Кровь Теневории

Антон Райн

Кровь Теневории

ПРОЛОГ

Тогда отгремела последняя великая война, завершившаяся разделом соседних земель между Парийской империей и Теневорией. Случилось это в самом начале правления короля Сорина III, прозванного Мудрым. Взойдя на престол в шестнадцать лет, он быстро пресёк смуту и привёл королевство к процветанию. Возродился столичный университет, окрепли легионы — костяк армии, набираемой из пришлых, что приходят из-за тумана. Им же, легионерам, выпало истреблять нежить, всё чаще выбиравшуюся из чащоб.

Но золотому веку не суждено было длиться вечно. После смерти Сорина на престол взошёл сын его, Мирел, — человек, созданный будто для разрушения отцовских трудов. Вскоре полыхнули бунты в южной Валансии: гордый народ не вынес непомерных налогов, а княгиня Киву, вконец рассорившись с недалёким монархом, покинула столицу и вернулась в родовую резиденцию.

Вместе с былыми невзгодами вернулись и прежние страхи. Снова поползли слухи о расплодившейся нечисти — о замках и деревнях, что вновь заселили упыри. Нигде в тот 589 год от Сотворения Тумана не осталось надежды на спокойную жизнь.

И тогда же вспомнили старое. Из уст в уста, от паперти до казармы, поползло полузабытое предание о Пророке — о том, кто некогда взошёл в вампирские замки и вырвал у тьмы её силу, загнав нечисть во мрак. Говорили, будто оружие то — малый чёрный крест — и поныне хранится в древних гнёздах кровопийц; и будто тот, кто добудет его, повернёт ход времён. Одни звали это ересью, другие — последней надеждой. Но искать его пока не смел никто.

А туман меж тем отступал всё дальше, открывая людям новые земли. И, как встарь, из-под его белёсой пелены выходили чужаки — молодые и старые, сильные и слабые, — нагие, продрогшие, почти не помнящие себя. Иной, ступив на росную траву чужого мира, падал на колени и плакал, не ведая, спасён он или проклят навеки.

Так начиналось лето 589 года — то самое, что войдёт в летописи как Лето Наступающей Тьмы.

А небо уже слишком давно не жаловало людей дождём. Впервые за долгую память здешний мир изменил своему извечному равновесию — будто сама земля почуяла, что идёт следом.

ГЛАВА 1

…Сильный встанет с оружием в руке. Пойдёт далеко и отвергнет зло. Но сильных немного среди нас, а потому — берегите их, храните их покой, придерживайте подле себя до худых времён. А они наступят, знайте. Хорошее время зыбко и слишком призрачно в нашей юдоли. Недолог час покоя среди людей…

Отрывок из «Трактата» Пророка. Девятый текст.

Рульф открыл глаза. В висках мерно постукивала тупая боль. Он поморщился, отвернулся от света, перевернулся на бок. Никого. Солнечные лучи врывались в сарай сквозь щели, высвечивали клубы пыли и оттого казались живыми — они будто вонзались в него, заставляя жмуриться и недовольно стонать. Он прикрыл глаза рукой. Похмелье.

Сон сгинул. Из-за стен доносился ровный шум деревенского быта, и каждый звук молотом заколачивал в голову длинный гвоздь. Ко всему прочему пахло навозом, соломой и — почему-то — мёдом. Затошнило.

Рульф поднялся с сена, сел на лавку, поворочал сухим языком во рту. Хмурясь, натянул сапоги, стряхнул с мундира пыль и сухие травинки, подошёл к выходу. Постоял, щурясь и вглядываясь на улицу через щели над дверью, потом толкнул её. Дверь со скрипом раскрылась, и его с ног до головы обдало солнцем. Прикрывая глаза ладонью, Рульф по обыкновению проклял прошедшую ночь. В ноздри ворвался плотный дух свежескошенной травы. К горлу подступил очередной сухой ком.

Стадо коров медленно уходило в поле, а посреди дворика стоял колодец. Офицер немедля направился к нему. Взлохмаченный и запылённый, в расстёгнутом мундире поверх некогда белой, а теперь серой рубахи, он выглядел так, словно только что вернулся из рейда. Бросил в колодец ведро, набрал воды, поднял его полным до краёв, поставил на сруб, прильнул губами и протяжно застонал от удовольствия. Мимо с гвалтом пронеслась стайка босоногих детей. Становилось легче.

