Демократия в Америке

Мне кажется, что народ, который в присутствии крупных европейских военных монархий раздробил бы собственную верховную власть, отрекся бы тем самым от своей силы, а может быть, и от своего существования и даже имени.

Удивительно положение Нового Света, делающее то, что у человека нет еще там врагов, кроме его самого. Чтобы быть счастливым и свободным, ему достаточно этого пожелать.

Часть вторая

До сих пор я рассматривал учреждения и писанные законы Соединенных Штатов и описывал политические формы, существующие в них в настоящее время.

Но выше всех учреждений и вне всяких форм стоит верховная власть народа, которая по своему желанию уничтожает или изменяет их.

Мне остается теперь указать, какими путями действует эта власть, господствующая над законами, какие у нее существуют инстинкты и страсти, какие тайные пружины ускоряют, замедляют или направляют ее неудержимое движение, какие результаты получаются от ее всемогущества и какая предстоит ей будущность.

Глава I

Почему можно утверждать, что в Соединенных Штатах управляет народ

В Америке народ назначает и тех, кто издает законы, и тех, кто приводит их в исполнение; сам же он составляет коллегию присяжных, наказывающую нарушение закона. Учреждения там демократичны не только в своих основаниях, но и во всем дальнейшем развитии: так народ непосредственно назначает представителей и обычно ежегодно избирает их, чтобы держать их в более полной зависимости. Народ действительно управляет, и хотя форма правления там представительная, но очевидно, что мнения, предубеждения, интересы и даже страсти народа не могут встречать прочных препятствий, которые мешали бы им проявляться в ежедневном направлении общества.

В Соединенных Штатах, как и во всех странах, где верховная власть принадлежит народу, именем его управляет большинство.

Оно состоит преимущественно из мирных граждан, которые по склонности или из личных выгод искренне желают блага страны. Вокруг них постоянно находятся партии, старающиеся привлечь их в свою среду и опереться на них.

Глава II

О партиях в Соединенных Штатах

Необходимо установить важное различие между партиями. Партии, относящиеся друг к другу, как враждебные нации. Так называемые партии. Различия между крупными и мелкими партиями. В какое время они возникают. Различия в их позициях. В Америке были крупные партии. Теперь их больше нет. Федералисты. Республиканцы. Поражение федералистов. Трудность создания партии в Соединенных Штатах. Как поступают, чтобы этого достичь. Аристократический и демократический характер, существующий во всех партиях. Борьба генерала Джексона с банком

Прежде всего я должен установить важное различие между партиями.

Существуют страны столь обширные, что различные части обитающего в них населения, хотя и соединены под одной верховной властью, но имеют противоположные интересы, вследствие чего и находятся в постоянной оппозиции друг с другом. В таком случае разные группы одного народа образуют не партии, а отдельные нации; и если начнется междоусобная война, то она будет скорее борьбой между враждебными народами, чем между партиями.

Но если граждане разнятся между собой во взглядах на проблемы, представляющие интерес для всех частей страны, каковы, например, вопросы об общих основаниях управления, тогда возникает то, что я бы назвал настоящими партиями.

Партии составляют зло, присущее свободным формам правления, но характер и инстинкты их в разные периоды бывают не одинаковы.

Бывают эпохи, когда нации страдают от столь великого зла, что у них возникает мысль о полном изменении их политического устройства. Бывают другие периоды, когда недовольство еще глубже и общественный строй находится в опасности. Это время великих революций и образования больших партий.

Между этими веками беспорядков и несчастий встречаются промежутки времени, когда общество спокойно и род человеческий словно отдыхает. В сущности это только так кажется; время не останавливается для народов, как и для отдельных людей; те и другие с каждым днем двигаются к неизвестной им будущности; и если мы считаем их неподвижными, то лишь потому, что не замечаем их движения. Это как бы идущие люди, которые выглядят неподвижными для того, кто сам бежит.

Бывают такие эпохи, когда изменения, совершающиеся в политическом и социальном устройстве народов, происходят так медленно и незаметно, что людям кажется, будто они пришли к окончательному положению; человеческий ум считает себя тогда твердо установившимся на основных положениях и не заглядывает дальше известного горизонта.

Это время интриг и мелких партий.

