Демон рождённый в человеке

Страх. Вернулся страх, пронизывающий каждую частичку моего тела. Те вопли до сих пор звенели в моих ушах.

— Согласен, для первого раза жуткое зрелище, хоть ничего, кроме воплей, ты и не увидел.

— Этого достаточно…

— Понимаю, но такова участь всех попавших сюда, этого не избежать.

— Но ты же… Ты же избежал!

Казалось, он сейчас засмеётся, но он лишь серьёзно посмотрел на меня. В его голубых глазах я увидел печаль, не сравнимую ни с чем. Казалось, на его плечах висит такой груз, что мне и не снился. Тот час же я понял, какую глупость сказал.

— Избежал? Нет, парень, я не исключение. Прежде, чем получить эту должность, я варился в собственном котле… И пережил такое, что никому не пожелаю. Не счесть сколько я там пробыл. Но по ощущениям, вечность, не меньше. Тут время течет иначе. Так что я даже приблизительно не могу сказать, сколько длились мои страдания.

— Значит, никому…

— Никому.

Опустил голову. За что мне всё это? Боже…

— Но как же тогда… Почему выбрали тебя?

— Знаешь… Я сам долго размышлял над этим. Но я думаю, что причина проще, чем может показаться. В прошлой жизни я был пиратом. Сначала работал матросом, потом чуть не погиб во время шторма. И в конце концов, сделав множество ужасных вещей и потратив на это почти всю свою жизнь, сделал себя капитаном корабля. Но пробыл я им недолго. Может, в этом и причина — работа, связанная с прошлой жизнью, быть капитаном для осужденных на вечные муки. Ходить на этом корыте по одному и тому же маршруту, не ощущая ни бриза ни даже дуновения ветра. Возить вас по дверям и каждый раз наблюдать одну и ту же картину. А может, просто так получилось. До меня здесь побывало немало душ. Кем был прошлый капитан этого корабля, мне не удалось узнать. В отличие от тебя, пока меня везли, у меня не было возможности поболтать с кем-нибудь. Я сидел так же, как и они: опустив голову и глядя с отчаянием и ужасом. Чёрт его знает, почему именно я… да и неважно это.

Луч надежды.

— Получается, и меня могут…

— Да, дам тебе совет: если предложат сделку — соглашайся.

— Сделку?

— Да, под сделкой подразумевается работа.

— А разве можно отказаться?

— Конечно, некоторые так и поступают. И в итоге остаются здесь навсегда. А сделка — это твой шанс искупить грехи.

— Искупить? И что потом?

— Потом отпустят, туда.

Он указал наверх.

— В Рай?! Я могу попасть в Рай?

— Все могут. Но не думай, что всё будет так просто. Знаешь, сколько я на этой должности? Уже и сам не помню… Чаще бывает так, что после длительного срока на службе, душа теряет свою человечность и становится одним из них…

Он кивнул в сторону очередной двери. Я невольно потянул взгляд туда, куда он указал. И вот, рядом с дверью, я заметил их. Людей? Нет, это уже не люди. Это были существа, изуродованные до неузнаваемости и ставшие живыми олицетворениями жестокого приговора, что был им вынесен. Несмотря на их различия, их объединяла одна общая черта — всепоглощающее ощущение ужаса и отчаяния, которое исходило от каждого из них.

Первое существо, которое привлекло мое внимание, представляло собой бесформенную массу, сливающуюся с воздухом, как плотный, густой туман. Тело его не имело четких границ, искаженное, скрюченное, оно теряло всякую связь с человеком. Это существо было частью кошмара, чуждого всему, что я когда-либо знал. Лицо, скрытое за сплошным туманом, не имело черт, как если бы все его формы растворились в безбрежном море страданий. Оно было неузнаваемо, лишённое всякой реальности, как и сама сущность этого существа, искаженная, поглощённая невыразимой болью, оставшаяся лишь смутным, безликим отпечатком. Из этой туманной оболочки лишь два ярких, кровавых глаза сверлили пространство, как огоньки, светящиеся в темноте.

