Когда я вспомню

— Мы давно уже с Игорем говорим о том, что чай сейчас какой-то странный стал. Как будто из опилок делается…

— Вы говорите, да. Давно говорите… — будто не услышав остаток фразы, откликнулась она, крутя в руках чашку с чаем. Горячая же, господи. Хоть бы отставила, подула на пальцы. Но нет: вместо этого Яна обратилась напрямую ко мне, будто только сейчас вспомнила о моем существовании. — Скажи, а вы уже думали о детях?

Отличный перевод темы. А главное — абсолютно неожиданный. Только и оставалось, что сидеть в ступоре и моргать в ответ.

— Нет… — осторожно признала я, отставив чашку от греха подальше. А то еще пара таких вопросиков — и чай вместо желудка окажется у меня на коленях. — То есть мы разговаривали об этом, конечно, это естественно. Всякое может случиться, в конце концов.

— И о чем договорились?

Тон был слишком небрежным, чтобы ему верить. А поза — слишком закрытой. Так что каждый звук я предпочла выверять, точно по линейке. Как там? «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется?» Вот то-то и оно.

— Если что — я на пару лет ухожу из театра, а Игорь меня обеспечивает. А потом он работает из дома, а у меня спектакли и гастроли. Вроде бы все логично.

— Очень даже. Вполне в вашем духе, Саш. Если все получится — вы будете отличными родителями, я уверена.

Легкое напряжение в голосе Яны на этой фразе сложно было не заметить. Вместе с отведенными глазами, просто-таки умоляющими не продолжать разговор. Так что я только кивнула, проглотив крутящееся на языке: «А вы?» Все-таки иногда молчание — это даже не золото, а настоящий ограненный бриллиант. А я украшениями никогда не раскидывалась.

***

Со всеми репетициями и попытками вписаться в спектакли, с которыми остальные члены труппы были уже прекрасно знакомы, у меня практически не оставалось времени, чтобы вспомнить о кастинге и как следует о нем попереживать. Так что на фоне коллег я являла собой практически образец адекватности. А такое бывало редко. Что удивительно, то же самое можно было сказать и про Олега: он эти дни ходил ужасно уставший, а на вопросы о своем состоянии только отмахивался. В конце концов я просто от него отстала. Взрослый мальчик, сам разберется или хотя бы расскажет. Единственное, что я себе позволяла — таскать в термосе его любимый чай. Это он неизменно встречал слегка виноватой, но все же улыбкой. А так наша коммуникация сводилась к обмену взглядами и покачиванию головами — простейший диалог: «Тебе не звонили?» — «Пока нет.»

Неизвестность продолжалась почти полторы недели. Довольно по-божески, учитывая тщательность Верховенского и количество проходивших прослушивание людей. Но наконец… хотела бы я сказать, что грянул гром и голоса ангелов возвестили осанну, но все было куда более прозаично. В квартире просто раздался телефонный звонок.

Уже через несколько минут Игорь с ошарашенным лицом наблюдал, как его жена планомерно сходит с ума. В смысле, еще сильнее, чем обычно.

— Саш, тебе надоела обстановка, да? Решила что-то поменять в жизни? — осторожно спросил он, когда я, прыгая по комнате, сбила стоящий рядом с окном пуфик и даже не заметила этого.

— Я… фух…

Остановиться пришлось исключительно из-за физических ограничений. Проще говоря, я задохнулась и в боку закололо. Чтобы прийти в себя — понадобилось с силой нажать на точку под ребрами и ненадолго согнуться, хотя счастливой улыбки с лица не могло смыть ничто.

— Меня взяли, представляешь? Маргаритой! Я уже и не верила!

Игорь тут же постарался придать лицу счастливый вид, но увы — опасливая настороженность все еще слишком ярко читалась на чертах. Он осторожно притянул меня к себе, уткнулся носом в волосы — и мне удобно, и ему легко притвориться, что он считает все происходящее абсолютно естественным.

— Поздравляю, солнышко. Кажется, у нас с тобой наконец-то настала белая полоса, да?

— Главное, чтобы она была не на саване, — согласилась я.