Большими политическими партиями я называю такие, которые интересуются в основном принципами, а не их следствиями, общими вопросами, а не частными случаями, идеями, а не людьми. Эти партии имеют вообще черты благородные, стремления великодушные, убеждения правильные и образ действий откровенный и смелый. Частный интерес, который всегда играет важную роль в проявлении политических страстей, искуснее скрывается здесь под покровом общественной пользы, порой он даже исчезает у тех людей, которых одушевляет и заставляет действовать

Напротив, маленькие партии обычно не имеют политической веры. Не возвышаясь и не поддерживаясь великими целями, их характер получает отпечаток эгоизма, явственно выражающегося в каждом их действии. Они всегда проявляют внешнюю горячность без внутреннего жара. Слова их резки, однако действия боязливы и нерешительны. Употребляемые ими средства столь же жалки, как и предполагаемые цели. От этого происходит, что когда за бурной революцией наступает период тишины, то великие люди как будто вдруг исчезают, и человеческая душа уходит в самое себя.

Большие партии производят переворот в обществе, мелкие его волнуют: первые раздирают его, а вторые развращают; одни, потрясая, иногда спасают его, другие возмущают его всегда без пользы.

В Америке были великие партии, теперь их больше нет, от этого она значительно выиграла в счастье, но не в нравственности.

Когда закончилась Война за независимость и предстояло установить основания нового образа правления, нация оказалась разделенной между двумя мнениями. Эти мнения были стары как мир и под различными формами и разными названиями они встречаются во всех свободных обществах. Одно желало ограничить власть народа, а другое – беспредельно ее расширить.

Борьба между этими двумя взглядами никогда не принимала у американцев такого резкого характера, каким она отличалась в иных местах. В Америке обе партии были согласны насчет наиболее существенных пунктов. Ни той ни другой, чтобы победить, не нужно было ни разрушать старинного порядка, ни производить переворота во всем общественном строе. Поэтому ни одна из них не связывала с торжеством своих принципов судьбы большого числа личностей. Но обе они касались нематериальных интересов высшего порядка – любви к равенству и независимости. Этого было довольно, чтобы возбудить сильные страсти.

Партия, желавшая ограничить власть народа, старалась преимущественно применить свои взгляды к конституции Союза, чем и заслужила название федеральной.

Другая, полагавшая исключительной принадлежностью любовь к свободе, стала республиканской.

Америка – страна демократии. Поэтому федералисты всегда были в меньшинстве, но они собрали в своих рядах почти всех известных людей, выдвинутых Войной за независимость, и моральное их значение было велико. Кроме того, им благоприятствовали обстоятельства. Падение первого Союза вызвало в народе боязнь того, чтобы не впасть в анархию, и федералисты воспользовались этим временным настроением. Десять или двенадцать лет они управляли делами и могли применять если не все свои принципы, то хотя бы некоторые из них, потому что противоположное течение со дня на день становилось столь сильным, что с ним не решались бороться.

Наконец в 1801 году республиканцы захватили правление в свои руки. Томас Джефферсон был выбран президентом. Он дал им поддержку знаменитого имени – большого таланта и огромной популярности.

Федералисты всегда держались только благодаря искусственным способам и временным средствам. Доблести и таланты их вождей, а также счастливые обстоятельства способствовали переходу власти в их руки. Когда республиканцы получили ее в свою очередь, то противоположная партия очутилась как бы залитой внезапным наводнением. Большинство высказалось против нее, и она тогда же увидела себя в таком ничтожном меньшинстве, что тотчас же разочаровалась в себе. С этой минуты республиканская, или демократическая, партия шла от победы к победе и охватила все общество.

Сознавая себя безвозвратно побежденными и изолированными от народа, федералисты разделились: одни присоединились к победителям, другие сложили свое знамя и изменили название. Прошло уже много лет с тех пор, как они вовсе перестали существовать в виде партии.

Временное пребывание федералистов у власти, по моему мнению, одно из самых счастливых событий, сопровождавших возникновение великого Американского Союза. Федералисты боролись против неудержимой склонности своего времени и собственной страны. Каковы бы ни были достоинства или недостатки их теорий, во всяком случае, вина их заключалась в том, что теории эти не могли быть всецело применены к тому обществу, каким федералисты хотели управлять, поэтому то, что произошло при Джефферсоне, рано или поздно должно было случиться. Но их управление дало, по крайней мере, новой республике время установиться и позволило ей потом без неудобства перенести быстрое развитие тех доктрин, против которых они боролись. Кроме того, многие из их принципов вошли в общий свод политических верований, исповедуемых их противниками; и союзная конституция, существующая до нашего времени, представляет собой прочный памятник их патриотизма и мудрости.