Второе существо — скелет, не такой, как мы привыкли представлять. Его кости выступали наружу, покрытые слоем гниющего мяса, которое свисало с них, как забытая плоть, покрытая следами времени и тления. Глубокие глазницы пылали ярким заревом, вспыхивающим и поднимающимся вверх, но это не был огонь жизни. Нет, в этом зареве не было тепла — только холодная тьма, которую невозможно описать словами. В этих горящих глазах не было ничего человеческого. Это была пустота. Пламя лишь подчеркивало их безжизненность.

Они были не живыми, но и не мертвыми. Они были лишены всего, что составляло их сущность. И даже в их страданиях, в этой вечной агонии, я не увидел искры, которая могла бы их спасти.

— Демоны.

Капитан прервал мои мысли.

— Почему они такие разные?

— Потому что такова их судьба. Ты не найдешь здесь одинаковых. Каждый демон — это воплощение тех грехов, что они совершили при жизни. Они осквернили себя, своими поступками, и теперь стали марионетками. Делают то, что им прикажут.

— А если отказаться выполнять приказ?

— Отказаться? Это невозможно. Пойми, в них не осталось ни капли от человека. Они существуют только чтобы служить. Их называют «безвольными». В их сознании осталась лишь боль. Они не способны мыслить, не способны перечить, не способны спастись. Их души навсегда осквернены их же поступками. Вот что такое смерть в этом месте. Настоящая смерть. Потеря своего я. Они не помнят, кем были и что совершили, но постоянно ощущают вину за то, чего больше не способны даже понять. Постоянно чувствуют ту боль, которую причинили другим. Они упустили свой шанс на прощение и никогда не станут прежними.

— Неужели в них не осталось ничего человеческого?

— Не осталось. Однако иногда можно уловить слабые, едва различимые звуки. Многие из них повторяют одни и те же слова. Чаще всего это имена тех, кого они любили, сожаления о поступках или же о том, что не успели сделать. В любом случае, они едва ли понимают, о чём говорят. В моей двери был такой. Он повторял чье-то имя снова и снова.

— Кошмарная участь…

— Они это заслужили, как и все мы.

Его взгляд становился всё серьёзнее.

— То есть их судьба — вечная агония? Ты же говорил, что все попадут туда.

— И это правда. Даже их, тоже пустят, но намного позже… Если быть точным, то в конце.

— Как это в конце?

— О конце света не слышал? Конец всего сущего. Тогда все смогут попасть туда. Но они… Они уже не будут собой. Точнее, они и так перестали быть собой. Сейчас это просто духи, не более. И там они тоже будут духами. Бестелесными, безвольными существами. Единственное различие в том, что они больше не будут страдать. Сейчас же, они в агонии.

Вечные рабы.

— Ты знаешь о конце света?

— Не знаю. Просто за все время, что я здесь, успел о многом подумать. Не забывай, что я тоже такая же обреченная душа, как и ты.

— Но ты так уверенно говорил об этом, вот я и решил, что…

— Что, я знаю всё на свете? Вздор! Да, я допускаю, что в конце все мы встретимся. По крайней мере, один из моих собеседников рассказывал мне о таком исходе, и его слова казались мне логичными. Если даже для грешников Ад не является концом, то, по всей видимости, и страданиям, и самому этому месту когда-нибудь придёт конец. Так же, как и людям. И если это место исчезнет, можно предположить, что все твари, его населяющие, исчезнут вместе с ним. А может быть, исчезнет даже Рай, и все мы погрязнем в небытии. Честно говоря, такая перспектива меня не радует. Но есть и другие версии конца. Например, другой мертвец был уверен, что в конце Сколль поглотит солнце, и мир погрузится в холодную тьму, которая будет царить веками. А затем всё начнется заново. В любом случае, неизвестно, наступит ли конец и когда это произойдет. Если и существует план, нам его не понять. Давай лучше поговорим о том, что происходит сейчас, чем строить теории.

— Хорошо, согласен. Но как избежать их участи?

— Избежать их судьбы не так сложно. Хотя смотря для кого… Надо признать…

Он взглянул на меня, и его лицо стало ещё более серьёзным, а голос приобрел тяжесть, как будто каждое слово отдавало невыразимым грузом. Его взгляд был пронизывающим, как будто он пытался разглядеть, что-то в моей душе, что мне самому было неведомо. Лицо его было напряженным и сосредоточенным, не жестоким, но в нём явно ощущалась тяжесть многолетних размышлений.