***

Входя в зрительный зал на следующий день, я внутренне ежилась. Первая общая встреча. Совсем общая, все составы и Верховенский в качестве этакого шпрехшталмейстера. Может, это было глупо, но для меня любая встреча с большим количеством незнакомых людей, с которыми нужно будет работать, становилась настоящим испытанием. Естественный ход событий всегда нарушало множество мыслей в духе: «Все ли пойдет, как надо, как задумано? Сработаемся ли мы?» Что удивительно — когда я со сцены смотрела на сотни незнакомцев в зале, этого не было и в помине. Нет, дыхание замирало, конечно, особенно в первые мгновения, но не от того, что приходилось вставать одной перед многими, выцепляя отдельные незнакомые лица. Просто внутри поселялся трепет: смогу ли в этот раз? Поверят ли мне?

К счастью, рядом всегда был тот, кто о такой проблеме даже не задумывался. Олег привычно увлек меня в толпу, чуть ли не обнимая за талию. Ох уж эта непосредственность… пришлось хлопнуть его по рукам, чтобы не зарывался. Бесполезно: уже увлеченный приступом острого экстравертизма, он только шикнул. Привычно начал считать меня своим придатком вроде любимой сумки.

— Эй, а ну-ка хватит, разогнался он! Я, между прочим, тебя до сих пор не простила!

— Это за что?

— А ты считаешь, не за что? Ты мне даже не сказал, что тебе роль дали! Я тебе, между прочим, сразу позвонила!

Снисходительности ответа Олега в этот момент позавидовал бы разговаривающий с первоклассником лауреат Нобелевки. Он со смехом притянул меня к себе, чтобы потрепать по макушке, и сказал:

— Успокойся, комок злости и возмущения. Я не боюсь боевых хомячков. Просто ты меня своим звонком разбудила тогда. Скажи спасибо, что я в принципе был способен осознать, что ты от меня хочешь… о, Денис, и ты здесь!

Уткнувшийся в телефон парень примерно моего возраста почтил это восклицание полным отсутствием внимания. К сожалению, с Олегом это не работало: когда он хотел от кого-то что-то получить — несчастному оставалось только натягивать на лицо улыбку и стремительно начинать радоваться жизни. Вот и сейчас названный Денисом парень получил сначала деликатное похлопывание по плечу, а потом, после его довольно неудачной попытки притвориться молчаливым и недвижимым кустом — полноценную тряску. После этого и дурак бы понял, что легче будет сдаться. Вот и Денис поднял глаза, и его довольно миловидные черты, хоть и слегка отдающие андрогинностью, окрасились удивлением.

— Олег, друг мой! Не узнал по голосу, прости. Совсем замотался.

Он двигался как-то на удивление текуче. Вот только что сидел — и уже стоит, склоняясь к моей руке с поцелуем. Впрочем, и его он не сделал, коснувшись губами лишь воздуха над костяшками пальцев. Странный человек… но лицо Олега молча транслировало мысль «Смирись».

— А это мелкая… в смысле, это Саша. Если я правильно все подслушал, вы Мастер и Маргарита в первом составе, — заявил Олег после того, как сжал Дениса в объятиях так, что хрустнули кости.

— В самом деле? Мне очень приятно, Александра, — он склонил голову и на тщательно уложенных волосах в освещении зрительного зала я заметила отблеск лака.

— Взаимно, Денис. Рада познакомиться, и можно просто Саша, кстати. А тебя я сейчас убью! — Я повернулась к Олегу, мечтая стереть с его лица эту понимающе-ехидную ухмылку. — Откуда ты знаешь про первый состав? Точнее, не так: какого черта о нем не знаю я?

— Добро пожаловать! — громогласно раздалось со сцены, и мы невольно вздрогнули и обернулись. Как и все присутствующие.

Верховенский стоял там, постукивая в ручной микрофон, как будто пытался убедиться, работает ли он. Хотя в этом-то как раз сомнений ни у кого не возникло. В отличие от того, не пойдет ли к концу встречи кровь из ушей при такой настройке уровня громкости.

Однако режиссер на то и режиссер, чтобы решать все возникшие трудности. Несколько жестов звукачу — и вот уже децибелы стремительно вкатывались в пределы адекватности, а сам Борис Игнатьевич торопливо командовал нам рассесться.