Ордену было приказано встать на постой в деревне близ Регинта — центра провинции Теневория, у подножия Карнаутских гор. В ясную погоду отсюда виднелся замок Готтлихдреф, будто царивший над поросшими лесом вершинами. На фоне гор он различался слабо: до него было далеко, а на подступах лежали непролазные чащобы, болота и крутые подъёмы.

Рульф напился, отстранился от ведра и глянул поверх деревенских крыш на горы. Что ему болота, что горы? Стриги и упыри — вот главное препятствие на пути. Отродье тьмы на службе зла. Не мертвы они, но уже и не люди — проклятые твари, лишь обликом схожие с людьми.

Он отошёл от колодца и направился к деревне.

Кем он был? В последнее время он всё реже задавал себе этот вопрос. Память о прошлом с каждым днём застилало всё более плотной пеленой. Всё реже он вспоминал себя таким, каким был до прохода через туман. Да и что вспоминать? В старом умирающем мире он стал никем — бродил по городскому безумию в тоске и пьяном бреду, торопясь покончить с собой, унестись в забвение. Он и вообразить не мог, что однажды увидит иной путь. Проход через туман оказался важнейшим событием его жизни: он навсегда запомнил яркую вспышку, жуткий холод и первобытный страх. Потом было недолгое беспамятство. Очнулся он нагим и лишённым всего, чего и так имел немного.

Рульф шёл узкой улочкой вдоль небольших опрятных домов. Деревня была зажиточной и снабжала провизией близлежащий Регинт. Стояла она в редком по красоте месте: у реки, среди обширных лугов и пшеничных полей. Со всех сторон слышались весёлые детские крики. Из-за одного забора залаяла, виляя хвостом, рыжая собака — не злобно, а лишь давая понять: здесь надёжный сторож. Рульф хмуро улыбнулся. Резкие звуки всё ещё гулко отдавались в голове.

Он направлялся к церквушке на самом краю деревни. По пути ему попадались редкие незанятые крестьяне, но никого из своих людей он так и не встретил. Отпустив их поутру на все четыре стороны, он завалился спать мертвецким сном и не задумался, чем займутся бравые бойцы. Искать их, надо думать, следовало у городских трактиров. Неужто и вправду ускакали в город?

Он обошёл очередной дом и остановился, упиваясь тишиной. Лишь издали, с полей, доносилась стрекотня насекомых. Умиротворение этого места быстро приводило в чувство. Рульф глядел в чистое голубое небо. Погода выдалась замечательная.

Всякому пришлому иной раз казалось, что здешний мир создан в каком-то безупречно выверенном порядке. Дождь идёт ровно столько, сколько нужно земле и растениям; ночь всегда равна дню. И кто знает, почему так. Поначалу это кажется диковатым, но привыкают и к этому, забывая своё прошлое быстро — даже слишком быстро, как всё дурное и мерзкое. А для рождённых здесь мир всегда таким и был.

Рульф знал многих, кто родился и вырос внутри тумана. Мыслили они иначе, чем пришлые: не ведали иной жизни, не терзались обрывками чужих воспоминаний, а потому и полагали мир таким, каким он им являлся. До самого же тумана, опоясывающего эти земли и отделяющего их от внешней действительности, никому не было дела — здесь хватало иных забот. И уж перенаселение этой земле не грозило. В дело вступала известная «балансовая теория»: на одного рождённого здесь всегда приходился один погибший. Именно погибший — силы, установившие этот баланс, видать, обо всём «поразмыслили». Противостояла человеку сила нечистая, вселяющая в души страх и терзающая плоть. Люди изобретали всё новые способы защиты и убийства — сила противная не стояла на месте и на всякое ухищрение отвечала достойно. Вечный бой за место на земле.

Поговаривали, будто нечто невообразимое хранят упыри в старых замках и катакомбах — то, что даёт им силу, и то, что дало им жизнь. Таинственные артефакты, один из которых он, Рульф Генрик, теперь и должен добыть.

В остальном мир был обычен. Если Рульф и вспоминал прошлое, то лишь сравнивая его с настоящим. В прошлом были грязь, похоть и закат технического прогресса. Здесь наблюдалась его заря — притом в совершенно ином течении.

Взгляд его переместился с необъятной небесной голубизны на далёкий тёмный силуэт замка. Губы невольно сжались.

— Капитан Генрик! — окликнул знакомый голос.

Рульф обернулся. К нему, подшаркивая ногой, спешил облачённый в чёрную рясу отец Кэлин, местный священник ордена Правого креста.