— Признать свою вину.

Его слова звучали с пугающей тяжестью, но и логикой, не терпящей возражений. Раскаяние — вот путь к прощению. Если покажут, что я натворил, возможно, в моих силах будет принять содеянное. Я уже не тот, кем был при жизни. Эта мысль одновременно обнадеживала и пугала. Может, все окажется проще, чем представлялось. Поглощенный размышлениями, я совершенно забыл о собеседнике, как будто мир сузился до моего внутреннего хаоса, наполненного тревогой и сомнениями.

— Ошибаешься, — прервал он мои мысли. — Звучит возможно и просто. Но не многие способны искренне признать свою вину, даже после возвращения воспоминаний. И даже после пыток… Именно поэтому маньяки, убийцы, насильники остаются здесь навсегда. Они не раскаиваются и не сожалеют о том, что совершили. Некоторые даже привыкают к пыткам. Но не надолго. Это место не даст тебе привыкнуть ни к чему. Большинство, выходя из своих клеток, ощущают облегчение и даже радость. А если им поручают измываться над другими, как работу, в обмен на прекращение собственных пыток — они будут счастливы. Такие люди никогда не заслужат прощения и в итоге становятся теми, кого ты только что видел. Я думаю, ты понял, к чему я веду. Главное — искренне раскаяться. Ложные мольбы — это пустой звук. Ты можешь вечно кричать о своей невиновности, но это ничего не изменит. Нужно осознать, что ты сделал, и по-настоящему молить о прощении.

Он отвернулся, и я заметил, как его взгляд потемнел, словно поглощенный тенью. Что-то в его позе изменилось — он стал более замкнутым, как будто не хотел, чтобы кто-то увидел, что происходит в его душе. Сердце его, казалось, стучало как-то не так, с трудом, как у того, кто уже давно потерял свой путь. Он не взглянул на меня, избегая контакта, словно боится, что я увижу его слабость. И в этой тишине, в его молчании, я почувствовал то, что он так старательно скрывает — боль, заполняющая его нутро. Это не была просто печаль, это была невыносимая тяжесть, словно он сам давно перестал верить в возможность избавления от неё.

— А ты?

— Как видишь, я не демон.

Он замолчал. Впервые за всё это время, он замолчал первым, и тишина, повисшая в воздухе, казалась вечной. Его взгляд затуманился, словно он уже не видел того мира, что окружал нас. Казалось, его мысли унесло куда-то далеко, туда, где он вновь переживал всё, что оставил позади — все те ужасные мгновения, когда душа была на грани, а сердце больше не могло выдержать. Он погружался в воспоминания о том, что осталось за дверью, и я чувствовал, как тягучая боль растекается по его телу, словно яд, проникший в самое сердце.

Сожаления съедали его изнутри. Они разъедали его, как огонь, который давно иссушил его душу до последней капли. Каждый образ, каждый жест, который он совершил в прошлом, теперь был как нож, впивающийся в его грудь, вызывая такую боль, что он едва мог дышать. Ненависть к себе переполняла его, и не было даже желания найти в себе силы бороться. Он считал себя не просто плохим — он был тем, кто заслуживал все те ужасы, что он когда-то пережил за той дверью.

Он видел, как его собственные поступки обрушиваются на него снова и снова, как кровавый дождь. И этот дождь не останавливался, не смывал того, что было сделано. Он потерял всякую надежду. Сколько бы времени он не провел в этом месте, его страдания не прекращались. Он уже давно не боролся. Почему? Потому что не смотря на его о слова о спасении, в определенный момент он сам перестал верить, что есть какой-либо выход. Он сам разрушил всё, и теперь, после долгих лет нескончаемых страданий, он видел лишь свою вину, которая снова и снова уводила его в прошлое.

Он перестал бороться. И в этот момент я понял, что все эти годы, проведенные в Аду, стерли того человека, которым он когда-то был. Теперь передо мной стояла лишь тень, пропитанная сожалениями.

Хотя мой собеседник явно не был настроен на продолжение разговора, мне оставалось мало времени. Скоро я окажусь там, а у меня еще так много вопросов.

— Но почему ты мне рассказываешь? Зачем мне помогать? Не понимаю.