— В современных реалиях некоторые проблемы, поднятые Михаилом Афанасьевичем, работают уже не слишком сильно. Допустим, роман Мастера. За что его предали анафеме? — Верховенский заложил одну руку за спину, второй размахивая у себя перед лицом микрофоном, и начал прохаживаться по сцене, став неуловимо похожим на галчонка из «Простоквашино». Только очень упитанного галчонка. — За религиозную пропаганду. Но если сейчас критики отклонят что-то с такой формулировкой, то, скорее, сами попадут на обсуждение за оскорбление чувств верующих. И именно такую идею я и хотел бы донести…

— Простите, — перебил режиссера сидящий в первом ряду Дима. — А в таком случае у нас самих не возникнет проблем… ну, там? — он поднял голову, стрельнув взглядом в потолок.

— Как будто вас это беспокоит, — усмехнулся Верховенский. — Не переживайте, добро получено. Продолжим. Возьмем, к примеру, момент, когда Воланд со свитой устраивают представление, разбрасывая москвичам фальшивые деньги. Вот только наши люди уже пережили Чумака и Кашпировского, бесчисленные «Битвы экстрасенсов» и еще парочку фильмов про фокусников, где эту сцену добавляли чуть ли не в обязательном порядке. И теперь, как это ни парадоксально, Булгаков будет смотреться вторично. Именно поэтому мы и должны стать теми, кто внесет изменения…

Мы с Олегом тоскливо переглянулись. Кажется, пару недель назад я считала, что этот режиссер славится бережным отношением к классике? Что ж, теперь об этом можно было забыть. Чаша сия не минует никого — вот и Борис Игнатьевич пал жертвой сладкой отравы осовременивания всего, что только можно. Обидно.

— Кстати, не беспокойтесь, что вам до сихпор не прислали текст, — спохватился Верховенский, всплеснув руками и потом махнув ими в направлении нескольких стульев в первом ряду, где были сложены довольно высокие стопки бумаги. — Я предпочитаю, чтобы актеры впервые знакомились с ним в моем присутствии. Так проще исправлять изначально возникающие недопонимания. А то знаю я вас: сформируете в головах образ персонажа — и все, Борис Игнатьевич стремительно идет лесом.

По залу прокатились неуверенные смешки. Это что, он нас сейчас читать заставит? Оказалось да. Первый состав сегодня, второй завтра. И да, Олег как всегда был прав: мы с Денисом стали ведущими Мастером и его Маргаритой. А он сам Воландом. От таких приятных новостей внутри словно бы свернулся мелкий пушистый котенок, из тех, у кого даже коготки впиваются в кожу не больно, а мило. Еще и мурлыкать начал. О собственном выражении лица я предпочитала сейчас не задумываться. Наверняка оно было донельзя глупым.

Как и Церес, Верховенский предпочел проводить читку в репетиционном зале. Удивительно, потому что любой адекватный человек выбрал бы место, где можно сесть на что-то отличное от пола. Ну, знаете, человечество придумало такое прекрасное изобретение, как стулья. А отсюда в конце прошлого сезона даже низкие лавки унесли, оставив совершенно пустое пространство. Стоило переступить порог, сжимая в руках листы с текстом — и мгновенно пробежавшие по плечам мурашки принесли с собой воспоминания о том, как я делала тот же шаг два года назад. Вот только тогда это была совершенно другая Саша.

***

Перед первой читкой «Петра» Игорь мог в принципе забыть, что у него существует жена. Вместо нее — то есть меня — дома поселилось что-то нервное, всклокоченное, которое ходило по квартире, уткнувшись в листы с текстом и что-то бубнило себе под нос. Окружающим это создание особо не угрожало, но на всякий случай его можно было задобрить, регулярно кидая в направлении бубнежа чашками кофе.

Итогами нескольких дней подготовки стали синяки под глазами от недосыпа и общее непонимание, какое на календаре число. Да даже по поводу месяца возникали определенные сомнения. Полностью выученный текст добавлялся к этому списку по умолчанию — хотя этого-то как раз никто не требовал. Но когда это твой первый «взрослый» спектакль — все воспринимается по-другому. Острее, ярче. Как будто то, чем ты занимался в институте, было чем-то маленьким и игрушечным. Ненастоящим.

Не знаю, почему, но подспудно я ожидала какой-то… серьезности, что ли. Если не сказать торжественности. Воспаленное воображение рождало картины чинного обсуждения с поиском глубоких смыслов, причем обязательно вполголоса, чтобы не спугнуть пришедшие в голову штрихи для создания образа. Суровая же реальность встретила жавшуюся к стеночке меня общим взрывом хохота — реакцией на крайне неприличный анекдот, который, отчаянно жестикулируя, рассказывал запрыгнувший на скамейку парень.

