Пьяная утка

— Нет, не буду.

— Конечно, не буду. Я же буду для себя тщательно выбирать окружение, правильно? Потому что я каждый день себя развиваю и понимаю, что не имею права быть жертвой и не опущусь до уровня быдла. Потому что спускаться с горки — быстро, а вот подняться на горку требует определённых усилий. И я ценю те усилия, которые уже приложила, и не собираюсь их обесценивать. Иду только куда?

— Тут я, Кать. Вперёд и только вперёд.

— И если я позволяю себе окружение слабое, то это что?

— Моё отношение ко мне.

— Да. То, как я чувствую себя о себе, и призываю себе подобных — чтобы разделить кусок хлеба, раскинуть дорожку и решить больше никуда не идти всем коллективом. Вот всем дружно срать в штаны, и все срёт себе в штаны и радуются. И если я сейчас мечусь туда‑сюда: замуж — не замуж, то это значит, что у меня есть конфликт, и он не разрешён. Да, девочки ищут похожего на папу. Женщина, когда она взроскхххххх…

— Кать, я тебя не слышу, еще раз повтори, пожалуйста.

— Он может быть похож на отца, а может быть не похож на отца. Это девочка понимает, что он должен быть похож на отца, а женщина — что может быть похож, а может и нет. Но он должен быть лучше, чем отец. Чем он лучше? Да тем, что он понимает, и я понимаю, что никто из нас не позволит быть той дичи, которая происходила в детско‑родительских отношениях тогда, когда ты ещё была маленькой Алёнушкой. Поняла?

— Да.

— Я строю отношения таким образом, что ко мне подобного рода отношения просто никак не могут прийти. Недопустимо. Всё. То есть я смотрю, что же за качели качаются в моих детско‑родительских, что там родители делали между собой, что в моей жизни ни при каких обстоятельствах недопустимо.

Я не просто сижу и переживаю: «А вдруг у меня это будет, а вдруг…» Нет. Я — тварь дрожащая или я право имеющая? Это же тоже выбор — жить в неврозе и думать: «А вдруг, а вдруг…»

— Внутри какой‑то конфликт.

— Да, Алёночка. И теперь, видя это, ты из детско‑родительских выходишь в себя взрослую, где есть что?

— Право?

— Ответственность, Алёночка. Ты не просто присутствуешь в том, что есть, ты строишь, как тебе хотелось бы. Потому что ты выбираешь проактивность, не реактивность, где ты зависишь от обстоятельств, а проактивность — это там, где ты эти обстоятельства создаёшь…

— Своими ручками.

— Да, своими ручками. Ты находишься в позиции взрослого человека, где ты понимаешь: со мной это недопустимо. И если что — где случилось, там и закончилось. Всё.

Ты взрослая и можешь выбирать, да, ответственно, в сторону себя, и останавливать всё, что тебя разрушает. Дальше ходу просто не даёшь. И вот для этого мы здесь и находимся — чтобы ещё раз себе сказать: вот тогда, ещё в тех отношениях, в прошлых, когда ты 6 лет просидела и проревела, сливая ресурс, вот тогда, когда первый раз размах качели был, и тебя нахуй с ног снесло, а ты вроде бы ровно стояла и никому зла не желала, и тут на тебе… Вот тогда, ещё 6 лет назад, когда это началось, можно было всё это и закончить.

— Гнать и поленом переебашить горящим, чтобы вообще не повадно больше было. Самым жёстким образом.

— Алёночка, да. Я не позволю себе регрессировать в травму. Я не позволю себе не верить в себя. Я себе не позволю вот эту слабину, как мама позволяла собой пользоваться и нарушать свои личные границы. Потому что прежде всего это чувство собственного достоинства. И хоть тебе ягуар подарят, хоть тебе бриллианты будут сыпать на голову — это зависит не от денег. Это зависит от внутреннего состояния, и купить его нельзя.

Потому что, когда у нас есть внутренний нерешённый конфликт, у нас всегда будет что?

