Когда я вспомню

— Да, и именно в таком порядке, — кивнул брат, только чтобы через мгновение лукаво, почти по-детски улыбнуться, растеряв при этом всю свою напыщенность. — Я последний человек в этом мире, кто станет осуждать тебя, сестренка. Прошу только об одном: береги свое сердце. Мне бы очень не хотелось помогать тебе его склеивать…

***

С недавних пор пустота и тишина стали частыми, хоть и нежеланными гостями в Ее доме. Горькая цена чужого успеха. Чем выше поднимался Ее муж, прогрызая себе путьпо неровным ступеням карьерной лестницы, тем реже он вспоминал о том, что существуют дом и семья. И Она.

Ужины уже привычно становились апогеем одиночества. Стол, скатерть, свечи — красота и благообразие заменяли холод стула напротив. Нет, когда Она могла — приглашала к себе подруг или отправлялась на приемы сама. Чаще всего компанию Ей скрашивал брат, тоже стремившийся улизнуть из собственного дома при первой же возможности. Но сегодня, будучи одна, Она старательно держала осанку, нарезая овощи. Всеравно меж лопаток зудело, как будто кто-то сзади наблюдал, оценивал каждое Ее движение. Потрескивавший в камине огонь раздавался единственными звуками в комнате, что должна была знать гомон балов и в то же время — тихий разговор двоих, что поверяли бы друг другу самое сокровенное.

Отходить ко сну Ей не хотелось. Вместо этого стоило сесть вышивать почти у самой кровати, благо теперь можно было не экономить на освещении. Как и на всем остальном, кроме чувств и ласки.

Стежки послушно ложились под мягкие, привычные к этому с детства пальцы. Ее голова в такие моменты отключалась, и Она не чувствовала, не замечала ничего вокруг. Вот и сейчас прикосновение служанки к плечу стало для Нее неожиданностью. А еще большей — тщательно скрываемый смех в ее глазах.

— Что случилось, Франсуаза? — спросила Она, воткнув иголку в полотно и потянувшись. — Тебе внезапно перепало наследство?

— Нет, мадам, — прыснула служанка и принялась перестилать постель, добиваясь идеальной ровности простыней. — Просто к Жанне, кухарке, пришел брат, он поэт и читал нам куплеты… ой! — Она осеклась, закрыв рот руками. — Простите, Бога ради! Только не выгоняйте его!

— Не бойся. — Ей только и оставалось, что посмеиваться — такой смущенной выглядела служанка. — Должны же и у вас быть минуты радости и отдыха, правда?

Неуверенное пожатие плечами стало Ей ответом, а интерес уже расцветал внутри. Даже сонливость отступила, а уж холодная одинокая кровать и вовсе стала казаться самым негостеприимным местом на земле.

— Веди, — наконец решила Она, заставив служанку замереть. — Я хочу посмотреть на вашего поэта. Только осторожно, из-за двери, хорошо?

Да уж, куда интереснее было красться со свечой в руке вниз, тщательно закрывая дрожащий огонек от малейшего дуновения ветерка из оконных рам. А еще — придерживать дверь кухни, чтобы она не отозвалась противным скрипом, который способен был заглушить даже взрыв смеха внутри.

— А вот еще анекдот! — Наполненный восторгом уже знакомый баритон заставил ее замереть, прислушиваясь. — Когда Наполеон хотел достать какую-то книгу в своем кабинете, один из придворных захотел помочь ему: «Разрешите мне сделать это, ваше величество? Ведь я выше вас!» На что Наполеон резко возразил…

— «Может быть, длиннее?» — продолжила Она, входя в кухню.

Вздрогнули все. Кроме Него. Он польщенно заулыбался и раскланялся, только чтобы тут же подойти ближе. Он был выше. Она была старше. Они были потеряны для мира.

— Я и не знал, что такая женщина слышала этот анекдот… — Он.

— Я и не думала, что такой мужчина рискнет его рассказать… — Она.

Это был его первый визит. Но далеко не последний, и чем дальше — тем реже он приходил именно к сестре.

— Почему ты никогда не пишешь стихи о любви?

Пытаться посмотреть Ему в лицо лежа было не слишком перспективным занятием. Так что Она поднялась на локте, позволяя простыне соскользнуть, а длинным распущенным волосам — укрыть Ее обнаженное тело. Впрочем, Он уже много раз имел прекрасный шанс запомнить каждый вид, так что теперь лишь лениво водил кончиками пальцев взад и вперед по Ее руке.

