Чары на костях

Как плотник Зик восхищался умением Зайца, который выточил из цельного дуба этого идола: каждый волосок на голове матери Солнца получалось рассмотреть в отдельности. Её строгий взгляд обрамляли пышные ресницы, а узор на сарафане будто взаправду вышивали по плоти дерева.

Но видел Зик вместе с тем нечто ужасающе неверное в том, что богиню, давшую начало всему роду яров, изображали так грубо, приписывали ей заломы в уголках рта, ямочки на щеках и даже небольшой, аккуратный шрамик между средним и безымянным пальцем. Для Зика матерь Солнце всегда была и будет ярким блюдцем на полотне отца Неба, огнём на кончиках пальцев и теплом, разливающимся в груди, а не молодой женщиной.

Внешне она не отличалась от яров, и теперь Зик видел в ней жуткое сходство с Витой.

Зик коротко кивнул идолу, как старой знакомой, и пошёл прочь, ближе к воротам. Он не хотел, чтобы на проводы собралась вся Яровидь, надеялся, что их с Лисом отпустят до конца хвалы.

Старейшина, судя по всему, тоже рассчитывала на это. Ещё бы: ей предстояло объяснить суеверным ярам не только почему они пустили скелета за порог, но и почему такой сильный чародей их народа будет жить в Яровиди целую луну.

Ворота решили не отворять, лишь разлатали рану в частоколе. Несколько озадаченных Псов бродили из стороны в сторону неподалёку, пока Старейшина, Рогатый и Лис дожидались Зика. Рядом с ними стояло двое саней: одни свободные и вторые, на которых укрытые белым пологом лежали три тела.

Старейшина молча взглянула на Зика и, отдавая верёвку от пустых саней, шагнула в сторону. Без прощаний и лишних слов Зик с Лисом прошли сквозь дыру к развороченным землям, которые раньше кормили яров хлебом, а теперь походили на дымящуюся рану в земле.

Зик остановился, обернулся на Яровидь. На стене частокола он увидел отблеск, будто кто-то отправил за ним вслед солнечного зайчика. Зик зажмурился и еле слышно прошептал:

– Матерь, смотри за мной.

И в тот миг почудилось, что ему на самое ухо отозвалась Вита:

– Не опоздай.

Под сапогами захрустели лёд и кости.

Зик успел отойти недалеко, прежде чем за их спинами оглушительно затрещало. Он обернулся. В проломе частокола вырастала стена из крепкого прозрачного льда, щетинилась зубьями, запирала яров от кошмаров и перекрывала Зику обратный путь. От этого почему-то дышалось легче.

Лис успел оторваться: он вёз сани так легко, словно не сгрузили на них три тела. Зик потянул за собой свои, только с маленьким узелком необходимых вещей и верным луком, попытался нагнать череполицего. Но он был высок, шагал вперёд быстро, размашисто, и даже для привычного к скорой ходьбе Зика слишком резвым оказался.

Не хотел Зик обузой оказаться, дать повод этому Лису тут же развернуться, объявить его бесполезным, велеть вернуться в острог. А потому он упорно шагал следом, глотая холодный воздух и стараясь дышать не слишком громко.

Так они прошли обожжённые поля и нырнули в лес, тихий и пустой. По сторонам, в редком снежке и замёрзшей грязи виднелись путаные цепочки следов, которые бестолково петляли между деревьев, пока не сливались с другими: так хожди собирались в группы. Ступни в этих цепочках направлялись в сторону Яровиди.

В лесу череполицый сбавил темп, то ли потому, что теперь ему самому приходилось огибать деревья и канавы, то ли потому, что всё-таки сжалился над яром. Как бы там ни было, Зик уже привык идти быстро, а потому вскоре нагнал и даже обогнал спутника, сам зашагал вперёд, через полузнакомый лес, к речке Живице.

До неё оставалось два дня ходу.