— Помнишь, я сказал, что сегодня особенный день?

Он едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было что-то большее — надежда, словно она была приготовлена заранее для чего-то важного. Не отрывая взгляда, он смотрел на меня, как будто пытался передать нечто, что невозможно выразить словами.

— Да.

— Сегодня… Сегодня мой грех наконец будет отпущен. Я заслужил прощение и вскоре отправлюсь туда.

Его взгляд устремился вверх, как если бы он уже видел то место, где его ждало прощение.

— А как ты узнал, что именно сегодня?

— Небо.

Я тоже поднял взгляд к небу, но передо мной простиралась лишь бездонная тьма. Тучи сгущались, а света не было — лишь мрак, не оставляющий места ни для надежды, ни для спасения.

— Небо? Но я ничего не вижу.

— Ты не искупил грех. Сейчас передо мной не привычная моему взору тьма, а врата, озаренные ослепительным светом. Это свет, который не обжигает, а, наоборот, окутывает, касаясь самой души. С того момента, как Жнец забрал тебя, я чувствую, как это тепло проникает в меня, словно отголоски надежды. Мой путь почти завершён. Я давно потерял веру в этот момент, но вот, теперь я ощущаю, как приближается освобождение.

Взгляд капитана снова стал спокойным, но в нём появилась едва заметная нотка сострадания. Он указал пальцем на мертвых внизу.

— Вы — мой последний груз. А ты — мой последний пассажир. И потому я так добр сегодня. Или ты думаешь, я рассказываю всё каждому, кто добрался до меня?

— Нет, не думаю.

— Вот и правильно.

Он схватился за штурвал, на губах появилась едва заметная ухмылка, а его взгляд устремился вперёд. Повисла тишина.

— Чего ты молчишь? Спрашивай, что хочешь узнать. Скоро я уйду в лучший мир, а ты окажешься в одной из этих дверей. Так что у тебя последний шанс узнать больше об этом месте, пока еще есть время.

Мозг словно застыл, не в силах собрать все эти мысли в единую картину. Я пытался сосредоточиться, но слова, что звучали так четко и ясно, теперь казались далекими, разбросанными, как обрывки каких-то чужих разговоров. Все будто слилось в одну неясную пелену, и я не мог понять, что с этим делать. Слишком много информации, слишком много слов, чтобы сразу все усвоить.

— Вижу, ты в ступоре. Тогда можешь пока насладиться видами.

Я был так поглощен разговорами о том, как стоит действовать в этом месте, что совершенно не обратил внимания на то, что нас окружало. И только когда мимо нас проплывали двери, я понял, что что-то не так. Они цепляли взгляд, обманывали, манили. Особенно первая, которую я заметил. Её размер был ничем не примечательным, как обычная входная дверь. Но чем дальше мы уходили от неё, тем уродливее становились двери, вплоть до тех, что сейчас перед нами. Одна — залита кровью, другая — усыпана черепами, которые, казалось, сверкали своим пустым взглядом, наполняя воздух жутким шорохом. Я понимал, что должен узнать, что стоит за этим, и тут же понял, что мне нужно спросить того, кто знает больше, чем я.

— Что с дверьми? — наконец вырвалось из меня.

— О, ты только заметил? Я всё ждал, когда ты спросишь. Видишь ли, каждая дверь — это отражение тяжести греха того, кто должен через неё пройти. Размеры этих дверей — как символ того, насколько ниже мы опускаемся. Чем больше и страшнее дверь, тем страшнее и тяжелее грех того, кто за ней.

— И чем глубже мы заплываем… Тем ужаснее грехи, да? — проговорил я, ощущая, как по позвоночнику пробегает холод.

— Да. Первая дверь, которую ты видел, была почти обычной. Но чем дальше мы продвигаемся, тем уродливее… В общем, ты и сам видишь.

Я сжал зубы. Нервно откашлялся, пытаясь не выдать испуга. Мысли носились в голове, но вот слова… их не было. Только вопрос, который не хотелось задавать: «Значит, моя дверь будет ещё хуже…?» Ответ был очевиден, но я всё равно не мог не спросить.

— Сожалею, — произнес он с тихим оттенком сожаления в голосе. — Видимо, ты натворил что-то по-настоящему ужасное. Такие двери... Я не знаю, что ты натворил, но надеюсь, что сможешь искупить вину.