— О любви нельзя писать, — наконец ответил Он, и за Его серьезным голосом Ей снова показался тот мужчина, которым Он обещал стать. — Любые слова будут лишь жалким подобием настоящего чувства. Даже несмотря на то, что я знаю очень много красивых фраз и сравнений. Так что писать надо о чести, дружбе, политике. А любовью надо заниматься.

Что Ей особенно нравилось в Нем — Его слова редко расходились с делом.

***

Когда Он пропал на несколько дней — Она не стала волноваться. Вольный ветер не загнать в клетку и не заставить дуть по расписанию. Так что нужно было смириться с тем, что Ему могут наскучить тихие, спокойные вечера, и Он улетит на поиски новых приключений. Других завоеваний, что сами лягут Ему под ноги от ритма стихов.

Заплаканное лицо Его сестры и просьбу уйти до завтра она отметила мимоходом, но спрашивать ни о чем не рискнула. Ее интерес был бы не ко времени. Особенно тогда, когда напротив с давно не виданным энтузиазмом расправлялся с блюдами муж.

— Не строй на завтра планов, дорогая. — Он вытер льняной салфеткой усы, на которых успела застыть пара капель бараньего жира, и небрежно бросил ее рядом с тарелкой. — Утром ты будешь мне нужна.

— Очередной прием? — равнодушно поинтересовалась Она. — Но почему так рано?

— Бери выше — казнь. Какие-то мальчишки замыслили недоброе против Буонапарте. Кажется, хотели сорвать коронацию.

Она только тихо вздохнула. Все как всегда — дети играют в революционеров. И гибнут, гибнут десятками за те убеждения, что успели насадить в них взрослые.

— Тебе самому не смешно? Как кучка бродяг смогла бы повлиять на коронацию?

— Это узнают палачи. — Ее муж рубанул рукой воздух, и Она поежилась, понимая, что кроется за этими словами. — Наше дело — вовремя оказаться на площади Революции. Будет весь свет Парижа, так что ты должна быть особенно прекрасна, моя дорогая. Так, чтобы все смотрели не на казнимых, а на тебя.

Она только наклонила голову, показывая, что услышала его. Но неприятный холодок подозрения уже прочно уселся у Нее под ребрами, вызывая лишь одно желание. Бежать прочь из этого опостылевшего дома, куда-то, где будет информация о Нем. Ведь лучше знать, что Его касаются изящные пальцы новой любовницы, чем представлять, что то же самое делает палач. Только совершенно с другой целью.

Следующее утро, как назло, выдалось солнечным и ярким. Как будто сама природа радовалась тому, что должно произойти. Сидя в повозке и слушая мерный стук копыт, Она поневоле вспоминала дни Революции. Еепропитанные отчаянием дни и ночи запомнились мраком и холодом. А еще страхом, что и в Ее дверь однажды постучат. Не так деликатно, как обычно, ожидая, пока вышколенный слуга пустит на порог. Нет, тот стук прикладом ружья в дверь услышала бы вся улица. И никто бы не заступился. Потому что кому охота стать следующей целью?

Муж не зря говорил о том, что на эту казнь соберется знать. Трибуны, спешно возведенные у площади Революции, обеспечивали прекрасный обзор, и сейчас на них уже начинали толпиться месье и мадам в нарядах, которым позавидовал бы и двор последнего короля. Чернь завистливо гудела из-за ограждений — должно быть, невесело было собираться здесь с самой ночи, занимая лучшие места. Однако у них все равно не было возможности увидеть, как головы казненных станут падать в корзину. Максимум, на который они могли рассчитывать — если палач преисполнится к ним сочувствием и обеспечит зрелище. То есть поднимет отрубленную голову за волосы и повернет к толпе, дав всем желающим возможность насладиться полузакрытыми глазами и вывалившимся языком.

К своим местам они проходили, раскланиваясь со знакомыми. Даже здесь людей было достаточно для того, чтобы старуха в старомодном капоре ударила тростью Ее ногу, проходя к нужному ряду. Забавно: чем выше становилось положение Ее мужа — тем ниже были их места, ближе к помосту. Хотя Она предпочла бы, чтобы все было наоборот. Чтобы не ощущать позорного комка, подкатывающего к горлу каждый раз, как острое лезвие перерубало шею очередного бедняги.

Казнь становилась своеобразным театром, а людям хотелось хлеба и зрелищ. Ничем иным нельзя было объяснить столпотворение и непрекращающиеся попытки проникнуть за ограждение, тщательно охраняемое стражниками. Невозмутимость сохранял только палач — он протирал засаленной тряпкой лезвие, которое и так блестело на свету, и явно мечтал о моменте, когда сможет дернуть несколько раз за веревку и вернутьсядомой.