— Болталка… — я покачала рукой и показала волны.

— Болталка. А у нас должно быть чётко и ровно, и чтобы когда болтало — всё равно чётко и ровно. Терпеть, как об тебя вытирают ноги, — не за сваренный борщ и не за подаренную сумку.

Потому что, если об меня вытирают ноги здесь и сейчас, сколько бы денег у меня ни было, мне бьют в мою самооценку. А там, где мне бьют в мою самооценку, я перестаю в себя верить. А там, где я перестаю в себя верить, я себе перестаю доверять. Я перестаю доверять своим ощущениям, я перестаю доверять своим силам, я перестаю верить в то, что у меня вообще может что‑то получиться.

То есть ну как вообще можно меня было кинуть? Вот ты сама подумай, как можно меня кинуть? Это вообще что за?.. Как можно вообще меня использовать?

Но это задача‑то. Женщина же для Эдипчика — она либо враг, либо игрушка. Ну вот он с тобой играл‑играл. А потом, когда ты ему говорила, да, после того, как вот эти границы были пропущены, когда ты ему говорила своё «фа», ты для него становилась из игрушки во врага.

— Слушай, Кать, а «либо враг, либо игрушка» — а как всё‑таки, ну, сбалансироваться‑то в этом? Ну, если вот полное осознание, что женщина для мужчины либо враг, либо игрушка.

— Смотри, Алёночка. Качель, когда идёт, — для женщины недопустимо ни под каким видом к мужчине чувствовать любовь и ненависть. Любовь и ненависть.

— У женщины недопустимо чувствовать одновременно к мужчине, да?

— Не одновременно, Алёночка. Не одновременно — хоть попеременно. Нельзя уходить в любовь. Вот это…

Катя начала показывать знакомые мне гримасы, когда я сама говорила о невероятно божественной любви и, конечно, «навсегда», и продолжила:

— Вот это — вот нельзя. Нельзя. И ненависть.

И тут она начала кричать и строить такие неприятные рожи, и я вдруг увидела, как меня видели те мужчины, с которыми я «качалась»:

— «Ненавижу, сука! Ненавижу тебя, чтоб ты сдох! Я ненавижу! Я тебя ненавижу, сука, я тебя…»

Нет. Недопустимо, Алёна — любовь и ненависть. Потому что два эти чувства являются психозом. Это одни из проблем эдипального комплекса. Потому что женщина не может пройти Эдип из‑за того, что она падает периодически в психотические моменты.

— Слушай, Кать, а вот я правильно понимаю: если есть любовь — соответственно, есть ненависть, если есть очарование — есть разочарование? Соответственно, какие там ещё чувства можно испытывать? Как вот это ровное состояние к нему испытывать? Из чувства себя полноценно, и всё.

— Смотри, Алёна…

— И вот человек для роста… То есть любовь — это спокойный рост?

— Да. Да, Алёна. Ровненько. Любовь — это спокойный рост.

— Ну вот так мне хотя бы понятно. Когда ты меня спросишь, что такое любовь — я не понимаю. Мужчина… Я не понимаю.

— Алёночка, квакает тут ужасно, квакает. Может, я тебе на другой канал попробую позвонить? Или давай сейчас здесь тебе перезвоню.

— Давай, Кать.

— Сейчас тебе перезвоню. Давай.

Характерный звук оборвавшейся связи. И сразу звонок, и я поспешно отвечаю:

— Так.

— О, вообще отлично. — Катя довольно разлила уголки губ по лицу.

И только она готова была победно продолжить, как я её перебила:

— Подожди…

Но Катя меня не слышала и продолжала:

— Женщина, если мы берём…

— Не, Кать, подожди.

Я ей стала показывать руками, что не слышу, и губами рисовать: «звук, звук…»

— Катяяяя, какой‑то шум, шумы рядом.

— Сейчас, подожди.

— Музыка…

— Подожди, Алёночка.