— Капитан Генрик, — повторил он, подойдя ближе. — Я уж решил, вы не придёте, и сам к вам отправился. Госпожа Копош сказала, вы спать пошли в сарай, на сено.

Он был ещё не стар, но близок к тому. По обычаю носил короткую монашескую стрижку, зато борода его разрослась во все стороны и торчала белёсыми от проседи космами. В лице, покрытом мелкими морщинами, читались благодушие и разум, а глаза, голубые и чистые, как у младенца, сверкали на солнце двумя каплями утренней росы.

— На сене как-то привычней, — вяло улыбнулся Рульф и шагнул навстречу.

— Ваше дело, — кивнул священник. — Мы ведь договорились встретиться днём, но ночью я получил новые сведения. Потому и иду сам.

— Вот как. Новые сведения? — Рульф поравнялся с ним, и оба двинулись к церкви.

— Да. — Отец Кэлин закивал. — Письмо пришло голубем. Идёмте, идёмте в дом, я вам его покажу. — Он помолчал и достал из широкого кармана свиток.

— Голубем? — не понял Рульф.

— Да, в наших кругах это дело обычное, — улыбнулся святой отец и отвернулся. — В тех случаях, когда сведения ни в коем случае не должны попасть в чужие руки. Вы ведь меня понимаете?

— Конечно, — кивнул капитан. — Самый надёжный способ. Птица.

— Замечу лишь, что это прелюбопытно, — продолжил отец Кэлин, не уловив сарказма.

Он отворил дверь дома при церкви.

— Проходите.

Священниками становились лишь внутренние. Люди, не видевшие иного мира, истинно верившие в божественную природу тумана, что защищает мир от внешних невзгод, делались поистине фанатичными служителями культа. Рульф давно знал отца Кэлина и сколько ни пытался понять ход его мыслей, всякий раз забрасывал эту затею. Разуметь внутренних, а тем более священников, было непросто. Они думали иначе — проще и вместе с тем совсем не так, как пришлые. В их разуме было нечто, что прекрасно приспосабливало их к этой жизни. Внутренние не стремились понять всё и сразу; они просто были, зная, что во всём есть смысл и воля бога. Пришлые же, к которым принадлежал и Рульф, были им полной противоположностью — люди с богатым прошлым, склонные к знанию, сомнению и жажде понять. Иначе никто из них сюда бы и не попал: те, кто тихо сидел во внешнем мире, так в нём и остаются сидеть.

Рульфу было тридцать два, семь из них — здесь. За это время он повидал больше, чем за всю прежнюю жизнь. Он бежал сюда в никуда, надеясь на забвение и избавление от боли — и, в общем, получил желаемое. Здесь он освободился от прошлого; каким-то странным образом вся душевная боль выветрилась из него. Очнулся он на опушке леса, недалеко от стены тумана. Его нашли солдаты легиона и, как всех пришлых, одели, обули, умыли, отвели к наместнику, а тот направил в орден.

Служил он хорошо. За пять лет, преодолевая невзгоды и претворяя в жизнь смелые замыслы начальства, он дослужился до легионного капитана, а после — до командира особого отряда Серых при легионе Цитадель королевства Теневория. Его людей обучили всем способам борьбы с упырями, стригами, стриксами и подземными носферату.

Над собой Рульф часто иронизировал: ставил себя ниже, чем стоял на деле, — и та же ирония порой не давала ему подняться выше. Он никогда не торопился с решениями, всегда ждал подходящего часа, но не забывал об ответственности, долге и чести. И сейчас, входя в дом священника, он сомневался. Что ждёт их впереди?

«Хорошо хоть выспался. Благо голова перестала болеть».

В горах близ Регинта, в маленькой южной провинции королевства Теневория, он уже чувствовал себя в своей тарелке. Климат был прекрасен.

Рульф объездил многие тракты. Не раз пересекал княжества Чания, Слотския, Валансия, бывал в северной Парийской империи. С севера на юг, с запада на восток исполнял всевозможные поручения. Потерял троих друзей. Ходил к туману, пользуясь особым расположением наместника сопредельных земель, и там узнал, что туман односторонний: снаружи проникнуть сюда можно, а обратной дороги попросту нет. Иди хоть месяц — всё равно останешься на месте. Будто дыра в самой ткани мира.

Но границы тумана расширялись — это было очевидно. Год за годом туман прирастал новыми землями, первозданной природой. Туда сразу спешили поселенцы, а посты провинциальной и королевской охраны переносили дальше. Начинались новые переделы границ между королевствами, княжествами и Парийской империей.

