Вино Капули

— Сегодня сынки, вы поймёте, ради чего мы с вами трудимся. Я научу вас слышать вино, чувствовать его. Мавеби-сули тоже в стороне остаться не могла, сказала, гармония с желудком поможет вам лучше понять вино. Они ведь всегда под руку идут — еда и вино.

Продолжая вещать что-то про историю первых виноградных ростков, Сервано откупорил зелёную запотевшую бутылку и плеснул в бокалы содержимое. Сепо хотел уже выпить, но управляющий сделал упреждающий жест.

— Дело это, Сепо-бато, спешки не требует. Будьте внимательны, и вы всё поймёте! Первым нам о себе расскажет молодое Пино Гри. Поглядите для начала на глаз, присмотритесь, как оно лоснится, как красуется!

Сервано бережно взял свой бокал и стал крутить и вертеть его в разные стороны. Я решил тупо повторять за ним. Чем меньше сопротивления, тем быстрее всё закончится. Вино в бокале было бледно-золотистое, словно утреннее солнце.

— А теперь пробуем на нос…

Сервано опустил свой крупный мясистый нос и стал водить им по бокалу. Я повторил. Пахло чем-то лёгким, фруктовым.

— Чувствуете? Что в нём говорит?

— Э-э… — Я не мог выделить ничего определённого. Для меня это было просто белое вино.

— Это абрикос! — воскликнул Нино.

— Верно, совершенно верно, Нино-бато. Вино это растёт на островах, тепло любит, солнце, и дарит всю сладость сочнейших фруктов. Ну же, попробуйте!

Сервано отпил совсем немного и посмаковал вино во рту. Я сделал большой глоток. Вино было холодным и сладким, будто фруктовый лёд. Нино сказал, абрикос? Да, вероятно… Но что же ещё? Ничего не могу разобрать…

— А ещё дыня, такая солнечная летняя дыня! И мёд, да, мёд! С цветками акации… — Просиял Нино. Сепо, сделав ещё пару глотков, скептически изогнул бровь.

— Совершенно так, Нино-бато, вы слышите! Слышите! А теперь, сынки, отведайте блюдо Мавеби-сули вместе с вином этим.

На небольшом блюдце передо мной было карпаччо из груши с домашним козьим сыром. Сверху, словно небольшие цветки, лежали лепестки миндаля, вымоченные в акациевом меду. Вино показалось мне ещё более весенним и сладким. Я, кажется, уже говорил, что единственное, по чему я скучал, была готовка Мавеби?.. Не будь мы так загружены работой на виноградниках, мне бы уже пришлось сделать в ремне две новые дырки.

— А теперь, сынки, послушаем это вино… — Сервано принёс другую бутылку, а Мавеби сменила перед нами блюда. Нам снова пришлось начинать всё сначала.

Это вино было бледным, почти что прозрачным, и пахло чем-то свежим, зелёным и кислым. Вместе с поданным закрытым пирогом с морским окунем, шпинатом и оливковым маслом оно становилось лимонным и немного солёным.

— Ну же, сынки, что оно вам говорит? — причмокивая, выжидал Сервано.

— Э-э… — Я пытливо глянул на Нино, так удачно справившегося с первым вином, но он напряжённо молчал.

— Высокая кислотность с ярко выраженными цитрусовыми, также на выдохе можно уловить ноты цветков гибискуса и лёгкое мановение морского бриза.

Мы вперились глазами в Сепо, который самодовольно ухмылялся. Сервано лучился гордостью.

— Верно, Сепо-бато! Виноград для Соаве растёт на северном побережье, у самых гор! Оно расскажет и про морскую воду, и про лимонную цедру! Если прислушаться, можно услышать ноты фенхеля…

Сервано уже ушёл за следующим курсом, а мы всё продолжали изумлённо смотреть на брата.

— Чего таращитесь? — Сепо вальяжно покачивался на стуле. — Вообще-то, мне не чуждо прекрасное и тонкое искусство дегустации.