— Музыка какая‑то играет.

— Подожди.

Но как бы она меня не останавливала, я продолжала:

— У меня вообще песня какая‑то идёт.

— Сейчас. Стоп. Жди.

— Хорошо. Если что, давай я перезвоню тебе, может, это поможет.

— Так. Так. Сейчас, подожди, подожди. Так. Всё ли хорошо слышно? Скажи что‑нибудь. Я тебя отлично… Я тебя прекрасно слышу. Ты меня слышишь?

— Нет, Кать, тихо очень, очень тихо. А у тебя на том телефоне сюда нельзя позвонить, ты сказала? Мы просто созваниваемся — всегда одно и то же проходим. И я, блин, запомнила, что на том телефоне, когда ты звонишь, у нас качество звука не совпадает. А вот пять минут назад телефон другой какой‑то был, а там у нас с тобой совпадало.

— Давай сейчас с того перезвоню, я его просто на зарядку поставила.

— А, поняла тебя.

— Сейчас, Алён. Жди.

И снова тот самый звук оборвавшейся связи. Я тереблю попавшиеся под руку предметы на рабочем столе, поправляю тетради, какие‑то разбросанные листы, и вот — звонок, и я поспешно отвечаю.

— Алёночка, как слышно меня?

— О, вот. Хорошо слышу.

— Отлично. На чём мы остановились?..

— Баланс. Между хорошо и плохо… Любовь…

— Мы помним про Эдипа, что для почти любого мужчины, которого бы мы ни выбрали, женщина будет либо игрушкой, либо врагом. Периодически это должна быть невероятно зрелая личность. От возраста это не зависит. Любая незрелая психика будет тебе транслировать свои претензии. Потому что Эдип — это взросление. То есть пройти Эдип — это повзрослеть: что у женщины, что у мужчины. Отсюда такое количество друг к другу предъявляемых требований.

— А если не предъявлять? — неожиданно для себя выпалила я. — Если просто включить честную заботу по отношению к себе, и, соответственно, в моё поле попадает человек, о котором я тоже забочусь, если у меня здоровая забота о себе. Так же?

— Стоп, Алёночка. Стоп. Вас там сколько — в отношениях?

— Двое.

— Да. Двое. А я несу ответственность только…

— За себя.

— Всё, — протянула Катя, разводя руки в стороны. — Вот так. Я несу ответственность только за чувства, мысли и действия чьи?

— Свои.

— Да, Алёночка. Да. И какие были у него детско‑родительские отношения — ты не знаешь. И какой был у него болевой опыт — ты, наверняка, с уверенностью в 100%…

— Не могу сказать.

— Да, не можешь. И какие у него будут проекции… Вот у тебя же твои проекции шарашат, правильно? Конфликты‑то всё равно будут подниматься, это нормально.

— Да.

— И какие у тебя будут шарашить проекции в этих конфликтах, ты и сама тоже сказать не можешь с уверенностью на 100%, потому что это флешбеки всех твоих детско‑родительских отношений. В терапии ты начинаешь видеть всех этих мерзких своих тварей, которые только и ждали, когда можно выйти в свет и показать себя. Но психика их просто вытесняет.

У меня был случай: девушка пришла на сеанс и не могла вспомнить, что на первую консультацию ко мне, так же, как ты, онлайн пришла, и на голове у неё было намотано полотенце, а на теле — даже не халат, а тоже полотенце. И когда я ей об этом сказала через несколько месяцев работы, она не могла вспомнить. Психика просто вытеснила.

В терапии мы берём и из бессознательного вытаскиваем расщепление в осознанное, чтобы…

— Соединить расщепление?

— Чтобы вернуть контакт…

— С собой.

— Да, Алёночка.

— Видеть. Видеть, понимаешь, будто нереально.

— Целое. Целое, целое, целое видеть. Не вот это одно видеть — половину в бессознательном, а из бессознательного вытащить, увидеть…

— Охуеть и пойти спать.