Отец Кэлин затворил за собой дверь и обернулся к гостю. Жестом пригласил его в кресло у камина. Рульф кивнул, словно того и ждал, и сразу сел. В прохладе дома он разомлел. В воздухе витал запах ароматного табака. Обставлено помещение было просто, но с толком и явным желанием уюта. У окна стоял письменный стол, заваленный фолиантами и свитками всех размеров; на стене справа висел широкий гобелен на тему первых догматов Правого креста. Изображены были две сцены. Одна — из откровения о мучениках гор, вверивших свои тела в объятия зла ради спасения семей от нечисти. Другая — фрагмент «Первой крови»: дьявольская насмешка над богом, вылезающий из-под земли вампир. Обыкновенная религиозная пропаганда. Таким сюжетам Рульф не доверял.

— Что ж, капитан Генрик, — сказал священник и уселся в кресло напротив. — Позвольте, я зачитаю вам послание отца Силвиу из Санборга. Вы ведь с ним знакомы?

— Да, встречались, — сухо ответил Рульф. Он хорошо помнил надменного церковного чиновника — человека умного, но страшно заносчивого и тщеславного.

— Это хорошо. Вы ведь знаете о расхождении наших взглядов с северной церковью — особенно в наше время.

— Что именно вы имеете в виду? «Наше время»?

— Я имею в виду напряжение на границе с Чанией и приверженность её князя догматам Северной церкви. Вы ведь слышали о сожжении наших храмов на его землях?

— Конечно. Северные королевства держатся северной веры. Что тут странного? Тем более Веритичество прекрасно укоренилось в Парии, — спокойно сказал Рульф и скрестил на груди руки.

— Что странного? Странно, какими методами люди выражают свои предпочтения — вот что. Но не в этом суть, капитан Генрик. Отец Силвиу пишет об угрожающей активности приверженцев северного Веритичества в столице — и о полном равнодушии нашего короля к этой беде.

— И что во всём этом для нас, святой отец? Ближе к делу, прошу вас, — Рульф в нетерпении вскинул брови.

Отец Кэлин мягко посмотрел на офицера ясными глазами.

— Преподобный Силвиу говорил с первым магистром. У них есть все основания ждать скорой войны с Парийской империей, развязанной чанцами и слотами на религиозной почве.

— Слотами? Да я был там три месяца назад. В княжестве волновались лишь из-за непредсказуемой власти и возможного переворота. Никаких связей с Чанией — а уж тем более, простите, на религиозной почве.

— То-то и оно, мой дорогой капитан. Всё переменилось, и очень скоро. Я всё же зачитаю вам письмо, а вы думайте сами.

— Что ж, извольте. — Рульф равнодушно откинулся на спинку кресла.

— Слушайте. — Отец Кэлин развернул свиток, повернул к свету и стал читать: — «Отец Кэлин. В ваши места отправлен отряд капитана Генрика с особым заданием ордена. Спешу сообщить, что нынче утром в Братшале, столице Слотскии, произошёл военный переворот при поддержке общества "Валес". Заговорщики казнили князя и, сформировав временное правительство, тут же присягнули императору Парии Яру Парвусу. Церковь Правого креста в Слотскии и Чании тем же днём официально запрещена. Что до положения на границе — спешу сообщить: заметно усиливается имперское военное присутствие. От лица всего ордена надеюсь на успех задания капитана Генрика и посылаю к нему брата Раду Мареша, сведущего во многих вопросах нашего общего дела.

На сём хочу закончить. Мир вам и доброго пути капитану и его людям. Брат Раду выехал этим же вечером. Направляется инкогнито — его никто не должен признать. Он в полевой форме легионера. На дорогу у него уйдёт день и ночь. Остановится в "Гостинице Аурела" на Западной улице Регинта под именем лейтенанта Раду Мареша.

Отец Силвиу, третий приор ордена Правого креста».

Рульф молчал. Отец Кэлин оторвался от листка и поднял на него глаза.

— Что скажете, капитан Генрик? — спросил он тихо, вкрадчиво.

— Зачем нам в отряде монах? — Рульф встал с кресла. — Они там с ума посходили со своими религиозными дрязгами? Уж вы-то, отец Кэлин, должны понимать: не место монаху в наших походах.

— Раду Мареш — не просто монах. Этот человек — нечто большее, поверьте. Он один из выпускников «Третьего круга».