— А я был уверен, что единственная нота, которую ты можешь различить в напитке, это ослиная моча… — поджав губы, сказал Нино.

— Да он чешет, — сказал я ему. Сепо был тот ещё хвастун, умеющий лихо приврать. — Признавайся, откуда это взял. Ты же ни черта не различил, я знаю.

Сепо раздражённо закатил глаза, но мы продолжали пытливо сверлить его взглядами, и он сдался.

— Да поставлял я как-то такие же бутылки для этих длинноносых снобов, подслушал немного. На любое непонятное пойло выдают нечто такое. Я даже не знаю, что такое гибискус.

— Цветок такой, символ молодости и красоты… — начал Нино.

— Гибискус, фенхель, подошва сапога после двухчасовой прогулки по пляжу — главное нести с умной рожей, и остальные умники будут благоговейно кивать. — Сепо залпом заглотил всё остающееся в бокале вино и, ехидно подмигивая, запил из другого, оставшегося с предыдущего курса. Нино принялся усердно нюхать свой бокал.

Следующее вино — красное Барбера — показалось мне самым интересным. Вроде бы и зелёным, и ягодным. И фруктовым, и подкопчённым. И лёгким, и смолянистым… Его прекрасно дополняла домашняя паста с розмариновым соусом и томатами-конфи от Мавеби.

— Оно словно не определилось… — неуверенно сказал я в ответ на пытливый взгляд Сервано.

— Точно, точно! Одно из самых неопределившихся вин! Это выдержано в стальных резервуарах — в нём громче говорит кислая вишня, а вот в тех, что выдержаны в дубе, — неожиданно раскрывается шоколад! Так что Барбера и само не знает, каким ему быть, но может быть очень разным!

— Да, пожалуй…

Вместе с основным блюдом — рагу из дикого кабана с полентой и обожжёнными сливами — было красное вино, которое, не будь к нему жирного мяса, показалось бы мне чересчур терпким и давящим. В нём чувствовалось что-то знакомое, но я не мог различить ни одной ноты и лишь кидал озадаченный взгляд на братьев — те тоже казались потерянными.

— А это плотное, танинное, в нём говорит клюква, и майоран, и шелковица. А если слушать очень внимательно, можно услышать ноты чернозёма, такого тёплого и родного. Виноград этот любит жаркий климат, почвы предпочитает песчаные с обломками сланцевой породы и вулканического мергеля. Землю свою любит и уважает, ибо предан только ей. Гвоздичные отзвуки бочки прекрасно оттеняют зелёные травы холмистых склонов… — Мы молча слушали Сервано, который, на этот раз, рассказал всё сам, даже не обращаясь к нам. Теперь я начинал вспоминать. — Это, сынки, вино «Капули», который ваш отец выращивал и производил последние двадцать лет.

Да, теперь я вспомнил. Вспомнил, как в юности нам разрешали выпить за обедом бокал разбавленного «Капули». Вспомнил, как строго и безразлично было лицо отца. Вспомнил, как это терпкое, тёмное вино быстро выветрилось из меня, стоило мне ступить за порог. Мне показалось, что вино не говорило, но неприятно кричало на меня, и я отставил недопитый бокал подальше и заел вымоченным в оливковом масле куском хлеба. Сервано прикрыл глаза и покачивался из стороны в сторону, словно танцуя со своим бокалом.

— А теперь настало время для десерта. Потерпите, сынки, недолго уже осталось, — словно очнувшись ото сна пролепетал Сервано.

В наших бокалах оказалось почти чёрное, плотное вино, запах которого проникал в ноздри резко и без приглашения. Мне показалось, что я зашёл в недорогой прокуренный салон. Тягучее, почти горячее крепкое вино вместе с тартом из чёрного шоколада с копчёной солью и кремом из чернослива мягко обволакивали рот.

— О-хох. — Сепо удивлённо вскинул брови. — Вот уже что-то интересненькое!

— Так, Сепо-бато, и что вам говорит наше полнотельное Альянико?

