На всё воля богов

На подготовку к ритуалу ушло несколько часов. Пришлось вскрывать дощатый пол, благо местами он прогнил и гвозди вынимались легко. Ей нужен был доступ к земле. Несмотря на эти сложности, Кассандра не решилась проводить ритуал в саду, не чувствуя там себя в безопасности. Шум и пламя свечей могли привлечь ненужное внимание. И это был бы неоправданный риск.

Ещё какое-то время она потратила на то, чтобы похоронить под грушей чужое дитя, сбросив его в только что вырытую яму ногой. Она старалась не смотреть, как грубые комья ложатся на бледное лицо с приоткрытым широким ртом. И остановилась лишь, когда под очередным слоем земли исчезла детская ручонка, ничем не отличающаяся от человеческой.

Воткнув лопату в землю, Кассандра с вызовом посмотрела ввысь. Сквозь потемневшие листья совершенно безмолвно за ней сверху наблюдало небо, расплескав над разномастными крышами багряные краски.

Укрывшись в доме, Кассандра провела взглядом по разобранному полу и бережно разложенным костям в центре ямы. Она прикрыла их пыльной, но всё ещё белой, пропахшей затхлостью простынёй. Свечи уже стояли на местах, зелья остывали, ожидая своего часа, все нужные знаки начерчены. Трава, чей дым служит ловушкой для душ, подготовлена — туго связанные пучки напоминали маленькие факелы. Всё готово. Назад дороги нет. Кассандра сглотнула застрявший в горле ком и, подхватив с пола плащ — нечего пугать народ разодранной спиной — направилась к выходу. Всё готово. Почти. Осталось только найти жертву.

Она вышла на улицу, аккуратно прикрыв за собой высокие врата, обвитые плющом. К счастью и вопреки её опасениям, они даже не скрипнули. Сейчас звуки праздника доносились отчётливее. Бой барабанов странно отзывался в висках. Должно быть к ночи представлений стало больше. Это хорошо — основная масса зевак там, а значит, никто не станет помехой. Только бы мадам Илисса по-прежнему охраняла свой магазин.

Кассандра незаметно поправила ритуальный нож, привязанный к бедру. Она спешила. Казалось, даже сердце стало биться быстрее.

«Войти в лавку. Убедиться, что никого, кроме Илиссы, нет. Притвориться, что забыла купить какую-нибудь безделушку. Навести подавляющие волю чары, чтобы она просто пошла следом, без разговоров». Кассандра поморщилась. Спина болела, но она жалела магию на своё исцеление, на Илиссу же придётся потратиться. «Что, если как-то заманить её, попросить помочь? Пообещать денег? И уже там, на месте…».

Кассандра так углубилась в свои мысли, что пропустила удар в живот. На повороте отразившееся в куполах храма солнце ослепило её, и она не заметила несущуюся сломя голову девчонку. Их столкновение было неизбежно. Удар заставил Кассандру согнуться, девчонка же, явно не ожидавшая никого встретить, упала на мостовую и, судя по шипению, расшибла локти.

Кассандра выпрямилась и опешила. Эта мелкая бестия — босячка, распластанная на камнях — одарила её таким гневным, пылающим взглядом, что будь у неё хоть капля магии, Кассандра уже сгорела бы дотла. Столько горечи и непрощения, упорства и боли скопилось в ней, что всё это слилось в горючее месиво, сделав её неистовой, дикой. А, главное, непокорной. В этой простой уличной девчонке чувствовался сильный дух, дух победителя, в ней было так много желания жить, что… это всё меняло.

Кассандра улыбнулась, едва заметно. Сама судьба привела ей в руки это дитя. Она будет бороться за жизнь, будет хвататься за неё до последнего вздоха, не сдастся, даже если сама Смерть встанет на пути, а значит, сможет помочь Кенрику найти дорогу назад.

— Китэши дэкарад тамэ! Тэлиосо. Спи и иди за мной, — лёгким движением руки Кассандра поманила за собой свою жертву.

Глава 7. Даймири

Утром того же дня

— Проснись! — в лицо плеснули холодной водой.

Мерзкие капли потекли по шее, впитались в простыню, укрывшую солому. И, прежде чем толстая рука привычно схватила Даймири за волосы, чтобы выволочь из-под вонючей овечьей шкуры, девчонка успела вскочить. Сон уходил нехотя, и несколько секунд потребовалось, чтобы осознать, где она. Старый сарай стал ей домом, с тех пор как пришла весна и скотина дала потомство. Сквозь щели в крыше пробивался едва дребезжащий свет да ветер забирал остатки тепла, кусаясь и заставляя ёжиться тощее ещё детское тело под уродливым серым платьем.

— Пока не рассвело, пойдёшь к Раскиным. Ты должна у них забрать наших кур, — глаза тётушки казались безумными, редкие блики отражались в них, усиливая это ощущение, как и дрожащий шепчущий голос, и придыхание, с которым она выплёвывала слова. — Поняла?

— Там же собаки! — сон выветрился быстро, проснулся страх.