С неба повалил снег, и Зик поднял голову, чтобы лучше рассмотреть белые крупинки, тут же тающие на щеках. Над верхушками деревьев растянулся луч яркого света, будто матерь Солнце мазнула краской поверх полотна ночного Неба. Переливы синего и зелёного перемежались с белым сиянием звёзд: через них смотрел на детей безмолвный бог, которому не кланялись ни в землях яров, ни на острове Луни. И были тому поводы.

– Мы называем это Птичьим путём, – сказал Зик, лишь бы дальше с опаской не вслушиваться в шуршание веток в чёрных кустах.

– А мы – Зимней дорогой, – отозвался Лис. Голос его звучал не так низко, как у Рогатого. Зик даже мог назвать его звонким, словно принадлежал он совсем юнцу.

– Так ты всё-таки умеешь говорить?

– Умею.

– Сколько нам до ваших земель идти?

Лис обернулся на Зика через плечо, будто оценил его.

– С тобой – месяц с лишком уйдёт. Сами мы бы за половину управились.

Зик проглотил уже почти вырвавшийся едкий ответ. Вдохнул. Выдохнул.

– Дружить нам надо, раз долгий путь такой впереди, – улыбнулся он. Должно быть, это самая нечестная его улыбка в жизни получилась. – Как тебя звать?

Зику или показалось в бледном свете, или Лис пожал плечами. Совсем как обычный яр, а не чудище, что обмануло смерть.

– Как хочешь, так и зови. Лишь бы не слишком часто, – ответил Лис и зашагал вперёд.

Зик смотрел ему вслед и думал о том, что целый месяц проведёт в обществе заносчивой груды костей. Восторгу его не было предела.

Когда смерклось окончательно, и верхушки деревьев заслонили Птичий путь, Зик уже не мог разглядеть перед собой ничего на расстоянии дальше пары локтей. Разбивал темноту лишь белый плащ Лиса, и Зик шёл следом, доверяясь его выбору дороги.

Вдруг Лис свернул с прямой, принялись цеплять и царапать лицо ветки кустарника. Череполицый прошёлся по кругу, волоча за собой сани, вытоптал поляну и уселся наземь там, где стоял. Зик подошёл ближе, озадаченно глядя на него.

– Мой дозор сейчас, твой – к рассвету. Понял? – холодно спросил Лис.

Зик кивнул: чутьё подсказывало ему, что Лис видел в свете Луны всё куда ярче и чётче, чем днём, а значит, распределиться так вышло бы лучше всего.

Он развязал свой узел, достал оттуда котёл, вяленое мясо и сушеные травы. Бросил горсточку внутрь посуды, отошёл в сторону и стал сгребать свежий пушистый снег. Ухватил с собой несколько хворостин и вернулся к саням.

Не покинула Зика милость матери Солнца, смог он взмахом руки разжечь костёр, а значит всё он делал правильно. Умостил котел меж занимающихся огнём веток и принялся ссыпать внутрь снег в добавку к тающему.

Вскоре у закипел горячий взвар, который пах хвоёй и ягодами. Зик наполнил ковш и с удовольствием сделал большой глоток. Промерзшее тело тут же расслабилось и отозвалось всеми болями сразу: на боку загорелся ожог, рёбра заныли, а в голове снова загремел молот.

– Будешь? – спросил Зик, протягивая второй ковш Лису. Тот сидел возле гружёных саней прямо на земле, там же, где остановился, и недвижимостью напоминал истукана.

И тут истукан повернул свою костяную голову к Зику. Тот мог бы поклясться, что Лис смотрит на него с презрением. Несколько мгновений они так сидели в полумраке подвывающего ветром леса, пока Лис не поднял руку, не отодвинул полу белых одежд. Тёплый свет костра коснулся костей, из которых состояло тело череполицего.

– Ну да… – пробормотал Зик, уловив намёк, отвернулся и больше этим вечером с Лисом не говорил. Даже старался на него не смотреть.