— Скоро уже? — капризно протянула жена главного судьи, сидевшая рядом с Ней. — Мне жарко!

— Потерпи, дорогая, — сам судья гудел, точно большой колокол на Нотр-Даме. И ему-то с его весом явно было жарче. Он прислушался и поднял указательный палец. — Везут.

Оборачиваться на лошадиное ржание и стук копыт по брусчатке принялись и остальные. Тишина постепенно нападала на площадь, уравнивая между собой богачей и бедняков. Ведь деньги и власть переставали иметь значение там, где на лицах проступали предвкушение вперемешку с ужасом.

В трясущейся повозке сидело четверо, по двое на каждой стороне. В простых белых одеждах, со связанными впереди руками, они смотрели строго друг на друга. Ни один не опустил головы, так что толпа могла видеть синяки и порезы на не завешенных волосами лицах. Она с нескрываемым сочувствием смотрела на мальчиков, ещедействительно мальчиков, которые решили принести себя в жертву ради непонятных, едва ли высказанных идей. Но все изменилось, стоило повозке подскочить на выбоине, а одному из сидящих к их трибуне спиной на мгновение повернуться половиной избитого лица.

Время остановилось. А воздух отказывался проталкиваться в легкие. Ей хотелось вскочить, Ей было нужно это сделать! Но Ее рука привычно покоилась на локте мужа, и нельзя было позволить себе даже лишнего звука. Не говоря уже о лишнем чувстве.

Он больше не светился изнутри. Когда повозка остановилась у помоста с гильотиной, и осужденные, понукаемые стражниками, стали выходить — Он шел первым. Но в Его лице больше не было наивной радости ребенка, знакомящегося с этим миром и принимающего его правила игры. Теперь Его глазами смотрел старик, который, как Божий сын, простил своих обидчиков перед смертью на кресте. И тяжесть Его боли и разочарования выдавали только сгорбленные плечи, вздрагивающие каждый раз, как их обладатель делал шаг вверх по лестнице.

Они выстроились лицом к трибуне знати, как гладиаторы, ждавшие пощады от Цезаря. Но разница была в том, что сегодня на милость можно было не рассчитывать. Смотря в Его спокойное, равнодушное лицо, Она задыхалась. От боли, отчаяния и несправедливости. И от того, что Его взгляд, хоть и направленный на Нее, не вспыхивал даже искрой узнавания. Как будто Ему было все равно. Успело стать все равно.

— За заговор, целью которого является возбуждение гражданской войны, и организацию покушения на жизнь консула, — голос глашатая дрожал над площадью, вызывая у Нее желание закрыть уши руками, — к смертной казни приговариваются…

Имена звучали для Нееиностранной речью. Потому что ничего не значило имя, когда Его владелец готовился проститься с миром, с душой… и с Ней. Стоило глашатаю замолкнуть, как Он шагнул вперед, чтобы из последних сил изогнуть губы в улыбке.

— Я стою перед вами, добрые люди. — Его слова вылетали поначалу слабо, но крепли с каждым новым звуком, и даже палач застыл, не зная, что предпринять. — Я вижу вас. Я говорю с вами. Я голос разума и свободы, той свободы, что вы никогда себе не позволите. Сейчас я умру, но знайте: моя идея не исчезнет. Нас станет много, тех, кто захочет сбросить оковы и взлететь. И да… — мгновение, поворот головы — и наконец-то взгляд глаза в глаза: Ее — отчаянный, Его — успокаивающий. — Любите друг друга, люди. Потому что мгновение любви стоит самой страшной смерти.

Она беспомощно смотрела, как стражники все-таки прерывают Его и волокут к гильотине, не давая Ему идти самому, с достоинством, и умирала, умирала внутри вместе с Ним. Когда все подались вперед, наблюдая за замершим в верхней точке лезвием — Она вжалась в колени сидящего сзади человека. Удар упавшего металла заглушил Ее обреченный крик.

На голове, поднятой палачом для показа толпе, все еще выделялись незакрывшиеся невозможно серые глаза.

[1] Переворот 18 брюмера — государственный переворот во Франции, состоявшийся 9 ноября 1799 года по Григорианскому календарю, в результате которого была лишена власти Директория, разогнан парламент (Совет пятисот и Совет старейшин) и был установлен Консулат во главе с Наполеоном Бонапартом.

Гл