— Спасибо, что рассказал, — пробормотал я, чувствуя, как этот мир, его холодные реалии, жгут меня по живому.

Я пытался скрыть свой страх, но голос предательски выдал меня. Он заметил это, конечно. А как тут не заметить? Всё, что он сказал, будто прорезало моё сознание. Я увидел, что меня ждет нечто, что трудно даже представить. И самое ужасное — это моя вина. Внутри меня бушевал океан боли и жалости к себе. Как же хочется вернуться в тот момент, когда я был живым, и хорошенько врезать себе по лицу. Не помню, что натворил, не помню, кем я был, но одно ясно — тогда я был ничтожеством. Сейчас, всё во мне изменилось, и теперь я не хочу думать о том человеке, которым был. Отвращение ко всем моим поступкам, о которых я даже не знал, разрывало меня изнутри. Боль не физическая — она душевная. И я понял, что не хочу встречать себя. Чудовище, каким я был.

Что я почувствую, когда увижу своими глазами свой грех? Смогу ли я пережить этот ужас? Что со мной будет? Больше всего я боялся наплыва воспоминаний, как это будет? Я просто войду в эту дверь, и всё? Все тяготы, которые я когда-то скрыл от себя? И будет ли всё так ужасно, как я себе представляю?

— Нужно успокоиться, — я сказал себе, глотая страх. — Если Капитан смог справиться, значит, и я смогу. Я должен. Не хочу стать таким, как они — безвольные существа, которые ходят от одной двери к другой и мучают пропащих.

Чтобы хоть немного отвлечься от этих мыслей, я решил осмотреться. Может, я не смогу изменить свою судьбу, но хотя бы проведу свои последние часы в раздумьях о чём-то другом, о чём-то отвлеченном. Лучше говорить о чём угодно, чем сидеть в панике, ожидая неизбежного. Широкая река, по которой мы двигались, была окутана густым туманом, скрывающим её истинные размеры и границы. Вдалеке туман был таким плотным, что его густая пелена почти полностью скрывала водную гладь, и казалось, что река исчезает в этой бесконечной белой пустоте, растворяясь в никуда. Здесь, на корабле, туман был чуть реже, но всё равно плотно обвивал палубу, окутывая её холодной, тяжелой массой, будто бы мы плыли в каком-то заточении. С мостика капитана туман выглядел гораздо гуще, и в этом водяном мареве пассажиры становились едва различимыми, скрытыми по пояс, как призраки, исчезающие в пустоте.

Речная гладь под нами теперь напоминала не воду, а темную, вязкую жидкость — густой, тяжелый поток, который невозможно было прорезать. Двигаясь по ней, звуки нашего плавания казались такими же глубокими и мощными, как если бы мы плыли в открытом море. Доски корабля скрипели, будто для него эта ноша была такой же тяжелой, как и грехи его пассажиров. Весь мир вокруг становился странно замедленным и приглушенным, как если бы река и сама была заключена в этом молчаливом плену.

Воздух был наполнен удушающей вонью — смесью гниющей древесины, затхлого мха и сырости, проникающей в легкие с каждым вдохом. В этом запахе не было ни капли жизни, лишь остатки разложения и следы забытых мест, давно скрытых от мира и времени.

Я снова оглядел корабль, на котором мы плыли — его размеры были поразительными. Его массивные, почти угрожающие очертания проглатывали пространство, не оставляя ничего вокруг. В моей голове сразу возник образ фрегата, но, присмотревшись внимательнее, я понял — он был гораздо больше. Он был словно огромный монстр, величественно скользящий по воде, поглощая все светлые надежды, словно не просто транспорт, а настоящее чудовище, направляющееся в неведомую бездну. Я взглянул на окружающий мрак. Тьма окутала всё. Тучи накрыли небо. Единственное, что нарушало эту пустоту — вспышки молний в густых облаках. Только теперь я осознал, что раньше их просто не слышал. Как будто мои мысли глушили всё вокруг. А теперь я смог не только видеть, но и почувствовать это место. И что меня поразило, так это то, как часто молнии сверкали. Каждые несколько мгновений. В то время как гром раздавался не так часто и не так уж громко, как я ожидал.