Только за мгновение до того, как провалиться в полный тягучих кошмаров сон, Зик почувствовал, что поверх тулупа Лис набросил на него ещё какую-то ткань и тут же отошёл, приминая тяжёлыми ботинками снег.

Глава 3. Огонь внутри

15 день колуна

Зик проснулся сам, когда верхушки деревьев осветила далёкая заря. Он с усилием вылез из-под тулупа, сел на санях и выдохнул. Изо рта вырвался пар, голова тут же отозвалась на движение раскатом боли. Зик протёр глаза, потянулся рукой к котлу и хлебнул из ковша остывший взвар.

Лиса на стоянке не наблюдалось. Только валялась в ногах Зика белая груда тряпья.

«Не ушёл он в лес так, голым скелетом?» – подумал Зик и замер, когда наткнулся взглядом на труп.

Около погасшего костра лежал белым боком кверху большой заяц.

Зик сунул ноги в отсыревшие сапоги, встал, шагнул ближе. Не показалось.

На трупике не нашлось ран, но зверёк уже окоченел: глаза его стали похожи на слюду, которой покрывали окна в домах Яровиди, на уши налип снег. Это могло бы быть чем угодно: плохим знаком, предостережением от богини или грубой шуткой от его нового спутника.

Зик огляделся, не увидел в утренних сумерках опасности, взял палку потолще, отошёл в сторону и принялся ковырять промёрзшую землю.

Лис, одетый в ещё одну белую накидку, вернулся вскоре, молча поднял первую, уложил в сумку на своих санях и уселся, облокотился на толстый ствол сосны. Повернул голову в сторону Зика, который пыжился над вырытой ямкой.

Добившись нужной глубины, Зик аккуратно завернул пушистое тельце в старую рубаху, опустил его в землю и присыпал снегом. Затем опустился на колени и, смотря на пробивающееся сквозь ветви Солнце, замер.

Лис цыкнул. Не стал дожидаться окончания обряда, поднялся на ноги, обошёл свои сани по кругу, проверил, надёжно ли прилажены трупы, не протёрлись ли верёвки. Остановился, поймав на себе хищный взгляд Зика.

– Что? – спросил Лис.

Зик поспешно отвернулся, набрал в ладони снега и умыл им лицо. Думал возмутиться вслух, но осёкся, вздохнул, поднялся на ноги и стал застёгивать ледяными пальцами тулуп.

С места ночёвки они двинулись вскоре, не стали досиживать и дежурство Зика. Стояло раннее утро, матерь Солнце ещё не успела разогреть землю и полопать корки льда на лужах. Зик на ходу запихивал в глотку вяленое мясо: есть совсем не хотелось, но следовало. А то этому череполицему пришлось бы надрывать кости уже от четырёх трупов вместо трёх.

Шли долго. Солнце прокатилось по небу, и рассвело, тёплые лучи дотянулись до щёк согревшегося после ночёвки Зика, лес стал редеть, а земля под ногами – заболачиваться.

Разок они видели в стороне, среди ломких ветвей, одного или двух хождей. Гнилые, почерневшие голые тела, с впавшими глазами и выдранными вместе с кожей клоками волос, двигались нескладно и порывисто, но стремительно. А смрад от них стоял чуть ли не до самой Яровиди. Зик даже позавидовал луни в том, что у него скорее всего нет нюха.

Лис тогда отнял одну из костяных ладоней от верёвки, которой тянул сани, уложил ладонь на рукоять своего меча. Зик на всякий случай перевесил лук на спину и зашагал вперёд, поглядывая по сторонам.

Хожди тоже заметили путников, но отчего-то на ароматную плоть яра не пошли: долго провожали лесом, присматриваясь, потом прогорланили на всю округу и скрылись в лесу.

Ближе к полудню Лис и Зик услышали бег воды. Вскоре они вышли из леса, и перед ними расстелилась река Живица. Она переливалась на холодном свету зимнего солнца, шумела о камни, качала обветшалый мост.