Даймири едва не пропустила подзатыльник, вывернулась, но тётушка тут же схватила её за косу у шеи и прошипела в самое ухо.

— Делай, что велено! Думать не твоя забота. Времени до рассвета, не больше. Не успеешь — пеняй на себя, — женщина отпустила девчонку, слегка толкнув в спину.

Зельге было за тридцать. Свежесть юности давно покинула её. Фигура потеряла форму. Руки огрубели и раздулись, превратившись в нечто годившееся скорее для битья, чем для ласки. Глубокие не по возрасту морщины состарили лицо, давно забывшее любое выражение, кроме угрюмого. Глаза, прежде яркие синие, потускнели, сначала наполнившись грустью, затем слезами, а после и вовсе потеряв всякий блеск и интерес к жизни.

Что смысла в той жизни, если она отравлена? Если юность прошла и нет ни малейшей надежды на перемены? Если эта маленькая дрянь всё время перед глазами и её дерзкий взор так напоминает сестру. Кейса тоже была такой — дерзкой. Всегда знала, что ответить, метко, не в бровь, а в глаз. А ещё она смеялась. Этот смех завораживал, заражал, очаровывал. Все, кто слышали его, начинали улыбаться и тихонько хихикать в ответ. Любое напряжение она могла снять, расхохотавшись всласть, до слёз, до колик в животе. Притягивала этим смехом, как магией. Ведьма! Она сводила мужиков с ума игривой своей улыбкой. Белозубая. Стройная. Лёгкая. Дрянь!

Зельга сжала кулаки, так что в кожу впились ногти. Сколько лет прошло, а ненависть к сестре не утихла. Не пришло прощение. И не придёт никогда! И если бы было куда плюнуть, она бы плюнула на её могилу. Но Кейса погибла, как собака. Собаке собачья смерть. Великий справедлив в своей милости. Великий отомстил за Зельгу, за каждую бессонную ночь, что она сидела под окном, сжимая зубами тряпку, чтобы не закричать, реки слёз омывали глаза, всё расплывалось, боль душила, мешая глотать собственную слюну. А она, эта тварь... смеялась. И Итгор смеялся. Её Итгор!

Зельга закусила губу. Воспоминания накатили, словно и не было этих долгих лет. Словно всё, как вчера. Её Итгор. Его имя — как мёд сладкое — каталось по нёбу. Итгор! Они встретились на рынке. Он купил у неё сало и яйца да тут же разбил их, поскользнувшись и рухнув на поросёнка. Визгу было! Поднялся чумазый весь и посмотрел на неё, а она, закрываясь руками, прятала рвущийся наружу смех, только глаза выдавали. Его глаза — тёмные, что сама Тьма — тоже смеялись.

О, Итгоооор! Такой вихрастый, статный, большой, как медведь, и такой же сильный. Зельга залилась краской, лишь взглянув на широкую рельефную грудь. Из-под рубашки выглядывали курчавые волосы. Словно разгадав её мысли, он тут же поднял руку и сжал кулак, демонстрируя, как вздулись бицепсы. И Зельга чуть под землю не провалилась — он точно читал её мысли! «Великий, какой стыд!»

— Ну что, красавица, давай проведу? — на его небритых щеках появились ямочки.

— Так не вечер ещё, вон товара сколько нужно продать, — посерьёзнев, сказала она.

— Так я вечером приду, — проведя рукой по вихрам, заверил он и подмигнул, и Зельга снова стала пунцовой.

Вечера она едва дождалась. Дышать боялась. Боялась пропустить его, не найти в толпе, искала его повсюду каждую минуту. Итгоооор.

И когда он пришёл и проводил её домой, и когда будто случайно коснулся руки, и когда обещал, что придёт ещё, она была счастлива. Впервые в жизни она была счастлива. Она даже не знала, что так бывает. Что сердце может так трепетать и млеть, так таять. Она видела в его глазах страсть, что заставляла замирать всё внутри, дрожать в предвкушении. Дух захватывало, стоило лишь представить, как они будут вместе, как будут идти рука к руке неважно куда.

Только то было сказкой. Наивной и несбыточной сказкой, в которую она поверила. Он больше не смотрел на неё. Он смотрел на Кейсу, голову терял, пока она смеялась, наклоняясь к нему так, что её волосы щекотали его щеку. Так, как сотню раз в своих мечтах это делала она — Зельга.

За что? Он ничего не сказал, не нашёл нужным что-либо объяснять. Зельга даже не знала, когда они познакомились и как это было. Тьма! Лишь Великий знает, как ей больно. До сих пор.

Зельга прижала руку к сердцу, казалось, в груди так сдавило, что не сделать и вдоха.

Что у них не заладилось, Зельга тоже не знала. С сестрой она не разговаривала, и когда Итгор пропал, Кейса не грустила ни дня. Казалось, она вовсе не умеет грустить.

Люди болтали, что Итгор поехал на заработки, нанялся в помощники заезжему купцу. Он был беден и хотел лучшей жизни для своей семьи. А потом появился Таиф. Таииииф. Он был совсем другим. Добрый, забавный, худой, точно бродяга. Таииииф. Вот уж кто никогда не падал и ничего не разбивал. Он умел рассмешить, не теряя достоинства, всегда находил нужные слова. И он мог вырезать из дерева всё, что угодно. И он вырезал их свадебные фигурки — его и Кейсы.