— Так и так ясно же, только дурак не поймёт. Оно прямо в лицо тебе дымит, причём первосортнейшим табачком… М-м, я бы ещё сказал, эспрессо, пряная слива, мясцо вяленое и м-м…

— И кожа, и душистый перчик! Верно, Сепо-бато! А ещё почти что незаметная малина. Именно поэтому оно так интересно сочетается с нашим десертом.

Ужин подошёл к концу. В моей голове был туман, а в животе настоящая сиеста. Надо признать, давно я так вкусно не ел, даже в дорогих элитных ресторанах на крышах пентхаусов с видом на город. Сервано с Мавеби прекрасно постарались. И всё же, едва ли это может переменить моё решение уехать.

Мы, поглаживая раздутые животы, уже начали подниматься, когда в кухню тихо вошли Палу. Сервано держал в руках бутылку. Она была тёмная, укрытая пеленой пыли и времени. Этикетка совсем выцвела, а красный сургуч на горлышке покрылся трещинками. Мы медленно опустились обратно за стол. В воздухе повисла таинственная тишина. Сервано поставил бутылку перед нами и покрутил её. У неё были необычные высокие плечи и плавное, с лёгкими выпуклостями горлышко. Почти как женская фигура. Мне захотелось до неё дотронутся, но я сдержался и только сильнее затаил дыхание. Сервано молча обрезал сургуч и откупорил бутылку. Долго не решаясь, он наконец разлил вино — сначала в декантер, а после по бокалам — нам и себе с супругой, которая стояла у двери на кухню и вытирала руки о передник. Густое вино наполнило бокал, я сглотнул слюну.

— В завершении нашего ужина — «Душа Капули». Соло, — тихо, почти что шёпотом, провозгласил Сервано.

Мы, по-прежнему молча, стали повторять дегустационный ритуал. Я аккуратно поднял и покрутил бокал — вино было тёмно-бордовым, с пурпурным отливом. Казалось, что оно бархатное, и мне вновь пришлось сдержать себя, чтобы не окунуть в него палец. Я поднёс бокал к носу. На меня повеяло сочным гранатом, инжиром и… розой? Я сделал робкий глоток.

Всё, что было до этого момента, померкло. Я чувствовал. Чувствовал, как к гранату и инжиру присоединились тонкие отзвуки томатной ботвы, начавшие прямо у меня во рту сменяться бергамотом и мягким кедром. Я, наконец, выдохнул, и на кончике языка ощутил мяту и цветы апельсина. И розу. Rosa di Sulia. Я знал, что это она.

— …и немного кардамона… м-м… и можжевельник… — тихо лепетал Нино.

Да, он прав. И всё это была «Душа Капули». Но, более прочего, в вине завораживало нечто другое… Оно… оно было словно жидкий шёлк. Я чувствовал его не только на языке, но, будто бы, и в мыслях, и в груди…

— Но… но что это? — хрипло спросил Сепо.

— Это, сынки, «Душа Капули». Другого такого вина не сыщешь.

— Такое странное ощущение…

— Мы назвали это «плавающие танины». Вино наше уникальное — с высокой танинностью, как у долго выдержанных в бочках вин, но на язык не вязко. Потому оно такое…

— Оно и вправду поёт… — прикрыв глаза, прошептал Нино.

— Разумеется, поёт, оно ведь вобрало в себя всё тепло земли родной, всю семейную любовь — и крепость граната, и нежность розы… — Сервано стоял рядом с женой, которая опустила голову ему на плечо.

— Но ведь ты говорил, что роза не может дать вкус вину… Так как же такое возможно? — я недоумевал.

Но Сервано только лукаво подмигнул мне и вскоре неслышно удалился с супругой. А мы так и сидели, окружённые тенями свечей и заполнившим комнату ароматом вина, розы и забытой любви.