Лис остановился возле прогнивших досок, осторожно ступил на первую. Мост отозвался протяжным деревянным стоном.

– Иди первым, – буркнул Лис и принялся развязывать верёвку на санях.

Зик нахмурился, но слова поперёк не молвил. Хочет проверить на нём крепость моста, а потом вылавливать по всему Бескрайнему морю, так пусть вылавливает: помнится, луни зачем-то понадобился живой яр.

Пошёл вперёд, ступая осторожно, попутно пытаясь успокоиться.

– Вы же тут постоянно таскаетесь, – не выдержал, затараторил Зик уже на середине моста, когда уже почти привык к тому, что доски норовят выскочить из-под ног, и в нём проснулись силы ругаться.

– Могли бы что-нибудь для себя же здесь и сообразить!

Лис молча отвязывал покойников друг от друга, складывал их на землю рядом с санями.

– Или начаровали бы себе ледяную переправу, вы ж умеете!

Одна из досок принялась не только качаться, но и угрожающе затрещала, так что Зик резвым прыжком перемахнул чуть ли не четверть моста и приземлился в снег на другом берегу. Холод тут же ошпарил лицо, и Зик стрелой выскочил из сугроба, отряхиваясь от налипшего снега.

Зик обернулся и увидел, что Лис взял, перебросил через плечо одно из закутанных в белые ткани тел. Оно оказалось коротким и пухлым, так что скорее всего некогда звалось стариком Былей, а безымянный щенок и Вита остались лежать на берегу, у саней.

Лис начал шаг.

Под весом рослого скелета и грузного дедушки мост также надрывно застонал. Место, которое дало трещину ещё под ногами Зика, Лис перешагнул, затем опустил тело в снег, повернулся к яру и негромко сказал:

– Так хорошо я чародействовать не умею.

Пока Зик осознавал сказанное, Лис стал возвращаться на тот берег. Вторым он взял щенка, всё оттягивая переправку Виты. Зик расхаживал по утоптанному пятачку взад и вперёд и не сводил глаз с останков жены.

– Просто восхитительно, что меня отправили в путь с неумёхой, – пробурчал Зик, пиная снег под ногами.

– Да и ты плотник, а не воин, – холодно заметил Лис, опуская уже второе тело. На том берегу остались только сани и Вита.

Зик хмуро уставился туда, где у этого чудища должны находиться глаза – чёрные дыры посреди костяной физиономии.

– Уж извини, – процедил он сквозь зубы.

– Извиняю, – ответил Лис.

Лунь считали мертвецами. Только не такими, как хожди, поднятыми злой волей мстительной сестры, а рождёнными из горя и любви поровну, созданными руками богини Луны. Они считались мертвецами, и прямо сейчас Зик был готов голыми руками ещё раз убить стоящего перед ним скелета. А потом выбросить его кости в самую глубокую яму на свете.

– Иди за моей женой, – только и смог он процедить вслух.

И Лис не ответил ему ни слова, развернулся и начал в четвёртый раз переходить трескучий мост. На середине он остановился. И Зик сразу же понял, почему.

Из леса неверной походкой вышло несколько сгнивших, опухших и зловонных трупов. Зик насчитал шестерых, прежде чем мертвецы заметили их с Лисом и засеменили к ним рывками, путаясь в ногах. Из лопнувших рубцов на серой рассохшейся коже сочился жёлтый гной.

Не могли же это быть вчерашние недобитки, которые следовали за ними из самой Яровиди?

Зик перекинул лук вперёд, бойкая стрела тут же улеглась в паз. Лис продолжал стоять на середине моста.

– Забери её! – крикнул Зик. Лис даже вздрогнул. – Я прикрою!

Лис стоял, не двигаясь, два или три слишком долгих мгновения, пока хожди подступали всё ближе к саням. Один их них запутался в ногах и рухнул остальным под ноги, другой споткнулся о первого и повалился сверху, и теперь они оба ползли вперёд на животах. Остальные продолжали идти, но не к саням и телу. Их занимал запах живого яра.

