая была слаще любого вина, сильнее любой страсти и горше самогокрепкого женьшеня.

***

Тень,отбрасываемая телом, длинна и бесплотна. Но тень, которой был Хан Со Ин, имелавес, плотность и остроту закаленной стали. После ухода из покоев короля он непошел в казармы стражи, не отправился проверять посты. Он растворился всумеречных переходах дворца, двигаясь с беззвучной уверенностью хищника, знающегокаждую тропу в своем лесу.

Его мир былмиром граней и углов, запахов и звуков, невидимых для других. Он слышал, как застеной бормочет пьяный повар; как скрипит половица под неверным шагом служанки,несущей в покои к вдовствующей королеве чай с успокоительными травами; какшепчутся два младших евнуха у кладовой, деля взятку за пропуск лишнего ящика сшелком. Все это складывалось в картину, живую и дышащую, карту нервной системыдворца.

Личныепокои начальника королевской стражи были аскетичны, как келья воина-монаха.Небольшая комната в служебном крыле, без излишеств. Простая соломенная циновкана полу, низкий столик, сундук для доспехов, стойка для оружия, где висел егомеч в простых, потертых ножнах, и лук из манджурского тиса. Ни картин, ниукрашений. Только на полке стояла одна-единственная вещь, не имевшаяутилитарного значения: грубо вырезанная из дерева фигурка лошади. Ее подарилему Ли Джин, когда им было по десять лет. Они тогда тайком пробрались вмастерскую резчика по дереву.

Со Ин снялтемно-синий мундир, остался в простой хлопковой рубахе и штанах. Мускулы на егоплечах и спине играли под кожей, покрытой сетью старых шрамов — молчаливыхсвидетельств драк, тренировок и одной серьезной битвы на северной границе, кудаон последовал за тогда еще принцем, желавшим увидеть реальность своей страны.Один шрам, длинный и белый, тянулся от ребер до бедра — память о том, как онпринял на себя удар меча, предназначенный Ли Джину. Он не считал этогеройством. Это был его долг. Быть щитом. Быть тенью.

Онопустился на циновку в позу для медитации, но его глаза не были закрыты. Они,острые и темные, смотрели в одну точку на стене, однако видели гораздо больше.

Сегодня всеизменилось. В тронном зале он стоял у колонны, вне поля зрения большинства, нос идеальной точкой обзора. Он видел, как сжимались пальцы короля. Видел, какдрогнула его челюсть, когда евнух Ким объявил о браке. Видел этот взгляд вдовствующейкоролевы, брошенный сквозь ширму — холодный, режущий, как лед. И самое главное— он видел момент, когда в глазах Ли Джина что-то умерло, а на его местеродилось нечто новое. Не смирение. Не отчаяние. Решимость. Холодная,безжалостная, опасная.

И слова,сказанные ему наедине: «Мы разорвем им глотки».

Со Ин небыл наивен. Он понимал, что их шансы ничтожны. Дворец — это единый организм, аевнух Ким и вдовствующая королева — его мозг и холодное сердце. Ониконтролировали все: поставки еды, воду, связь с внешним миром, назначениячиновников, суды, казну. У Ли Джина была лишь корона и его преданная гвардия,верная в первую очередь Со Ину. Триста человек против целой системы.

Но он такжевидел и их слабости. Система была громоздкой. Она зависела от страха, жадностии взаимных обязательств. Такую систему можно было взломать, если найтиправильные рычаги. Не силой — силой здесь ничего не добиться. Хитростью.Терпением. И абсолютной, безупречной преданностью, которой у них не было.

Егоразмышления прервал тихий, условный стук в дверь — два быстрых, один медленный.Свой.

— Входи, —сказал Со Ин, не меняя позы.

В комнатускользнул молодой стражник, почти мальчик, с простым, открытым лицом. Это былПак Чи Хун, сын конюха, которого Со Ин несколько лет назад взял под свое крыло,увидев в нем потенциал и, что важнее, чистоту. Чи Хун был одним из немногих, комуон доверял безоговорочно.

— Командир,— юноша почтительно склонил голову. — Новости с кухни.

— Говори.

— ПоварКвон снова пьян. Бормотал, что ему принесли «особые» специи для свадебногопира. Очень дорогие. Но я заглянул в кладовую — ящик с этими специями ужеполупустой. Исчезли шафран и сушеная кора сандалового дерева.

Со Инмедленно кивнул. Дорогие специи, исчезающие с кухни перед большой церемонией.Их могли продать на черный рынок. Или… их могли использовать для других целей.Например, чтобы подмешать что-то в пищу кому-то очень важному. Пока это былолишь ниточкой, но каждую такую ниточку нужно было пометить.

— Хорошо.Продолжай наблюдать за Квоном. Узнай, с кем он встречался в последние дни. Ипроверь, не появились ли у него внезапные деньги.

— Есть. —Чи Хун замялся. — И еще, командир. В восточном крыле, у покоев младшихпридворных дам, видел, как ночная служанка, та, что с шрамом на щеке,передавала что-то маленькое и завернутое в шелк одному из курьеров евнуха Кима.Курьер ушел через служебные ворота.

Шрам нащеке. Служанка Мисун. Она работала в покоях одной из немногих оставшихся придворе наложниц покойного короля-отца. Что она могла передавать? Письмо?Украшение? Информацию?