— Да, и это тоже. А потом — проработать и соединить в одно целое. И свет, и тень — и это всё вместе одно единое целое.

Вот как нарциссическая травма: я что‑то умею, что‑то не умею, и вот это вот «что‑то нечто средненькое» — вот такое и есть кто?

— Я?

— Да, я. А не то, что я — то рыцарь в ярких доспехах, то кусок…

— Говна.

— Вот оно, целенькое.

Что такое парадигма? Пара… Парадигма — это безумная идея, которая расщепляет мир на две части.

— Которую ещё надо соединить в себе.

— Конечно, Алёночка. В себе.

— То есть я — одна сплошная парадигма. Заебись, Катя. Что, сразу не могла сказать?

— Ну всё. Ну всё.

— Не тратя на это… Сколько я тебя знаю? Четыре-пять лет? Так давно мне и сказала бы: «Привет, расщепленная хуйня», возможно, я бы тебя поняла ещё тогда…

— Смотри, Алён. Наша задача. Вот ты идёшь, например, и видишь: у тебя висит фигура. И ты видишь вот такой вот круг. Круг. И ты такая: «Да, это круг. Круг». А я тебя беру за руку и говорю: «А пойдём обойдём».

Ты начинаешь вот этот круг, который ты видела в анфас, обходить как‑то, а сбоку он — параллелепипед. Понимаешь? А ты его с этой стороны видишь как круг, а я говорю: «А пойдём обойдём», и мы начинаем вот так — боком‑боком идти, а ты смотришь, а он — параллелепипед с другой стороны.

Вот наша задача — видеть и круг, и параллелепипед. Наша задача — увидеть, а значит — отстраниться и увидеть вот эту фигуру в целом. Увидеть, что она не просто круг, а у неё есть объём.

— Угу.

— Это визуальная иллюзия: когда ты смотришь спереди — круг, потом ты переворачиваешь, а там ещё и другая фигура может быть. Так вот, парадигма — это безумная идея, которая расщепляет мир на две части. То есть наша задача — увидеть объем со всех сторон. Понять, что здесь не только чёрное и белое, не только круг, но ещё и параллелепипед. И наша задача в терапии — это брать тайм‑аут и отстраняться от текущей ситуации, чтобы видеть вот этот объём и понимать, что в каких‑то моментах мы что‑то разделяем.

И в этот момент я впервые ясно увидела: да, я — одна сплошная парадигма. Но если её видно целиком, значит, с ней уже можно что‑то делать.

— Слушай, Кать, у меня вот сейчас как раз… Подожди секундочку. У меня сейчас как раз‑таки такая ситуация, когда я хочу поговорить со Славой о том, что у меня время, с момента как я с ним познакомилась, занято разбором своих состояний: что происходит, что я чувствую, и это меня пока забрало. И я понимаю, что все остальные сферы моей жизни не должны хромать.

Я Славе сказала: обесценивать я всё это не позволю. Это мои вложения, я их обожаю. И в данный момент у меня есть такое ощущение, как будто я готова ему сейчас сказать… Ну то есть мы каждый день вместе, он с другого города ездит каждый день ко мне. А мне не надо.

Ну и я, понимаешь, выпала отовсюду: ни уроки не записывала, ни то, ни сё. Короче, ничего — я просто выпала. Я понимаю, что у меня теперь появился он — это хорошо, я понимаю, но надо перейти из этого состояния потихонечку в состояние, где я продолжаю работать. Но я чувствую, что оттолкну его…

— Зачем, Алён?

— Да, надо мне это всё сбалансировать и поговорить с ним о том, что мне нужно дать… Ну, то есть ему сейчас есть что делать. И скажи, Кать, насколько правильно будет попросить неделю, например, чтобы он по возможности больше уделил время своей работе и своим делам и дал мне возможность все дела вести дальше, да. Можно ли так сказать? Возможно, я где‑то с новым включением пересмотрю свои проекты. Насколько это не обидно?