– Чего застрял, лунь тебя забери?! – завопил Зик.

Первая стрела полетела в щиколотку хождя, который почти подошёл к мосту. Вместе с ней наконец сорвался с места Лис. Он проворно подскочил к саням, набросил на локоть верёвку, а Виту взял на руки под колени и плечи. Лис метнулся обратно, пока навстречу ему одна за другой вылетали стрелы.

Ещё до середины моста Лиса резко дёрнуло назад, и он чуть не потерял равновесие, чудом устоял на ногах. Обернулся, чтобы увидеть: полозья угодили в зазор между брёвнами. Лис несколько раз с силой рванул её плечом на себя, но сани застряли прочно.

Зик выпускал стрелы так быстро, как мог, но на ногах оставалось ещё четверо хождей, а колчан подходил к концу.

Первому Зик угодил прямо в лоб, и мертвец, закатив побелевшие глаза, рухнул навзничь. Второму Зик прострелил колено, и белая кость, похожая на чашу, прорезала податливое мясо, вылетела из ноги. Хождя накренило, и он бестолково повалился вбок. Третьему Зик как раз целился в ступню, чтобы пригвоздить его стрелой к земле, и ровно тогда ладонь четвёртого ухватилась за одеяния Лиса.

Лис попытался вывернуться из хватки, но у него не вышло: он только перекрыл собой Зику весь обзор. На перебежку не хватило бы времени, поэтому Зик понадеялся на удачу: он выстрелил почти наугад, и наконечник рванул белую ткань, пролетел её насквозь, воткнулся в мягкую плоть.

Хождь отпрянул от Лиса, завертел незрячими глазами и завопил, как раненый зверь. Непослушными руками он попытался дотянуться до стрелы, которая теперь торчала в сгнившем мясе в самом центре живота, на ладонь выше пупка. Хождь только ухватился за древко, увязшее в теле, и тут же рухнул наземь.

Лис тем временем вывернул руку, сбросил с локтя верёвку и отскочил. Убедившись, что теперь его ничто не удерживает, он побежал вперёд. И, проходя мост в пятый раз, в спешке совсем позабыл о сломанной доске. Он угодил прямо на неё, но чудом не провалился вниз: вовремя перераспределил вес и кубарем покатился в снег.

Двое оставшихся на ногах хождей продолжали шагать вперёд, Зик уже натянул последнюю в этом колчане стрелу, и тут, повинуясь то ли силам божественных сестёр, то ли мощи времени, мост сложился, как прогоревший костёр.

Доски посыпались в воду, следом за ними угодили в реку и хожди, и пустые сани Лиса. Мертвецы заорали звериными голосами, и бодрые ледяные воды Живицы понесли их в море.

Зик тут же бросился к Лису, перехватил Виту из его рук. Лис поднялся на ноги, отряхнулся, с хрустом вернул вывернутый локоть на место.

– Мог ведь и убить, – бросил он, просовывая пальцы через оставленные стрелой дыры в накидке. Покачал головой и принялся укладывать тела на сани.

До самого заката Зик не мог взять в толк: пошутил ли череполицый про смерть, или показалось?

16 день колуна

Утро снова началось с дохлого зайца.

Зик лежал и смотрел на тельце, распростёртое на белом снегу, а у самого зуб на зуб от холода не попадал. Вечером он натаскал самых пышных еловых лап, какие только смог найти, обмотался всеми взятыми с собой тряпками и лёг поближе к перемигивающимся жаром углям, но к утру всё равно безнадёжно промёрз.

Лиса поблизости не нашлось.

Зик попытался приподняться на локте, и лес тут же закружился у него перед глазами. Зик рухнул в иголки и громко выдохнул. На это отозвалась нестерпимой болью голова. Оставалось только лежать, терпеть и пялиться в пасмурное Небо.

По Небу проскользила пара облаков, которые Зик проводил слезящимися глазами, и неподалёку захрустели ветки.