— Запомниэто, — сказал Со Ин. — Пока не трогай. Просто запомни.

Когда ЧиХун ушел, Со Ин поднялся и подошел к узкой бойнице, служившей окном. Видоткрывался на тренировочный двор стражи. Даже сейчас, в сумерках, несколькочеловек отрабатывали удары на манекенах. Он знал каждого по имени. Знаком с ихсемьями, с их слабостями, с их мечтами. Эта гвардия была его единственнымреальным активом. И ее нужно было не только укреплять, но и очищать.

Он знал,что среди его людей есть те, кто доносит. Не из злого умысла, может быть, изстраха. Или потому что им пообещали продвижение их родственников. Он ужевычислил двоих. Пока не трогал их. Лучше иметь известных шпионов и осторожнокормить их нужной информацией, чем устранять и получить на их место новых,неизвестных.

Но сейчас,после решения короля, все изменилось. Игра перешла в новую фазу. Пассивноенаблюдение было уже недостаточно. Нужно было действовать. Готовить почву.

Он подошелк столику, взял кисть и кусок грубой бумаги. Не стал писать слов. Он началрисовать схему. В центре — стилизованная корона. От нее линии к двум фигурам:старухе с ножницами и тучному евнуху с паутиной. От короны также тянуласьтонкая, но жирная линия к маленькой фигурке воина — к нему самому. А от него —множество тонких лучей к другим, малым фигуркам: его проверенным людям, вродеЧи Хуна.

Затем онначал рисовать другие фигуры, окружавшие центр. Министры. Чиновники. Слуги. Кнекоторым он ставил вопросительные знаки. К другим — едва заметные крестики.Третьих обводил кружком.

Один кружокон поставил рядом с именем «Кан, лейтенант». Молодой, голодный, с долгами.Идеальная мишень для вербовки со стороны клана Ким. Со Ин давно заметилповышенный интерес к этому юноше со стороны людей Пёна, шпиона евнуха.Возможно, стоило опередить их. Или, наоборот, позволить вербовке состояться ивести свою игру через него.

Мысли егобыли холодны и методичны. Он не испытывал ненависти к евнуху или Вдовствующейкоролеве. Ненависть — эмоция. Она мешает ясности. Он видел в них препятствия напути безопасности и воли своего короля. Препятствия, которые нужно либо обойти,либо устранить. Как инженер видит скалу на пути строящейся дороги.

Но былаодна точка, где холодная логика давала сбой. Когда он думал о Ли Джине. Не окороле, а о мальчике Джине. О том, как они вместе прятались от учителей вбиблиотеке. Как Джин, уже зная о своем статусе бастарда, делился с ним книгамии мечтами о справедливости. Как однажды, когда на Со Ин ополчились другие юныеаристократы, обзывая его выродком, Джин, тогда еще принц, встал между ними, еголицо было белым от гнева, и сказал тихо, но так, что слышали все: «Он — мойдруг. Кто тронет его, тронет меня».

Он спас еготогда не от побоев, а от чего-то более страшного — от ощущения, что он никомуне нужен, что он ошибка, которую стоит стереть. С тех пор Со Ин дал внутреннююклятву, что его жизнь принадлежала не Чосону, не династии Ли, а этому человеку.Только ему.

И теперьэтому человеку, его другу, уготовили участь быть производителем наследников дляклана, который уничтожил его отца. Посадили в золотую клетку и собиралисьразводить там его потомство, как ценных племенных птиц.

Со Инположил кисть. Его лицо, обычно непроницаемое, исказила гримаса такого чистого,беспримесного гнева, что воздух в комнате словно сгустился. В этот момент он небыл начальником стражи или стратегом. Он был хищником, почуявшим угрозу своемувожаку.

Гнев прошелтак же быстро, как и накатил, оставив после себя еще более холодную, еще болеетвердую решимость.

Он свернулсхему и сунул ее в потайное отделение своего сундука. Затем подошел к стойке соружием. Он снял меч, вытащил клинок из ножен. Сталь отливала синевой при светелампы. Он провел пальцем по лезвию, не нажимая. Острота была идеальной.

Завтраначнется подготовка к свадьбе. Усилятся проверки, во дворец хлынут толпыродственников, чиновников, поставщиков. Суматоха. Идеальное время, чтобы что-топронести. Или кого-то вывести. Идеальное время для того, чтобы потеряться втолпе и провести ряд встреч.

Он думал оневесте. Ким Ми Ён. Шестнадцать лет. Заложница в шелковых одеждах. Она тожебыла жертвой этой системы. Но ее жертвенность могла стать оружием против егодруга. К ней нельзя было испытывать жалость. К ней нужно было присмотреться.Узнать ее слабости. Возможно, даже найти способ до нее достучаться. Если онабоится отца и любит мать… это можно было использовать.

Со Инвложил меч в ножны. Движения его были точны, ритуальны. Это успокаивало ум.

Он погасиллампу и снова опустился на циновку в темноте. Теперь он слушал. Слушал ночныезвуки дворца: крик дальней совы, перекличку часовых на стенах, скрип телегигде-то за воротами. Он отфильтровывал шум, выискивая аномалии. Так он проводилмногие часы. Это была его форма бдения.