В настоящее время в Соединенных Штатах нет больших политических партий. Правда, в них встречаются партии, опасные для будущности Союза, но отсутствуют такие, которые нападали бы на существующую форму правления или на общий ход дел. Партии, представляющие опасность для Союза, опираются не на принципы, а на материальные интересы. Эти интересы ведут к образованию в различных провинциях столь обширного государства скорее соперничающих наций, чем партий. Так, в последнее время мы видели, что Север поддерживал запретительную торговую систему, тогда как Юг восставал в защиту свободной торговли, в силу той единственной причины, что на Севере развита мануфактурная промышленность, а на Юге – земледелие и что ограничительная система благоприятствует первой и вредно влияет на последнее.

За неимением больших партий в Соединенных Штатах развелось множество мелких, и общественное мнение раздроблено по вопросам о частностях. Невозможно представить, сколько труда идет там на образование партий; в наше время это дело сложное. В Соединенных Штатах нет религиозной ненависти, потому что религия уважается всеми и ни одно из ее направлений не признается господствующим; нет и ненависти классов, поскольку народ есть все, и никто еще не осмеливается вступать с ним в борьбу; нет и общественных бедствий, которыми можно бы было пользоваться в своих видах, ведь материальное положение страны представляет такую обширную арену для промышленной деятельности, что достаточно предоставить человека самому себе, чтобы он сделал чудеса. Для честолюбия, конечно, нужно образование партий, потому что трудно свергнуть имеющего власть на том лишь основании, что желаешь занять его место. Вся ловкость политических деятелей сводится к подбору партий. Политический деятель в Соединенных Штатах прежде всего старается уточнить свои интересы и определить, какие бы вокруг них могли сгруппироваться другие, аналогичные им; затем он соображает, нет ли такого учения или принципа, которые бы можно было прилично поставить во главе новой ассоциации, чтобы дать ей право заявить о себе и получить свободное обращение. Это нечто вроде королевской привилегии, которая когда-то печаталась нашими предками на первом листе их сочинений и которую они присоединяли к книге, хотя она не входила в ее состав.

Когда это сделано, новая сила вводится в политический мир.

Для иностранца почти все домашние ссоры американцев сначала кажутся непонятными или ребяческими, так что не знаешь, следует ли жалеть о народе, который серьезно занимается такими пустяками, или завидовать, что он настолько счастлив, что может ими заниматься.

Но внимательно изучив те тайные стремления, которые в Америке управляют мелкими партиями, легко можно заметить, что часть их более или менее примыкает к одной из тех больших партий, на какие люди разделены с тех пор, как существуют свободные общества. По мере более глубокого проникновения в мысли этих партий выясняется, что одни стараются сузить проявление воли общества, а другие стремятся расширить его.

Я не говорю, что американские партии всегда имеют явной или хотя бы скрытой целью создать в стране перевес аристократии или демократии, но полагаю, что аристократические или демократические страсти могут легко быть найдены в основании всех партий и что они порой маскируются, однако составляют как бы их чувствительный пункт.

Приведу недавний пример: президент выступает против банка Соединенных Штатов; страна волнуется и разделяется; образованные классы становятся вообще на стороне банка, а народ поддерживает президента. Можно ли думать, чтобы народ мог ясно различить основания своего мнения среди сложных условий вопроса столь трудного, что о нем и опытные люди не решаются сразу высказаться? Конечно нет. Но банк – крупное учреждение, имеющее независимое существование. Народ, уничтожающий и возвеличивающий все власти, ничего не может с ним сделать, и это его удивляет. Среди движения, происходящего во всем обществе, этот неподвижный пункт режет ему глаза, и он хочет выяснить: не может ли он и его также заставить двигаться, как и все остальное.

Об остатках аристократической партии в Соединенных Штатах

Тайная оппозиция богатых против демократии. Они удаляются в частную жизнь. Выказываемая ими в частной жизни склонность к удовольствиям и роскоши. Их внешняя простота. Их притворная снисходительность к народу

Иногда случается, что у народа, разделенного между несколькими мнениями, равновесие между партиями нарушается и одна из них получает преимущество. Она сокрушает все препятствия, подавляет противников и эксплуатирует все общество в свою пользу. Тогда побежденные, отчаявшись в успехе, скрываются и молчат. Устанавливается неподвижность и безмолвие. Народ как будто соединяется в одной мысли. Победившая партия встает и говорит: «Я дала мир стране, и все должны выражать мне благодарность».

Но под этим кажущимся единомыслием еще скрываются глубокие разногласия и действительная оппозиция.

Это произошло и в Америке. Когда демократическая партия взяла верх, то она забрала распоряжение делами исключительно в свои руки. С тех пор она постоянно старалась приноровить нравы и законы к собственным желаниям.

В наше время можно сказать, что в Соединенных Штатах богатые классы общества стоят почти в стороне от политических дел, и богатство не только не дает там прав, но составляет неблагоприятное условие и даже препятствие к достижению власти.