Да, Таиф ничего не разбивал, кроме сердца Зельги. Оно попало в тот же капкан. А он так и не узнал об этом.

Их нашли в лесу. Тела превратились в изуродованные куски мяса, кишки висели на ветвях. Зельга не видела, но говорили, что опознать в этом месиве людей было почти невозможно. Что за зверь мог совершить такое? Зельга хорошо знала этого зверя. Она сама сказала ему, где их искать. Забыв лишь о том, что у них осталось дитя. Отродье Тьмы — Даймири.

Да, Зельга знала того зверя. И имя ему — ревность. Она видела, как он прихватил топор и ушёл взбешённый, рассекая ногами траву. Итгор... вернулся.

Она ждала его. Даже после того, как узнала — и то, что было у неё только в мыслях, стало реальным, безвозвратным — ждала. Но Итгор больше не появлялся, возможно, опасаясь, что его будут искать и отправят на плаху или кто-то сдаст его и жители деревни устроят самосуд. Зельга так и не выдала его. И, если его видел кто-то другой, он тоже молчал. Да, какое-то время Зельга втайне мечтала, что он ещё придёт к ней, надеялась, что у той, нарисованной ей в мечтах, сказки есть счастливый конец. Но Итгор исчез, словно и не было его никогда. Словно она его придумала.

Когда горели в печи свадебные деревянные фигурки, Зельга каталась по полу и кусала руки, воя в голос, как раненный зверь, задыхаясь, захлёбываясь уже другим именем: «Таиииф».

«Таиииииф!»

Но когда и эта пытка кончилась, когда высохли слёзы, она перестала себя терзать. Она больше никого не любила. Она словно перестала жить и чувствовать что-либо. Словно заморозила себя изнутри.

Только ребёнок, проклятая девчонка, мозолила глаза, напоминая о покойной сестре. Как назло, Даймири унаследовала и красоту Кейсы, и её нрав, и даже этот проклятый смех. Звенящий, раскатистый, ведьмовской. Благо, смеяться поводов у неё почти не было.

Потому отправляя племянницу к соседям, Зельга смотрела ей вслед без какой-либо тревоги и жалости. Будь, что будет. В конце концов, она не просила судьбу взвалить себе на плечи эту обузу.

До забора Даймири шла крадучись, мысли как бешеные крутились в голове, пытаясь найти выход из ситуации. Неделю назад тётка обнаружила, что пятеро её кур бесследно исчезли. После долгих поисков, она со всей накопившейся злостью оттаскала Даймири за волосы, обвиняя последнюю в том, что это её вина и она, видимо, не закрыла сарай, да лисы растащили птиц.

Но уже на следующий день, когда Даймири, скрываясь от очередной вспышки ярости, залезла на грушу, оказалось, что куры вовсе не пропали. Они прекрасно поживали во дворе Раскиных, важно расхаживали с соседками и искали червей, как ни в чём не бывало. Как это вышло, осталось загадкой. Да, конечно, все они давно облюбовали небольшой участок под забором, там, где почти всегда была тень, росла их любимая трава, в ямке с песком застаивалась тёплая дождевая вода, а почва отличалась удивительной рыхлостью, но Даймири облазила то место вдоль и поперёк, пытаясь найти щель или подкоп, который вырыли беглянки. Тщетно.

Зельга же, накопив достаточно смелости, отправилась к соседу с требованием вернуть птиц. Тот в это время завтракал, и несколько слуг подносили ему разные блюда. Услышав претензии и требования, господин Ольд — не в меру толстый, холёный человек, привыкший к тому, что жизнь к нему не по делам благосклонна, не поленился встать, обтерев салфеткой губы. Он подошёл к окну вместе с Зельгой, накинув руку ей на плечо, словно она была его давней подругой, и, обведя ленивым сытым взором свои владения, сказал:

— Вот говорили же мне, что я слишком к тебе добр. Просто запомни: всё, что есть на моей территории — моё.

Он ковырнул ногтем застрявший между зубами кусочек бекона и указал на патрулирующих сад псов, каждый из которых был размером с молодого кабанчика.

— Познакомься. Моя гордость!

К выходу Ольд подтолкнул соседку куда более грубо, чем только что обнимал, показывая, что разговор окончен, и делая знак слугам, чтобы гнали взашей. И та ушла несолоно хлебавши, скрипнув зубами — не очень-то поспоришь со старостой. Тут нужно действовать иначе.

У забора было на удивление тихо. Как бы ни старалась Даймири, вряд ли она могла перемещаться настолько бесшумно, чтобы не привлечь внимание псов. И это показалось ей странным, пока она не увидела сквозь щель между досками тела всех троих. Они лежали, не подавая признаков жизни. И даже, когда Даймири, осмелев, нащупала камешек под ногой и перекинула его через забор, псы не поднялись, не шевельнули ни ухом, ни единым мускулом.