— Ещё лучше! — Рульф уставился в окно. — Третий круг — это, простите, что такое? Ваша орденская разведшкола?

Отец Кэлин усмехнулся и тоже поднялся. Подошёл ближе и сказал:

— Третий круг готовит братьев к особому служению. Вам, капитан Генрик, ещё многое неизвестно. Но то, что я сейчас скажу, думаю, поразит вас до глубины души.

— Слушаю, — Рульф повернулся и посмотрел ему прямо в глаза.

— Отец Мареш — монах из пришлых.

На лице Рульфа застыло искреннее удивление.

— А как же ваши законы? — наконец выдавил он.

— Это решил не я. Но для достижения цели — хорошее средство.

— Какова же ваша цель?

— Такова же, как и ваша. Мы должны защищать мир, сражаться со злом, доносить до людей образ бога и слово пророка. А самое главное — нести знание, что спасение от адского зла даёт лишь Правый крест.

— Ох, святой отец. Как хорошо звучит. Вы сами-то во всё это верите? — Рульф опустил голову.

— Верю! — вскрикнул священник. — И вы верьте!

— Я хочу верить! Но пока ничто не помогало мне против адского зла лучше клинка да кола побольше в самое сердце твари. Скажите-ка лучше: многих ли нечестивых вы сами повидали? Многих ли пытались отразить своим Правым крестом? И что бог — его образ даёт советы?

Рульф говорил жёстко, но спокойно, не выпуская из-под власти чувства.

Священник молчал.

— То-то и оно, отец Кэлин. — Рульф смягчил тон. — Вера в бога и крест — отрада нам в борьбе. Мы бьёмся и верим, что бьёмся за правое дело и после смерти будем с богом…

— Но сейчас всё иначе, Рульф, — тихо перебил отец Кэлин. — Ваша задача в другом. Вы должны не убивать первым делом — вы должны найти истину. А истина в том, что где-то в катакомбах под замком или в самом замке лежит то, о чём говорил пророк. То, что даст людям силу и сделает их веру единой.

Теперь затих Рульф. Он снова отошёл к окну и после долгой паузы сказал:

— Мы сделаем всё, что приказано орденом, отец Кэлин. Сделаем. С вашим монахом Третьего круга или без него. Значит, сегодня он должен прибыть в гостиницу Регинта.

— Так понял и я. Не забудьте — он лейтенант Раду Мареш, — улыбнулся священник.

— Тоже мне лейтенант. Ладно. Поеду в город, буду к вечеру. Заодно соберу парней.

— Бог в помощь, — сказал отец Кэлин.

— Спасибо, — кивнул Рульф. — Вечером будем у вас. Ждите.

— В городе ярмарка началась — будьте осторожней.

Рульф усмехнулся.

— Святой отец, за меня не беспокойтесь.

Он вышел из комнаты и покинул дом. Отец Кэлин ещё какое-то время стоял у окна, вглядываясь вдаль.

* * *

Рульф остановился у крыльца и застегнул мундир. Задумчиво глянул на горную цепь и двинулся дальше, мимо церкви и кладбища. Накануне он оставил лошадь в деревенской конюшне, что принадлежала вдове старосты, и теперь шёл туда.

Народ в деревне жил суеверный и предельно безграмотный — и это при постоянных проповедях служителей церкви. В силу Правого креста здесь верили истово, но, наперекор всем церковным увещеваниям, упорно обвешивали дома чесноком и ветками омелы. Помогало ведь.

Рульф остановился у калитки большого по местным меркам двора. То ли завидев его, то ли просто так во двор вышел высокий худой крестьянин средних лет в тёмных мешковатых штанах и белой бесформенной рубахе. На голове неуклюже сидела плоская меховая шапка.

— О, господин военный! — поприветствовал он. — За своей красавицей пожаловали?

— Здравствуй, Штефан. Запряги, будь добр, — Рульф полез в карман, где завалялась пара монет.

— Сейчас сделаю. Уже уезжаете?

— Нет, до города. К вечеру буду.

Рульф протянул конюху монету. Тот с радостью принял её и сунул в единственный карман штанов, а сам исчез в тени конюшни. Рульф уселся на скамью под навесом у поилки и стал ждать.

«Ярмарка, говорите?»

Он окинул взглядом пустую улицу и посмотрел на небо — чистое, безупречное. Ни единого облачка.

«И кто бы подумал, что всего несколько лет назад эти места кишели стригами и ведьмами. Скольких тогда вытащили на свет и спалили на кострах».