Глава 8. Песня

Бутылки «Души Капули» хватило ровно на пять бокалов, и теперь, каждый допив свой, мы растеклись по столовой, унесённые в мечты запахом розы и расслабленные усвоенным алкоголем. Я никогда не думал, что вино может так на меня подействовать. Оно одновременно и согревало, и охлаждало. Успокаивало мысли и возбуждало душу. И пело. Пело мне, и мне хотелось петь вместе с ним. И как можно было перестать его производить?

Я почувствовал неописуемую тоску. Словно потерял что-то очень дорогое, даже не успев приобрести. Я вспомнил саженцы роз, которые мне так хотелось защитить. Вспомнил зелёные теплицы, прикосновения утреннего солнца и чьи-то мягкие руки. Мне стало страшно, страшно, что я больше никогда не сумею это отыскать. Зов этого чего-то был так тих, но всё ещё слышим. И зов был где-то рядом…

— Послушайте, я… — Слова совсем растерялись, и я никак не мог их собрать. — В общем, я согласен с Сервано. И думаю, что хотел бы, ну… Не знаю. Попробовать… ради этого…

Отчего-то мне было неловко поднять глаза со своего пустого бокала.

— А я что-то не распробовал. Пойду-ка в погреб, наверняка там ещё пяток таких завалялось, — заявил Сепо, поднимаясь.

— Не смей! — одновременно с Нино вскочил я. Мне показалось это практически кощунством.

— Да шучу я, шучу. — Сепо вразвалочку подошёл к сервировочному столику и выцепил бутылку Альянико, в которой ещё оставалось немного вина. — Не пропадать же добру. Да и если это наша последняя ночь…

С бокалом он плюхнулся на стул и закинул ногу на ногу. Подумав, мы с братом тоже наполнили свои бокалы остатками — он Пино Гри, а я Барберой.

— Что ж, когда столько выпито и съето, самое время говорить о женщинах. — Сепо ехидно лыбился нам. Его глаза блестели. Я чувствовал, как мой мозг туманится всё сильнее. — Ну, младший братец, похвастайся нам своими похождениями. Сколько селянок и туземок ты уложил?

— Я… да нельзя же так… — Нино сгорбился и говорил со столешницей.

— Ой, да ладно, не строй тут из себя неженку. Бабы это всего лишь бабы, три, шесть, десять, потом всё равно все становятся как одна.

— Н-нет, это не так. Каждый человек, независимо от пола, уникален. Всех надо равно уважать…

— Да-а-да. Так и скольких ты уважил? — Сепо склонился к самому лицу Нино, которое даже в темноте заметно побелело.

— Слушай, чё ты к нему пристал? — вклинился я.

— Да вот, просто хочу разузнать, знает ли мой младший братец, как пользоваться тем агрегатом, что подарила ему природа.

— Всё я знаю, просто…

— Так и?

— …просто я не… кх-м… — Нино отвернулся.

Лицо Сепо растянулось в притворном изумлении, и он театрально схватился за голову.

— Ах, так наш братец, оказывается, ещё не опылённый цветочек! — Сепо, откинув голову, громко заржал.

— И что?! Я, может, не хочу, чтобы это было просто так… Я хочу, чтобы был кто-то особенный, кто… кто будет чувствовать…

Сепо заржал ещё громче и смахнул кулаком выступившие слёзы. Лицо Нино было бледным и хмурым. Я поспешил ему на помощь.

— Я поддерживаю твою точку зрения, Нино. Пустые ночи не приносят тебе ничего, кроме ещё большей пустоты. А если ты, Сепо, готов снять штаны даже перед фонарным столбом, это не делает тебя крутым.

Пожалуй, в другой обстановке я бы мог заработать за такое ещё один синяк, но брат был пьян и продолжал хохотать.

— Ох, братец, если бы ты видел моих девочек, то понял бы, что отличает их от фонарных столбов. — И он наглядно продемонстрировал, что именно их отличает. — Ну а ты, чем похвастаешься сам?

— Да в общем ничем особенным. Ну есть меня кое-кто. — Оба брата вперились в меня взглядами.