Богатые предпочитают сойти с арены, чем выдерживать на ней часто неравную борьбу с беднейшими из сограждан. Не имея возможности занять в общественной жизни такое же место, какое они занимают в частной жизни, они бросают первую, чтобы сосредоточиться в последней. Они образуют в государстве как бы особое общество, которое имеет свои особые вкусы и образ жизни.

Богатые подчиняются этому порядку вещей как неизбежному злу, они даже старательно избегают показывать, что он им неприятен, поэтому публично хвалят республиканское правление и выгоды демократических форм. Потому что после ненависти к своим врагам, что может быть естественнее для людей, как льстить им?

Посмотрите на этого богатого гражданина. Не похож ли он на средневекового еврея, который боится, чтобы его не заподозрили в богатстве? Его одежда проста, манеры скромные. В четырех стенах его жилища царствует поклонение роскоши; но он позволяет проникать в это святилище только избранным гостям, которых дерзко называет своими равными. В Европе не найдешь ни одного аристократа, столь исключительного в своих удовольствиях, столь ревниво относящегося к малейшим преимуществам, даваемым привилегированным положением. Но вот он выходит из дома, чтобы идти работать в пыльном помещении, занимаемом им в центре города, где всякий может его видеть. По дороге он встречается со своим сапожником, оба останавливаются и начинают беседу. О чем могут они говорить? Эти два гражданина занимаются государственными делами и не разойдутся, не пожав друг другу руки.

В глубине этого условного энтузиазма и приторно-почтительных манер относительно господствующей власти легко заметить, что богатые люди чувствуют отвращение к демократическим учреждениям своей страны. Народ – власть, которой они боятся и которую презирают. Если бы когда-нибудь плохое управление демократии привело к политическому кризису, если бы монархия стала в Соединенных Штатах делом возможным, тогда тотчас выказалась бы справедливость того, что я утверждаю.

Два важнейших орудия, употребляемых партиями для достижения успеха, это периодическая пресса и ассоциации.

Глава III

О свободе печати в Соединенных Штатах

Трудность ограничения свободы печати. Особые причины для некоторых народов держаться за эту свободу. Свобода печати – естественное последствие верховной власти народа, как она понимается в Америке. Резкие высказывания в периодической печати Соединенных Штатов. Периодическая печать имеет свои инстинкты, как это доказывается примером Соединенных Штатов. Мнения американцев о судебном преследовании проступков по делам печати. Почему в Америке печать имеет меньше значения, чем во Франции

Значение свободы печати проявляется не только по отношению к политическим, но и ко всяким убеждениям людей. Оно действует и на законы, и на нравы. В другой части этого сочинения я постараюсь определить степень влияния, которое свобода печати имела на гражданское общество Соединенных Штатов, направление, данное его идеям, и привычки, внесенные ею в ум и чувство американцев. Пока я хочу рассмотреть лишь результаты, произведенные свободой печати в политическом мире.

Признаюсь, что я не чувствую к свободе печати той полной и непосредственной любви, какая проявляется по отношению к предметам, по природе своей хорошим. Я люблю ее гораздо больше по соображению о предупреждаемом ею зле, чем за то добро, которое она сама производит.

Если бы кто-нибудь указал мне между полной свободой и совершенным порабощением мысли такое среднее положение, на котором бы я надеялся удержаться, то я, может, и остановился бы на нем. Но где найти это среднее положение? Вы отправляетесь от распущенности прессы и идете к порядку, что вы для этого делаете? Сначала подчиняете журналистов суду присяжных: но присяжные их оправдывают, и то, что было убеждением одного человека, становится мнением всей страны. Вы сделали слишком много и слишком мало, надо идти дальше. Вы предаете авторов суду постоянных судей, но судьи, прежде чем приговаривать, должны выслушать; и то, что было бы опасно сказать в книге, безнаказанно провозглашается в защитительной речи; таким образом, то, что осталось бы малоизвестным в одной статье, повторяется в тысяче других. Словесное выражение есть только внешняя форма или, если можно так выразиться, тело мысли, но оно не сама мысль. Ваши суды задерживают тело, но не могут задержать душу, которая вследствие своей тонкости ускользает у них из рук. Значит, вы опять сделали слишком много и слишком мало, надо идти дальше. Вы подчиняете писателей цензуре. Хорошо! Мы подходим к концу. Но политическая трибуна ведь остается свободной? Значит, вы ничего еще не сделали, хуже того, вы усилили зло. Разве вы, может быть, принимаете мысль за одну из материальных сил, возрастающих при увеличении числа их агентов? Будете ли вы считать писателей как солдат в армии? В противоположность материальным силам, могущество мысли часто увеличивается вследствие небольшого числа тех, кто ее выражает. Слово сильного человека, проникающее одно в среду стремлений безмолвного собрания, имеет больше значения, чем нестройные крики множества говорящих; и раз только можно свободно высказываться в одном публичном месте, то это все равно, что говорить публично в каждой деревне. Значит, вам надо уничтожить свободу слова, как и свободу печати; на сей раз вы достигли пристани: все молчит. Но куда же вы пришли? Вы отправились от злоупотребления свободой, а теперь вы находитесь под ногами деспота.