– Кто здесь? – спросил Зик. Шаги были уверенными быстрыми, но идущий молчал.

Лук лежал под рукой, и Зик бы успел схватить его если что. Голова раскалывалась, а перед глазами всё продолжало двоиться, даже вдруг нависших прямо над лицом белоснежных лисьих черепов стало два.

– Отозваться, что ли, сложно?! – возмутился Зик, отворачиваясь в сторону костра и пытаясь взмахом руки разжечь его заново. Коротко вспыхнул один уголёк, выскочила искра из другого, и наконец на толстой ветке занялось дрожащее пламя.

– Что с тобой?

Зик, держась за голову, жмурясь, всё же смог сесть, и Лис отступил назад, прислонился спиной к дереву.

– Да какое тебе дело? Вылечишь меня? – беззлобно пробормотал Зик, снова упираясь взглядом в труп зайца. – Это ты таскаешь? Прекрати, не смешно.

– А я и не шучу, – ответил Лис. Как будто озадаченно. – Тебе разве есть не надо?

Зик даже о боли позабыл. Уставился на Лиса, глаза выпучил. Начал в его груди рождаться надрывный, сиплый смех:

– Так это заботушка твоя? Перестань.

Лис продолжал выжидающе смотреть на Зика, ждать пояснений. Зик вздохнул, успокоился, спросил:

– Знаешь ты, что я из рода Зайца?

– И что же, он для вас священный?

Зик снова ухватился за голову, подвинулся ближе к костру.

– Не священный. Но пока есть чего жрать, я его трогать не стану.

Лис отошёл от дерева, потянулся к саням, выудил с них свою суму. Запустил в неё длинную руку, принялся что-то искать.

– Быстро из тебя эти земли привереду выбьют, – негромко молвил он.

Зик смотрел на него и думал, что тот прав. Повезло костлявому. Не мёрз он, не голодал, и, казалось, в том, что именно такие чудища способны тела по землям обеих сестёр провозить, была своя правда. Яры бы от такой работёнки все перегибли.

– Если споро пойдём, завтра к ночи у стен Кругограда будем, – продолжил Лис. Он достал из сумы берестяную грамоту, поднял её к самым глазам, будто близорукий. Затем быстрым движением сложил кору, убрал её обратно. – Там и знахаря подыщешь, и еды наберёшь.

Из-за облаков выкарабкалось Солнце. Зик поднял к нему лицо, прищурился, пытаясь отхватить у богини хотя бы слабое тепло.

Быстро идти не получалось. Лис отрывался на сотню локтей, останавливался временами, терпеливо дожидался плетущегося позади Зика. Ни ворчать, ни глазеть по сторонам у того не осталось сил: все они шли на то, чтобы держаться на ногах и делать один шаг за другим.

Да смотреть в округе долго было не на что. Облысевшие луга, чёрные паутины кустов и угрюмые деревья. Воздух трещал от мороза, казалось, что лес зачаровала до самого тая-месяца холодная смерть.

Под вечер Лис свернул в сторону. Зик это понял по тому, что созвездие сестёр – беспорядочная россыпь точек, которые при большой охоте можно было бы соединить линиями в две женские фигуры, одна тянет руку к спине другой – оказалось не прямо впереди, а с левого бока.

Шли дальше, и Зик всё пытался нагнать Лиса, да никак не получалось, то подводило дыхание, то застревали в хрустком снегу сапоги, пока тот не остановился у опушки леса. Только когда Зик поравнялся с ним и хотел уже возмутиться, какой мертвец его сюда потянул, как увидел всё сам.

Впереди, на вершине холма, воспалёнными шрамами на теле земли остались землянки. Это покоились в закатных лучах останки села, в котором когда-то жили предки.

Они ещё не умели складывать стены из ладных брёвен, одно на другое, рыли себе дома в земле или прокапывали холмы, обшивали их глиной и досками, накрывали крыши соломой. Зик слышал об этом селении и знал, что не ходит туда никто: ни яры, ни лунь.