Ну а чего тут обижаться, блядь? Это моё время! Я его распределять хочу. Я понимаю, что у меня тут начала быть недостаточность. Ну я и с ним хочу быть…

— Алёна. Ты должна сама выстраивать комфортное для себя с человеком взаимодействие. Нормально сказать: «У меня накопилось много дел. Давай увидимся в воскресенье, сейчас мне нужно решить то‑то и то‑то». Потому что что? Ты не должна вылетать из твоего собственного равновесия.

— Да, я поняла, но, возможно, я опять хочу куда‑то сбежать.

— Алёночка. У тебя должны быть твои финансовые доходы. У тебя должны быть твои дела. Это абсолютно нормально. Смотри, есть…

— Я хочу сбежать, и я ему об этом сказала буквально вчера. Что у меня есть такое ощущение: типа до свадьбы бы дойти. И делюсь, что у меня есть это ощущение, что я неустойчива и могу до ЗАГСа просто не до…

— Алёна.

— Подожди секунду, Кать. И… забыла… Ладно, скажу, как вспомню.

— Алёна, тревожно-избегающий тип привязанности. Тревожник избегает всех привязанностей.

— А! Я вспомнила! Покушение на моё время! Вот это хочу сказать… На моё время! Я не могу сейчас распределить всё в своём графике так, чтобы колесо баланса ехало не вот так… — И тут я стала показывать, как наматывает грязь и затягивает лужа: если выехала одним колесом, то второе залипло в соседней, ещё большей луже, и вот снесло весь грузовик. — Не как у меня сейчас, когда всё через жопу, а сбалансировано. Соответственно, мне нужно сейчас как-то… по ночам не работать, а доход я делаю в основном ночью. Я понимаю, что это уже… Тут у меня 150 тысяч, а если работать только днём, то сразу чек будет в 2,5 раза ниже — 60 тысяч.

— Хорошо, а что ты будешь делать, когда дети придут?

— Вот. И я думаю, как это всё теперь сбалансировать? Я думаю… Я вообще хочу сидеть на берегу озера и писать книгу. И чтобы школа моя работала…

— Алёночка, мы хотим идеализировать. Сейчас: «Я хочу сидеть на берегу озера, курить бамбук, и чтобы оно как‑то всё само…»

— Не‑не‑не. Кать, я хочу прийти. Я хочу прийти. Подожди. Я хочу прийти к тому… Я понимаю, что мне на это нужен год. То есть я себе выделяю время — год, где я записываю уроки. И я ему этот год даю на развитие. Мы договорились, что он купит дом у озера через год, и он сказал сам это, не я: «Хорошо. Тебе нужен год — на тебе год».

Но и мне нужен этот год. Я до встречи с ним начала выстраивать проект, и я не готова сейчас так глупо распределить время и похерить всё сама. Потому что я хотела дом у озера еще до встречи с ним, и я иду к своей мечте.

А что будет, если он скажет: «Не получилось», — а я время на гульки‑мульки с ним отдала, когда нужно было собрать себя в кучу и сделать дела. Но каждый день тоже хочется видеть друг друга, и период сладкий сейчас идёт, мы только как несколько недель познакомились, и так всё резко закрутилось между нами… И тут же замужество… А я сомневаюсь…

Мне нужно сделать за этот год школу. Мне нужно запустить хотя бы одну франшизу. И школа — это вообще бесконечно забирающий процесс: записать уроки, монтировать… Словом, мне на это нужно время. Плюс мне нужно все мои дела продолжать обеспечивать, а это достаточно дорого. И жить же как‑то, а я привыкла уже хорошо жить и… я на него всё это не перекладываю.

Мне просто нужно перестроить эту систему. И мне нужно подышать и подумать, как это всё делать. У меня много непониманий. Я ходила и думала: как, как, как, как.