Коллектив встретил меня позитивно-равнодушно. То есть познакомились в общем доброжелательно, с улыбками, но дальше этого дело не зашло. Разговоры в отдельных группах велись о людях, которых я не знала, и о событиях, в которых не принимала участия. Так что на первый раз я почла за лучшее оценивать обстановку на почтительном расстоянии, удобно устроившись на еще одной длинной скамейке, прислоненной к стене справа от входа.

— Фух, успел!

Наслаждаться одиночеством мне пришлось недолго. Ворвавшийся в репзал вихрь, при ближайшем рассмотрении оказавшийся очень тяжело дышащим и вспотевшим до мокрой футболки мужчиной, рухнул рядом. При этом его явно не волновало, что рядом сидит кто-то еще, поэтому мне пришлось спешно двигаться. Все-таки быть раздавленной чудаком, который на первый взгляд весил как две меня, казалось довольно глупым способом расстаться с этой жизнью. Это при условии, что умные в принципе существовали.

Зря я думала, что моего дискомфорта он не заметил. Просто свой собственный в первые моменты его волновал гораздо больше, так что мужчина тут же приступил к его устранению. Из рюкзака, в который, судя по габаритам, могла запросто поместиться я, причем даже не по частям, он торопливо достал воду и несколькими большими глотками выхлебал едва ли не половину бутылки. А на остатки посмотрел так задумчиво, словно прикидывал, не стоит ли вылить их себе на голову. К счастью, эпатировать публику он не стал; вместо этого с довольным стоном откинулся на стену.

— Боже, я уже думал, наша дорогая Эмилия меня убьет… привет, кстати. Извини, у меня с утра вежливость сбоит чутка. И не жмись так, я не кусаюсь. Пока не попросят.

— И часто просят?

— Чаще, чем ты думаешь, но реже, чем мне бы хотелось, — он подмигнул мне, прежде чем закрыть глаза и начать старательно восстанавливать сбитое дыхание.

Чем меньше времени оставалось до начала репетиции — тем чаще я обращала внимание на часы на запястье. Десять минут… девять, семь, нет, семь с половиной… секундная стрелка двигалась издевательски медленно, словно ее погрузили в вязкий сироп. И с каждым ее новым оборотом моя старая знакомая нервозность поднимала свою уродливую голову. Она же требовала достать текст и в очередной раз по нему пробежаться, убедиться, что я все помню. А я никогда не могла отказать этой милашке. К сожалению, вся эта возня привлекла внимание моего невольного соседа.

— Слушай, это у тебя в целом на обстановку такая реакция или только на меня? А то ты так трясешься, словно я у тебя первый, мелкая. В смысле, первый, с кем ты играть будешь, — тут же поправился он, снова выпрямляясь.

— Надеюсь, ты хотя бы будешь нежным, — только и могла буркнуть я.

Впрочем, тут можно было не бояться, что он обидится — такие люди, похоже, вообще не умеют этого делать. Вместо этого он как-то легко и не зло рассмеялся, а потом и вовсе потянулся, чтобы потрепать меня по волосам. Интересно, а ему не приходило в голову, что новым коллегам наверняка хорошо за двадцать, а не едва исполнилось десять, чтобы позволять себе такие жесты?

— Ты язвительная и забавная кнопка. Ты мне нравишься. — Ясно, не приходило.

— Я не кнопка! — Я обиженно потерла нос, по которому этот нахал успел щелкнуть. — Не надо меня так называть. Мне не нравится.

— Не хочешь быть кнопкой — будешь мелкой, — легко согласился он и, пока я не начала возражать дальше, добавил: — Больше лингвистические претензии в вопросе обращений не принимаются.

— Сатрап…

Вообще-то планировалось произнести это тихо. Но у парня со слухом было явно лучше, чем с чувством такта, так что он тут же закивал и довольно подтвердил:

— А еще тиран, деспот и просто сволочь. Но ты можешь звать меня просто Олег или «Ваше высочество». На твой выбор.

— Пусть тебя так санитары называют, — буркнула я, оглядывая репзал и прикидывая, куда бы лучше податься от такого счастливого знакомства.

Мне не хватило буквально тридцати секунд. Стоило начать подниматься, как он дернул меня за штанину, роняя обратно на скамейку. Вовремя: в зал как раз с неторопливостью дебаркадера вплывала Церес, и с каждым ее шагом тишина завоевывала все больше пространства, пока наконец не начала соперничать со своей товаркой в морге. Пришлось притвориться ветошью и не отсвечивать.