— У тебя есть девушка? — недоверчиво спросил Нино. В его голосе сквозила обида.

— Ну, вообще… невеста.

Сепо подавился вином, а глаза Нино округлились ещё сильнее.

— Чего-о?

— Ну да. Её зовут Ларка. Обручились пару месяцев назад. Она моя коллега, руководит отделом логистики.

— Чем? — смутился Нино.

— Занимается всякими маршрутами и графиками доставок…

— А ты сам чё там делаешь? — Сепо.

— Я старший менеджер по работе с клиентами. Ну, вернее, был им… У нас компания по грузоперевозкам.

Сепо издал гортанный звук, похожий на храп. Я его понимал.

С Ларкой мы встречались уже два года. Она была умна, красива и целеустремлённа. Вероятно, мне следует пояснить, что наши отношения были больше деловыми, нежели романтическими. Она называла их свободными. Мне было всё равно. Она была на пару лет старше меня и метила в самую верхушку компании. Все друзья и приятели, с которыми мы виделись, — были её друзья. Пожениться тоже предложила она — следующим летом открывался какой-то отель, и она хотела быть первой, кто сыграет там свадьбу. А потом будет ещё несколько лет хвастаться этим друзьям на ежемесячных обедах. В общем-то, жили мы хорошо даже по меркам столицы, а с ней было спокойно и…

— А почему был? — спросил Нино.

— Ну… у меня вышел конфликт с начальством. Пришлось уволиться… — немного приврал я, хотя это была и правда, пусть и не полная.

— Понятно… Так тебе деньги отца, получается, нужны на свадьбу?

— Хм… ну, в общем-то… — В общем-то, я и не знаю. Наверное, отчасти так… Я не рассказывал Ларке про дом и даже примерных суммах, которые смогу выручить из наследства. Иначе она бы уже всему городу рассказала, что в моих венах текут вино и деньги. Я хотел эти деньги для себя. Не до конца понимая, как с ними поступлю, уже остро нуждался в них, чтобы… Ну… Наверное, иметь возможность всё отпустить…

Братья задумчиво склонили головы. Свечи уже догорали — их искажённые стебли расползались, а пламя слабело. Где-то за окном завыл гахамури — у меня под футболкой закопошились мурашки.

— Ай, ладно. — Сепо махом опустошил бокал и резко поднялся. — Чёрт с вами! Пошли.

Он, слегка пошатываясь, направился к двери, а мы лишь недоумённо переглянулись с Нино.

— Что-о?..

— Должен же я хоть одного из своих братьев-недоумков пристроить! — Сепо, не оборачиваясь, взмахнул руками, а потом, изобразив очередной театральный жест, наигранно приторно добавил. — Всё ради лю-юбви-и!

— Я ничего не понимаю. — Я ничего не понимал.

Уже из холла до нас донёсся раздражённый голос Сепо.

— Пошли, говорю. Будем спасать наше наследство.

***

Перед глазами всё плыло — то ли из-за дождя, то ли из-за ударившего в голову вина, то ли из-за абсурда всей ситуации. Мы выстроились шеренгой перед нашим умирающим виноградником. В отяжелевших от влаги листьях лозы хлопали крылья летучих мышей. Сотен летучих мышей. Я подумал, что не так уж и зазорно было испугаться подобного в детстве, но благоразумно решил не напоминать брату об этом. Всё же предел его взаимопонимания не отличался особым размахом и на сегодня явно был исчерпан. Мы были уже насквозь мокрые, но продолжали тупо стоять.

—Э-эм, ну и что дальше? Кто-то знает какие-нибудь песни? Сепо? — наконец спросил я.

— Ну разумеется, я же у нас вылитая принцесса цветов и музыки! — Сепо жевал в зубах размокшую сигарету, которую ему так и не удалось зажечь, а потому был особенно несносен. — Это вон к Нино.

— Ну-у… я не знаю…

— Ты же понимаешь, надежда тут только на тебя, — подбодрил его я.