Ему всё это проговорить я не могу, потому что это моё сосредоточение, это мои дела. При чём тут он? Нахуй ему всё это надо, Кать? Как я, блядь, всё строю, делаю, как оплачиваю. Откуда вообще такие деньги, когда я целыми днями с ним?

Он говорит: «Обращайся ко мне, рассказывай», а я не понимаю хоть с чего начать. У него самого так себе дела… Короче, что‑то я запуталась… Какое замужество, блин!!! Зачем к нему конкретно обратиться? Я не понимаю. То есть у меня не выстроена конкретная просьба: «Помоги мне, дай мне денег».

— Оставь… — голос Кати прорвался сквозь статический шум, будто связь снова решила проверить нас на прочность.

— Что, Кать? Я не услышала. Связь опять рвётся.

— Я сказала: оставь его в покое. Подожди. Дыши. Это не связь рвётся, Алёна. Это твоё сопротивление. Оставь его в покое. Подожди. Дыши. Еще раз. Дыши, Алёночка. Дыши глубоко.

— Кать, то есть я всё правильно чувствую? Я не должна перекладывать ответственность ни за что? Это не папа, это отдельная личность. Я дальше просто продолжаю делать свои дела. Но я не могу! Я допоздна работала. Мне тогда будет не хватать денег!

— Дыши, дыши. Алёна. Водички выпей.

Я спешно сделала глоток воды.

— Алёночка, что ты сейчас чувствуешь?

— Кать, я чувствую, что я начинаю не справляться, потому что я добавила в свою жизнь ту сферу, которая требует времени.

— Кххх… Не то, что ты думаешь, не то, что ты делаешь.

— Я готова отказаться, представляешь. Разочарована в себе.

— Не то, что ты делаешь, не то, что ты думаешь, не то, как ты реагируешь. Что ты чувствуешь?

— Разочарование, — и я заплакала.

— В чём ты чувствуешь, дорогая моя?

— Что я готова отказаться пробовать сферу семейную сделать так, как я хочу. Я готова оставить как есть и готова остаться одна, только потому что мне это комфортно. Потому что мне кажется, что я не знаю, как выделить на нас с ним время и как это всё сейчас сбалансировать.

Не вижу шагов своих лично: только либо бросить своё дело и непонятно на что существовать, или бросить его и жить как жила. То есть человек в мою жизнь добавился, и я же сама звала в свою жизнь мужа: вот он, на. А теперь мне вдруг показалось, что раз он добавился, значит, он должен решить мою историю, закрыть вопросы, облегчить мне жизнь… А это детско‑родительские.

Я поняла, что выпала на этой неделе. Я вижу правду. Иллюзия ушла, а презерватив натянуть ещё хочется. Ну, в смысле…

— И ты разочарована.

— Я почувствовала, что я… — слёзы снова пришли волной.

— Алёночка, ты не одна.

— Я не справляюсь. Я не справлюсь и сбегу.

— Ты справишься, ты справишься. Дыши, моя хорошая.

— А если я забеременею?! Мы сейчас вообще в эту историю идём. Я уже сдаю анализы. Катя! Как вообще быть? Всё это соединить?

— Алёночка, дыши. Алёночка, делай глубокий вдох. Пожалуйста, дорогая. Успокаивайся…

— Я о нём ничего не знаю. Я выхожу замуж за человека, о котором я почти ничего не знаю.

— Это спешка. Это спешка. Посмотри, какая спешка происходит у тебя в словах. Посмотри, как тебя выносит. Не спеши. Не спеши, пожалуйста. Ты очень сильно разгоняешься. И когда я у тебя спрашиваю, что ты чувствуешь, у тебя поднимается волна — и просто разочарование. У тебя сейчас шарашит тревога.

— Тревога, да. У меня сейчас тревога.

— Давай возвращаться в реальность. Потому что, когда я у тебя спрашиваю, что ты чувствуешь, ты мне говоришь: «Я делаю это, вот это, вот это, вот это, вот это…» Прям всё.

— Тревога, да. Сильная тревога.