Проклятыми считались эти земли, нехорошими. Пришли на них хожди, истерзали каждого: от дряхлого старика до грудного младенца. В одну ночь исчезло село: не устояли рыхлые дома, не выдержала земляная насыпь напора мертвецов. Случилось это так давно, что и Старейшина Яровиди не знала имени села – ей самой о нём прежняя Старейшина говорила.

– Как думаешь, есть там ещё хожди? – спросил Зик, щурясь, ладонь к над глазами навесом устроив.

Лис неопределённо качнул головой.

– Заглянем? – Зик уже шагал вперёд. – Я бы последние портки сейчас отдал за тёплую постель.

– Надеюсь, запасные у тебя найдутся, – буркнул Лис и зашагал следом.

«То есть ёрничать это чудище умеет. Уже хлеб», – думал Зик, пока ноги несли его вперёд.

Не ходят яры обычно так далеко, только по знакомым маршрутам, только отрядом большим и только из одного города в другой. Запретили им Старейшины к сёлам заброшенным ходить, твердили, что там можно лишь мертвеца повстречать и беду накли́кать, недаром все оттуда ушли.

И хотелось Зику погулять по пустым домам, взглянуть, как жили здешние яры, чем отличались, да, может, найти разгадку, почему не осталось тут никого. Жадничал он всегда до были, но не той, что деды у свечей на ночь бормочут, а той, что осталась на земле стоять, на ней лежать или под ней покоиться. Ничто не могло умерить его любопытство, затупить язык и размягчить лоб, вот и начали его выпускать за частокол раньше остальных да чаще положенного. И приносил Зик из таких вылазок крохотные сокровища, отголоски прошедших лет, которые тащили за собой из могил хожди и которые служили новую жизнь у яров.

Но ни разу до этого не доводилось ему бывать в чужом селении.

Сейчас в первый раз со смерти Виты что-то так сильно взбудоражило Зика, застучало сердце не от холода или страха, а от нетерпения, лёгкими стали ноги.

Пока они шли вперёд, матерь Солнце спускалась по небу всё ниже, подсвечивая снег под ногами и холм ярким малиновым светом. Лишь когда двое оказались всего в сотне локтей, они наконец смогли получше разглядеть селение через пожарище заката.

И тогда понял Зик, почему не пускали сюда яров.

Чем ближе они подходили, тем бледнее становилось лицо Зика, ярче разгорался огонь в его глазах. Как наяву видел он пламя, облизывающее сухие доски, чуял едкий дым, слышал крики. И вместе с тем знал: в воздухе вокруг застыло молчание.

У них ног лежали брошенные развалины. Несколько землянок, которые выстроились вдоль неширокой дороги, ведущей к великану-дубу. Тот замер ни живой ни мёртвый: не виднелось в его верхушке сухих ветвей, не появилось на толстом, мужиков пять только вместе смогли бы обхватить, стволе гнили и трещин, не ломились под собственным весом узловатые кривые ветви. Но покрывала дуб от витиеватых корней и до самых мелких веточек чёрная, густая копоть.

– Да чтоб меня хожди утащили! – выругался Зик.

Он резко отвернулся от дерева с чувством, будто увидел то, что ему не полагалось, и быстро зашагал между дворами.

Один не отличался от другого, везде повисла та же страшная правда. Деревянные обшивки землянок сожраны огнём, и осталась от них только зола, пробивающаяся сквозь снег. Ни заборов, ни лавок, ни беседок, даже двери и оконные рамы слизал пожар.

Зик зашёл в одну из землянок.

Внутри стоял удушливый мрак, не получалось разглядеть в нём ничего. Только Зик потянулся в узел за кованым каганцем, как горница вдруг озарилась холодным, зеленоватым светом. За спиной Зика остановился Лис, и в руках он держал посох, окончание которого довершалось черепом, из глаз которого рвался свет.