— Ну, ладно… Дайте подумать. — Нино поколебался, прикидывая что-то в голове, а потом негромко затянул:

Я как снег летом — полный нежданчик,На мне тату и берцы — я не романтик.Каждая мечтает оказаться в моей тачке,На переднем — дым, на заднем — пачки.

Мы с Сепо изумлённо на него уставились.

— Ты чё, серьёзно? Ничего более подходящего не нашлось? — наконец выплюнул сигарету из зубов Сепо.

— Я не слишком хорошо знаком с традиционным музыкальным искусством! Пою то, что первое вспомнилось… — Нино растерянно развёл руками.

— Ай-ай, братец, так вот какое искусство тебя влечёт. Зря только кобенился, когда про девчонок говорили. — Сверкнул зубами в темноте Сепо.

— Да нет же! Просто эта песня играет во всех придорожных кафе уже полгода! Да её каждый знает! — Брат говорил правду. Эти глупые строчки надоедливо скрипели на зубах последние несколько месяцев у каждого, кто имеет радио.

— Гр-хг-м… — замечание Сепо скомкалось со смешком и залившейся ему в рот водой.

— Если ты можешь предложить что-то более подходящее…

— Ничего он не может, Нино. Продолжай, — сказал я. Может традиция спасения от непогоды и не предполагала такого, но вдруг именно дурацкий рэп про девчонок и тачки способен прогнать гахамури. Такого он ещё точно не слышал.

Нино повёл плечами, откашлялся и продолжил:

Все твои подруги — мои фанатки,Утром сидят в кафе, а вечером в моей хате.Мама говорила: «Осторожней будь с такими»,Но я знаю, что ты любишь диких, а не ванильных.

— Слушайте, так нечестно. Мне кажется, петь должны все, — Нино снова остановился и посмотрел на нас.

Сепо недовольно цокнул, а я вытер мокрое лицо рукой. Брат был прав. Мы, кивнув выжидающему Нино, распрямили спины, повернулись к лозе и затянули вместе припев:

Малышка, прыгай — не бойся, давай глубже,Мы с тобой как два магнита — должны быть ближе друг к другу.На мне тату, на тебе — только кутюр,Ты — мой нокдаун, я — твой амур.

Голос Нино был высоким и чистым. Голос Сепо хрипловатым и низким. А мой тонул в каплях дождя, ударяющихся о листья и рыхлую землю, — я его практически не слышал.

Эй, малышка, прыгай, не тормози,Со мной не заскучаешь — нам с тобою по пути.На районе шепчут: «Он ей не по зубам»,Но ты не слушай, детка, иди за мною по пятам.

Надеюсь, растения не могут распознавать, о чём поётся в песнях, и наша лоза не впитает в себя дебильные слова какого-то недоумка, их написавшего. И недоумков, их сейчас поющих. Вряд ли в традиционном обряде, о котором говорил Сервано, использовались подобные тексты… Но мы сделали, что могли. Ничего лучше всё равно никому в пьяную голову так и не пришло.

Закончив песню, мы постояли ещё пару минут, словно отдавая последний салют утопающей в грязи лозе, и, спотыкаясь и дрожа, ушли спать.

Утром дождь прошёл, а жгучее солнце уже просушивало лозу и землю, также как и мой рот, который вместе с головой горел остатками вчерашнего вина.

Глава 9. Цветок

Мы не стали сообщать Сервано о нашей ночной выходке, и старик искренне верил в магию вина, сплотившего нас и изгнавшего гахамури. Наверное, в чём-то он был и прав. Я вообще не был до конца уверен, что мне всё это не приснилось на пьяную голову. О том, чтобы попробовать обсудить это с братьями, не было и речи. Мы делали вид, словно ничего и не происходило эти последние две недели. Всё снова стало так, как было. Думаю, оно и к лучшему. Чемодан я разобрал.