— Да ладно тебе, не обижайся, я пошутил. — Олег откинулся назад так, чтобы было не видно, что его губы шевелятся, и говорил едва слышно. — Давай так: ты перестаешь дуться и не начинаешь от меня шарахаться. А я взамен помогаю тебе освоиться. Представь, что у тебя старший брат появится, или там, не знаю, любимый дядюшка. Если кто-то обидит — сможешь прийти и на них пожаловаться.

— Ага, и ты им накостыляешь, потому что обижать меня можешь только ты…

— Мелкая понятливая. Мы точно подружимся, — довольно подытожил он и украдкой протянул мне руку.

Ни об одном рукопожатии в своей жизни я не жалела меньше, чем об этом.

Глава 9

Редкое явление — когда все задействованные на репетиции актеры выходят с нее в хорошем настроении. Нет, возможно, для других театров это абсолютная норма. Но в нашем коллективе, где отношения с Эмилией Львовной всегда строились на определенной доле садизма и морального насилия, это была практически невероятная картина. Для всеобщей радости у нас мог быть только один вариант: если сама Церес эту репетицию проспала.

Верховенский же с первых шагов стремительно сокращал дистанцию, ставя себя если не на один уровень с нами, то что-то близкое к тому. Саму читку он решил обставить как «свечку» в детском лагере, усадив нас в кружок на полу репзала, при этом тщательно следя, чтобы рядом оказывались люди из разных трупп. Нам предстояла интересная задача — за несколько месяцев превратиться из практически незнакомцев в тех, кто полностью доверяет партнеру по сцене. И Борис Игнатьевич, похоже, решил не тратить ни одной лишней секунды, чтобы привести нас к этому результату. Пусть даже против нашей воли. Сам он, к удивлению доброй половины присутствующих, опустился на последнее свободное место, замыкая круг. Со скрещенными ногами и выражением блаженной сосредоточенности на лице он выглядел случайно затесавшимся в нашу компанию деревенским дурачком. Тот факт, что сидящие с двух сторон от него Гелла и Коровьев были минимум на голову выше, только добавлял ситуации очков шарма. Вот только значение эти условности имели лишь до момента, пока он не открыл рот.

— Задавайте вопросы, пока мы не начали, — предложил Борис Игнатьевич, пока мы старательно повышали уровень шума в зале шелестом разбираемых страниц и стуком доставаемых из сумок карандашей.

— Вы не боитесь ставить именно «Мастера…»? — тут же вылез в первые ряды Олег. — Мистическая ведь тема. Сколько несчастных случаев в разных постановках было, я сейчас даже не вспомню.

— Не волнуйтесь, я поставил в храме свечку, — абсолютно серьезно ответил он, а пока мы переглядывались, не зная, как реагировать — добавил: — Театр — сфера довольно специфичная сама по себе. Вы все это знаете, иначе бы у каждого не было огромного количества общих и индивидуальных примет. Я не вижу смысла добавлять в него еще больше сверхъестественного. Мы ставим спектакль, а не ищем во всем происходящем козни дьявола, прошу всех однажды и навсегда это запомнить.

— Простите, — руку подняла девушка, играющая Наташу. И даже ее тезка, вроде бы. — А кто будет играть Бегемота? Просто в тексте он есть, но в составах его не объявляли.

Довольно потираемые руки и хитрый прищур были достаточно красноречивым знаком, чтобы заставить меня напрячься. И не меня одну: Олег наравне с теми, кто вышел из возраста восторженного принятия режиссерских экспериментов, ждал ответа почти что с содроганием. И Верховенский нас всех не подвел.

— Современные технологии, друзья мои. — Он довольно подкрутил усы с видом «Я молодец и сейчас вы сами в этом убедитесь». — Человека на эту роль не будет, вы правы. Просто потому что любой вариант грима будет выглядеть странно, в той или иной степени. Так что Бегемота возьмет на себя искусственный персонаж. Мы совместим две технологии: в некоторых сценах это будет изображение на экране, а где-то — полноценная 3D-моделька, созданная из пучков света, с которой вам придется взаимодействовать…

— … Что, конечно, будет гораздо менее странно, кто же спорит, — еле слышно пробормотал сидящий рядом Денис, вызвав у всех, до кого донеслись его слова, приступ кашля. Потому что смех в лицо Борис Игнатьевич вряд ли бы оценил.