— Вижу, ты уже обратил внимание на молнии и раскаты грома, — сказал он с каким-то тягостным интересом.

— Да, впечатляющее зрелище, — сказал я, все еще не в силах отвести взгляд.

— Согласен. Мое первое впечатление тоже было восхищение, пока я не узнал, почему молнии так часто бьют.

— А что за причина?

— Запомни кое-что. В этом месте каждое событие имеет свою причину. Даже те, что кажутся незначительными. Это место живое.

— Живое? Разве такое возможно? — удивленно спросил я.

— Здесь возможно всё, особенно то, что невозможно вообразить. Это место — оно как живой организм. Мы с тобой, как микробы, ползаем по нему в поисках выхода. Оно существовало задолго до появления первого человека и продолжит своё существование даже после того, как мы уйдем.

Я удивленно замолчал. Никогда бы не подумал, что такое может быть.

— Здесь возможно всё. Но послушай, — его голос стал глубже, а взгляд словно пронзал меня насквозь. — Каждый раз, когда здесь сверкает молния, в нашем мире совершается грех. И именно поэтому молнии не прекращают свой бесконечный танец. Грехи совершаются с каждым мгновением человеческой жизни, не прекращая своего бесконечного течения.. А гром... Гром раздается каждый раз, когда сюда попадает новая душа.

— Как-то не логично. Неужели так немного душ окажется здесь? Вряд ли грешников так мало в этом мире.

— Ты прав. Грешников гораздо больше. Но ты не заметил одну важную деталь? Посмотри вокруг. Тебя ничего не смущает?

Я огляделся, но не мог найти того, о чём он говорил. Казалось, он просто смеется надо мной. Но его лицо оставалось серьезным, и он продолжал наблюдать за мной с неподвижным взглядом.

— Пусть корабль и кажется большим, но он всего один. Как ты мог заметить, весь корабль забит душами под завязку, даже нижняя палуба. Нет другого корабля, нет других капитанов или Жнецов-Проводников. Только мы. Это место... оно неизмеримо временем. Здесь время существует по-другому. И в этом, собственно, и есть вся суть. Ты ощущаешь это. Время теряет смысл, и ты теряешь чувство реальности. Так же и с молниями. Грехов совершается слишком много, вот почему они такие частые.

Я задумался. В этом месте время действительно вело себя странно. Как будто всё, что я знал до этого, не имело значения.

— Значит, вот почему мне кажется, что я провел здесь уже вечность?

— Да. Так работает это место. Ты должен ощущать безысходность, бессмысленность сопротивления. Ты должен потерять надежду, как и все грешники. Так мы страдаем за наши грехи.

Его слова эхом отозвались в моей голове. Я понимал — он говорит не только о себе, но и обо мне. Он и сам пережил этот ужас, поверил, что останется здесь навсегда… или, хуже того, станет одной из тех безвольных тварей внизу. А те, кто покорно сидят там, кажется, никогда и не увидят надежды.

Но я не собирался сдаваться. Не сейчас. Я буду бороться до последнего, пока способен двигаться, пока способен мыслить. Несмотря на боль, несмотря на всё, что мне ещё предстоит увидеть. Я не позволю этому месту сломать меня. Оно не изменит меня. Так я решил — и ничто не заставит меня передумать.

Он любит нагнетать обстановку. Уже не первый раз я пытался успокоить себя, собрав мысли в кучу. Сейчас наступило молчание. Осталось просто смотреть вдаль, наблюдая невообразимые масштабы этого места.

Вдали возвышался замок — величественный, но зловещий. Его тёмные стены, окутанные алыми языками пламени, будто дышали, извиваясь в неестественном танце. Сквозь густые клубы дыма и огня, вырывающегося из окон, он всё равно сверкал — не отражая свет, но словно источая его изнутри, как тлеющие угли на пепелище.

Его размеры поражали — он возвышался над миром, заставляя всё вокруг казаться ничтожным, почти игрушечным. Высоченные башни стремились к небесам, а одна из них, самая высокая, пронзала чёрное небо, растворяясь в пустоте. И там, в самой её вершине, среди тьмы, мерцал едва уловимый свет. Он был так далёк, что казался лишь обманом зрения, иллюзией, которой хотелось верить.