Улучшение погоды, стоит отметить, нашу жизнь не сильно облегчило. После затяжного дождя лозе требовался особо тщательный уход, чтобы избежать гниения и нападения вредителей. Сервано был настолько взбудоражен, что почти каждый день ходил вместе с нами на виноградник — указывал, где стоит подвязать, где следует повторно опрыскать побеги медным купоросом, где прорыхлить землю, чтобы в неё лучше проникал воздух. Но всё же я чувствовал облегчение. И, должно быть, надежду. Худшее было позади, и теперь мы непременно сможем и выручить наследство, и сохранить то волшебное вино… Это было то, во что я теперь верил.

Примерно через неделю, в день, ещё сохранивший прохладу недавнего дождя, нам предстояло опробовать наш раствор крапивы, который мы по незнанию примостили настаиваться на кухне. Несколько дней назад он завонял настолько, что мог разбудить и отхлестать по щекам с раннего утра даже самого стойкого и нечувствительного. Не самолично, так в лице Мавеби, которая рвала и метала (и нас, в том числе), пока мы, сонные и осоловевшие, не перетащили бадью в теплицы. Но дом до сих пор не проветрился и каждый вечер жгучий навозный запах укладывался с нами спать и просыпался в наших волосах.

Фируж звонко смеялась, опрыскивая листья разбавленным раствором, а мы лишь хмуро переглядывались и старались не подходить слишком близко друг к другу. Сепо пытался было заглушить запах своим модным одеколоном, но стало только хуже, поэтому его, мрачного и злого, отправили в изгнание на дальней конец виноградника для обработки корней.

— Между прочим, ты могла бы нас и предупредить! Ты ведь прекрасно знала, что мы поставили его прямо в доме! — не приближаясь к Фируж менее, чем на два метра, раздражённо крикнул я.

Она рассмеялась ещё громче, и я, быстро растаяв, улыбнулся. Всё же я был рад, что остался.

***

Я бежал по подмытой дождями дорожке, стараясь глядеть под ноги и не спотыкаться. Мои плечи высоко вздымались, в боку кололо, лицо горело. Но я как мог нёсся на парах охватившего меня возбуждения. Мне так хотелось скорее кому-то показать.

Я остановился на развилке и, поразмыслив пару секунд, бросился в сторону теплиц. На низеньком табурете рядом с сараем в линялой рубашке и кепке сидел Мусаш и курил мятую жёлтую самокрутку. При виде меня он недоуменно вскинул густые брови и вознамерился подняться для приветствия, но я только резко мотнул головой и выпалил:

— Утро! Где Фируж?

Я жадно глотал воздух. Мусаш лукаво глянул на меня своими маленькими чёрными глазами — я бы смутился, не будь я так возбуждён. Фермер хмыкнул в усы и кивком указал на одну из теплиц. Я ринулся туда и застал Фируж, пропалывающую помидоры.

— Идём со мной! Скорей!

Я нетерпеливо схватил её за руку и потащил за собой. Вероятно, из-за такого порывистого и горячего прикосновения моих пульсирующих пальцев она не сопротивлялась, но на её лице отобразилось искреннее недоумение.

Я ещё не знал, сколько у меня остаётся времени, и так боялся упустить момент. Мне так нужно было с кем-то его разделить!

Наконец мы достигли нашего виноградника, и Фируж ахнула, остановившись. Я растянулся в довольной улыбке — успели.

Вероятно, кто другой, да и я сам, не ходи на виноградник каждое утро, не заметил бы никакой разницы на первый взгляд. Но чуткий глаз Фируж уже уловил светлый, едва заметный отблеск пушистых облачков, покрывших лозу.

— Зацвело! — выдохнула она.

На ветвях лозы кучными гроздьями сидели маленькие цветки. Хрупкие соцветия были похожи на растопыренные лягушачьи лапки. Такие нежно, светло-розовые, словно первый поцелуй. Нет, словно первое смущение. Мы медленно приблизились. Её рука всё ещё была в моей. Тихим, почти неслышимым шёпотом до нас донёсся сладковатый аромат новой надежды. Я видел её своими глазами. Я видел её глазами Фируж.