Вы прошли весь путь от крайней независимости до крайнего порабощения и на всем этом долгом пути не увидели ни одного места, где бы вы могли остановиться.

Есть народы, которые, независимо от изложенных мной общих оснований, имеют свои особенные причины для привязанности их к свободе печати.

В нациях, считающих себя свободными, каждый из агентов власти может безнаказанно нарушать закон, причем конституция страны не дает обиженному права жаловаться суду. У этих народов на независимость печати надо смотреть не как на одну из гарантий, а как на единственную остающуюся гарантию свободы и безопасности граждан.

Поэтому, если бы люди, управляющие этими нациями, выразили желание отнять у печати ее независимость, то весь народ мог бы им ответить: предоставьте нам право преследовать ваши преступления перед обыкновенными судьями, и тогда, может, мы бы и согласились не обращаться к суду общественного мнения.

В стране, где явно доминирует догмат верховной власти народа, цензура не только опасна, но и представляет величайшую нелепость.

Когда каждому предоставлено право управлять обществом, то приходится признать за ним способность делать выбор между различными мнениями, волнующими его современников, и определять значение разных фактов, знанием которых он может руководиться.

Таким образом, верховенство народа и свобода печати находятся между собой в неразрывной связи; напротив, цензура и всеобщая подача голосов – две вещи, противоречащие одна другой, которые не могут быть надолго соединены в политических учреждениях одного народа. Из двенадцати миллионов людей, живущих на территории Соединенных Штатов, ни один человек до сих пор не осмелился предложить ограничить свободу печати.

Первая газета, попавшаяся мне на глаза, когда я приехал в Америку, содержала в себе следующую статью:

«Во всем этом деле, в словах Джексона (президента) высказался бессердечный деспот, заботящийся исключительно о сохранении собственной власти. Властолюбие составляет его преступление, и в нем он найдет свое наказание. Его призвание – интрига, и она же уничтожит его замыслы и вырвет у него власть. Он управляет посредством подкупа, и его преступные происки поведут к его обличению и стыду. Он выказал себя на политической арене необузданным и бесстыдным игроком. Ему это удалось, но час возмездия близок; скоро ему придется вернуть то, что им выиграно, бросить подальше от себя его фальшивые кости и покончить в каком-нибудь убежище, где он может на свободе проклинать свое безумие, потому что раскаяние не такая добродетель, которая могла бы стать когда-нибудь знакомой его сердцу» (Vincenne’s Gasette).

Во Франции многие воображают, будто резкость прессы зависит у нас от неустойчивости социального строя, от наших политических страстей и от обусловленного всем этим общего недовольства. Поэтому они постоянно ожидают такого времени, когда общество опять установится в спокойном положении, а вследствие того и печать сделается спокойной. Что касается меня, то я охотно бы объяснил вышеуказанными причинами то чрезвычайное влияние, которое она имеет на нас, но я не думаю, чтобы эти причины сильно влияли на способ ее выражения. Мне кажется, что периодическая печать имеет собственные стремления и страсти, независимо от тех условий, среди которых она действует. То, что происходит в Америке, окончательно убеждает меня в этом.

В настоящее время Америка, наверное, изо всех стран наименее заключает в своих недрах зародышей революции. Однако же в Америке печать имеет те же разрушительные склонности, как и во Франции, и ту же резкость, не имея таких же поводов для раздражения. В Америке, как и во Франции, она составляет ту необыкновенную силу, столь странно перемешанную с добром и злом, без которой свобода не могла бы существовать и при которой порядок едва может держаться.

В Соединенных Штатах у печати гораздо меньше влияния, чем у нас. Однако в этой стране судебное преследование, направленное против нее, случается всего реже. Причина этого проста: признав догмат верховной власти народа, американцы искренно применили его к себе. Они не имели в виду из элементов, ежедневно меняющихся, создать конституции, которые существовали бы вечно. Значит, нападать на законы не преступно, лишь бы только не желали избавиться от них посредством насилия.