Рульф сплюнул на сухую землю и поднялся.

«Что он там возится?»

Мгновение спустя конюх вывел под уздцы высокую вороную кобылу. Завидев хозяина, она радостно заржала и мотнула головой в сторону, указывая конюху на его место.

— Ну ладно, ладно, — заулыбался Рульф, шагая навстречу. — Полно тебе. Соскучилась, радость моя?

Он взял поводья и ласково погладил кобылу по шее.

— Всё хорошо, Джета. Всё хорошо.

Кобыла склонила голову — в знак согласия, понятного лишь Рульфу. Он вставил ногу в стремя, вскочил в седло, легко толкнул пятками и пустил лошадь шагом.

— Как думаешь, куда мы сейчас поедем? — спросил он у неё. В ответ — тишина. — А, задумалась. Мы едем в город. Только сперва заберу вещи у нашей доброй хозяйки. Надо и себя привести в порядок, совсем поистрепался. Тебя-то вон как наскоблили.

Он снова погладил её по шее. Лошадь зафыркала.

Рульф подъехал к дому на окраине, привязал лошадь к забору и вошёл в калитку. По обе стороны от тропинки к крыльцу раскинулся обширный яблоневый сад.

— Госпожа Копош! — крикнул он.

— Да, да, — послышалось из-за дома.

Рульф пошёл на голос, обходя пристройки.

— Госпожа Копош, вот вы где, — улыбнулся он, завидев полную раскрасневшуюся женщину преклонных лет.

— А, капитан Генрик! — та довольно заулыбалась в ответ. — Проснулись. Я уж не стала вас будить. И так на рассвете расползлись…

Несмотря на возраст, выглядела она бодрой и полной сил.

— Моих поутру не видали в округе? — перебил Рульф.

— Так в город все подались. Вы ж всю ночь пили, а под утро отпустили их ко всем чертям да спать ушли в сарай. Неужто не помните?

— Главное, что ночь пережили, — подмигнул ей Рульф.

— Это вы о чём? — На лице женщины мелькнул испуг. Она огляделась.

«Да, свежа ещё память о прошлых временах», — подумал он.

— Это я про наши винные возлияния, — засмеялся Рульф. — Где моё оружие, не подскажете?

— Отчего ж не подсказать. Сабля и шляпа на веранде, вон там, в сундуке. А кинжал ваш забрал господин Барн.

— Барн? — переспросил Рульф. — С чего бы это?

— Ну, мне-то откуда знать? Кошель и бумаги у меня. Сейчас принесу.

— Спасибо.

Женщина ушла в дом, а Рульф — на веранду. В сундуке и вправду нашлись клинок и шляпа. Госпожа Копош принесла планшет и кошель.

— Могу я у вас умыться? — спросил он.

— Да, конечно. Ступайте за мной.

Рульф выехал из деревни, проскакал мимо церкви и кладбища и направился к каменному мосту через быструю реку. На том берегу начиналась дорога, что петляла по полям и перелескам прямиком в Регинт — здешний центр торговой и промысловой жизни. Приглядевшись, город можно было увидеть и отсюда: высокие шпили башен выглядывали из-за деревьев над каменными стенами. Строился он в давние времена, чуть ли не тогда же, когда встал сам туман, — толком уже никто и не помнил. Люди просто жили, строились, плодились. Делали то, что обычно делают люди.

Город встретил его неспокойно. Ещё издали Рульф различил толпы на площадях и у стен. Всюду шли стычки и торг, было слишком суетно. С одной стороны давали представление бродячие артисты и менестрели, с другой кипела оживлённая торговля.

«Ярмарка».

Рульф привстал в стременах, пригляделся. Неужели кулачный бой? Похоже. Народ сгрудился в кольцо, гудел азартом, выл, падкий до зрелищ.

Он направил лошадь к шумному кругу. Среди зрителей, яростно вереща и размахивая руками, толклись двое в серой форме легионеров. Парни развлекались.

«Кого же они так чествуют?»

Он подъехал к привязи у стены и спешился. Оставив Джету, мимоходом глянул на других лошадей: пять из них были свои — знаки на попонах не спутаешь ни с чем.

Рульф окунулся в толпу и стал проталкиваться к арене. Пререкаясь и работая локтями, он выбрался к самому краю расчищенного под открытым небом круга. Дрались двое, и одного из них он хорошо знал — Старх. Его солдат. Один из лучших бойцов легиона, мастер выживания в лесу.