— Не спеши, не спеши, не спеши. Дыши, дыши. Тревога поднимается прямо сейчас, на сессии. И ты от этой тревоги бежишь разговором. И разговором бежишь так, что тебя прямо выносит. А я тебя обратно…

— Да, мне кажется, что мне станет легче, и я пойму что‑то, раз проговорю. Я успокаиваюсь, да, я слышу тебя, Кать.

— Ну всё, всё. Дыши. Смотри, ты чувствуешь разочарование. Что у нас такое разочарование?

— Очарование.

— Разочарование — это когда я видела вот этот стакан фиолетово‑красным, а потом присмотрелась, а он стеклянный, прозрачный, и оказывается, он вот такой…

— Какой есть, да.

— Да, Алёночка. И я возвращаюсь куда?

— В реальность.

— В реальность. Всё, дышим. Наша задача быть где?

— В ровном состоянии.

— Вот тут вот я молодец, а вот тут вот я кусок говна… А наша задача быть где‑то в среднем. Где‑то прикасаясь с реальной реальностью.

Давай, дорогая. Что такое разочарование? Разочарование — это реакция. Реакция. Твоя внутренняя реакция несоответствия и разбитые ожидания. То есть ты себе придумала, какая ты вондер‑вуман: идеальная, совсем справляющаяся, железная, охуительная, везде успевающая, не жрущая тазиками, не спящая ночами и лишний раз не срущая, и одновременно могущественная, невероятная, сильная женщина, которая по щелчку пальцев прилетела, тут разрулила, и тут разрулила, а тут заработала, а тут решила. И всё это за один день. Да что там, за год вообще всё раскидала… всё раскидала, блядь, «я всё могу, я тут всё».

И тут ты, Алёночка, сталкиваешься с тем, что ресурсы конечны. Что: где‑то что‑то умею, что‑то не умею. Где‑то чему‑то приходится учиться. Где‑то на это нужно время. И тут ты вот эту вот вондер‑вуман, эту чудо-женщину натянула на реальность, долгое время находилась в иллюзии, и тут иллюзия лопнула, и ты сталкиваешься с реальностью. Ну и что происходит? Разочарование. То есть оказывается, я не совсем справляюсь, оказывается, я могу не всё успевать. Оказывается, я живой человек. Живой человек, а не вондер‑вуман. И оказывается, что у меня не всё получается с первого, а может быть, даже со второго или с третьего раза. У меня недостаточно времени, я устаю, и иногда я чувствую, как мне от этого плохо.

И у меня разочарование: кхххххххх… «Какого‑то хуя это ты, блядь, не успеваешь? А ну‑ка, блядь, соберись, тряпка!» И ещё себя дальше, и ещё себя дальше, и ещё себя дальше... А потом упала и уехала в депрессию, и лежала, плакала неделю…

Вот она, нарциссическая травма. Это когда мы не видим свою человеческую живую природу, что мы с чем‑то можем не справляться, что мы в чём‑то не идеальны.

И это нормально, потому что разочарование — это наконец‑таки, когда мы возвращаемся в…

— В реальность, Кать.

— А когда мы реально начинаем себя видеть и оценивать свои возможности, в этот момент мы взрослеем. Мы взрослеем, когда видим, что есть вот это и есть вот это, — Катя подняла попеременно обе руки, обращая ладони вверх, будто что‑то в них держала, — получается вот это средненькое.

Я разочарована в себе, конечно. Хочется же себя идеализировать.

— Да, хочется.

— Я рыцарь в золотых доспехах…

— Я же с самого начала отношу себя к людям, которые не ноют, а идут и что‑то делают со своей жизнью, и это сразу в разы круче или близко к идеальному для меня. Я же с самого начала могу, прям с детства. Сколько себя помню. Я в шесть лет печку топила и корову уже умела доить, ну пасла стадо уже точно. Ну и… а чё, блядь, не продолжать? Я же вижу результаты. Дальше буду своё «могу» развивать.