Больше желающих высказаться не нашлось. Возможно, пребывали в шоке от уже полученной информации. Потому что с первых минут общения складывалось впечатление, что все мы слышали о каком-то другом Верховенском. Кризис среднего возраста на него напал, что ли? Наверняка он, потому что до старческого маразма дяденьке было вроде как далековато.

Начавшаяся читка принесла только больше вопросов. Да, признаю, мне не с чем было сравнивать — кроме институтских мастеров я работала только с Церес, а это было опытом, конечно, запоминающимся, но вряд ли положительным. Но все-таки что-то общее выделить было можно. Например, то, что на первых порах вы больше сидите и пишете, пытаетесь разобраться, ответить для себя на вопрос: «А кого я вообще играю?» Но Борис Игнатьевич считал, что лучше всего все решается на ногах.

— Нет! — он на удивление легко вскочил, вздернув наверх и нас с Денисом. — Не так!

Текст мы удержали только чудом, иначе окружающим грозил неслабый бумажный дождь. Борис Игнатьевич жестом показал Денису отойти на несколько шагов, и сам двинулся за ним, говоря в такт:

— Булгаковский Мастер не подходил обществу, да? А твой — выбивается из времени. Пока все люди спешат обогнать года, придумать новые технологии — он упорно смотрит в прошлое. Настолько упорно, что перестает видеть настоящее, понял?

«Надо бы ему с Ромодановским пообщаться. Обсудить философские теории времени и пространства», мимоходом подумала я, прежде чем получила вполне конкретную задачу: идти навстречу друг другу с нескольких метров и говорить фразу на каждое движение.

— Я несла в руках цветы…

— Отвратительные, тревожные желтые цветы.

Шаг. Шаг. Шаг. Шаг. Нужно было сделать так, чтобы вокруг все исчезло, а перед глазами осталось бы только лицо Мастера. Пока этого не получалось, но, к счастью, ожидать идеала на первой репетиции в театре было не принято.

***

— Мелкая, реши тревогу души моей: ты что мужу даришь?

Хорошее настроение улетучилось на счет «раз», вместе с поселившейся внутри после репетиции рефлексией. В смысле «даришь»? В смысле «мужу»?

— Очаровательно, — кисло протянул Олег, не оценивший моей вытянувшейся физиономии. Или наоборот, оценивший ее слишком хорошо. — Только не говори, что ты забыла.

К его осуждению тут же присоединился календарь, подтвердивший, что до дня рождения Игоря осталось два дня. Ой-ей. Кажется, гордое звание «косяк года» начинало снова маячить на горизонте, причем по старой доброй традиции каждый следующий прокол был масштабнее предыдущего. В прошлый раз я просто забыла встретить его маму на вокзале. Хотя через пару дней, что она провела у нас, даже сам Игорь согласился, что это было самое мудрое решение и надо было на Ярославском ее и оставить.

Отчаявшись дождаться вразумительного — или хотя бы какого-то — ответа, Олег пощелкал пальцами у меня перед носом.

— Прием-прием, Земля вызывает Воронцову, прием! Мелкая, ты меня реально не слышишь или талантливо игнорируешь?

— Да тихо ты, дай подумать.

А задуматься тут и правда было над чем. В вопросах подарков и праздников Игорь был сложным человеком. И достаточно прямолинейным. Из тех, которые, получив на вопрос «Что тебе подарить на день рождения?» ответ «Ничего», это самое ничего и купят. Впрочем, к его чести, это работало и в обратную сторону. То есть он либо выдвигал четкий список того, что хочет, либо молчал, но тогда ничего не ожидал от окружающих. В последнем случае любое отличающееся от словесного поздравление вызывало у него шок и ступор. И судя по тому, что сам он о намечающемся празднике даже не заговаривал — меня ждал именно этот вариант. А значит, снова нужно было подключать довольно бедную фантазию.

Хотя всегда можно было понадеяться на чудо, напомнить вконец закрутившемуся на работе Игорю о том, что дни рождения в принципе существуют, и надеяться, что его озарит идея желаемого подарка. Но, учитывая степень его вымотанности в последнюю неделю — он попросит шесть часов непрерывного сна. Или совсем обнаглеет и раскатает губу на восемь.