Когда я вспомню

— Я где-то так и предполагал, — сказал Олег, подавая мне куртку. — Потому что когда я ему вчера позвонил и спросил, что он в субботу делает — Игорь сначала завис. А потом говорит, знаешь, неуверенно так: «Работаю… наверное…» И я почему-то даже не удивился. Если учесть, что было девять вечера, а он до сих пор сидел в офисе. Ты там как, не забываешь еще, как муж выглядит?

— Я фотографию на обои телефона поставила, — дождавшись ехидного хмыка, я устало, но уже более искренне продолжила: — Для Игоря этот проект важен. И для его карьеры тоже. И что я, буду ему палки в колеса ставить? Ага, в момент, когда больше всего помощь и поддержка нужны. Нет уж, потерплю как-нибудь. Он того стоит. К тому же он сейчас пообвыкнется, и все проще станет. Ну или он просто сдастся и переедет в офис насовсем, а я останусь единоличной владычицей шестидесяти квадратных метров. Котенка себе заведу, а к мужу стану на побывку с передачками ездить…

— Повезло Игорю с тобой, мелкая. Ты определенно знаешь, что такое «играть в команде». — В глазах Олега что-то на мгновение мелькнуло. Что-то тоскливое и так непохожее на обычного его. Или это просто свет так упал? Потому что уже в следующий миг он лучился прежним уровнем обаяния.

— Повезло, скажешь тоже, — фыркнула я. — Слова сочувствия ему сейчас подойдут гораздо лучше. Вот придете в субботу и ты ему это все и скажешь, заодно с поздравлением. Это я вас так приглашаю, если ты не понял. Дата все равно не круглая, так что можно и дома посидеть.

— Тем более мы с тобой после спектакля будем, — кивнул Олег. — Хорошо хоть дневной, а не вечерний. Было бы неловко, если бы жена пришла на день рождения мужа, когда все уже собрались расходиться.

— Это еще ладно. А вот если бы жена уже разошлась к тому моменту, как начали приходить остальные…

***

Спрашивать о чем-то Игоря было бесполезно. Он всю неделю настраивал процессы в команде… хотелось бы сказать, что работников, но по его описаниям им скорее подходила фраза «слабо дрессированные макаки». Хотя, наверное, все-таки не стоило так обижать смекалистых животных. Так что, переступив вечером порог квартиры, Игорь словно бы выключил сознание. Поначалу я даже этого не поняла — настолько адекватно и вовремя он угукал в ответ, когда я рассказывала про прошедшую репетицию. Правда выяснилась во время ужина, когда мы сидели напротив друг друга. Подняв голову, я столкнулась с настолько пустым взглядом, что сразу вспомнила все фильмы про зомби-апокалипсис. Оставалось только задать какой-нибудь каверзный вопрос, чтобы проверить теорию.

— Рикки, ты же не будешь против, если я завтра перееду к Масловым? Олег решил, что для полного счастья ему нужен гарем, так что Яна будет любимой женой, а я второй…

Кивок в ответ вкупе с фразой «Конечно, родная» даже не удивил. Внутри зашевелилось желание записать на диктофон пару его ответов на вопросы типа «Дорогой, ты же купишь мне шубу?» Впрочем, оно быстро прошло, стоило посмотреть, как Игорь устало и будто через силу жует, пытаясь не закончить вечер прозаическим падением лицом в тарелку. Так что пришлось проводить его в спальню — причем заснул он, по ощущениям, задолго до этого момента — а самой засесть на кухне, обзванивая друзей и сообщая им о том, что их планы на выходные отменяются.

Два интроверта, мы так и не успели обзавестись большой компанией знакомых в Москве. Даже несмотря на то, что жили здесь уже несколько лет — сначала каждый сам по себе, а потом и вместе. И если у меня в силу профессии социального взаимодействия было больше, то Игорь, будь его воля, закрылся бы дома с ноутбуком, и отстреливался бы картой в изредка приходивших курьеров. Тем удивительнее было то, что звонок-приглашение не ограничился только четой Масловых. Еще шесть человек встретили новость с разной степенью радостности, но, что характерно — не отказался никто.

Следующие два дня мне не хотелось ни запоминать, ни осознавать. Просто потому что в сорок восемь часов, судя по списку дел, планировалось утрамбовать минимум восемьдесят четыре. Поездку в семь утра на другой конец Москвы за какой-то супер-приставкой, за которой Игорь гонялся уже полгода и название которой я выудила из памяти только чудом, сразу захотелось внести в ежедневник под кодовым названием «больше не повторять ни под каким условием». В театре три часа спустя я показалась в настолько благодушном настроении, что даже попавшаяся навстречу Людмила Сергеевна почла за лучшее закрыть рот на вдохе, сделанном для высказывания очередной гадости. Что в очередной раз доказало, что инстинкт самосохранения у нее сильно превышает уровень ненависти к ближнему своему.

Главным чудом этого марафона стало то, что я умудрилась ничего не перепутать, не забыть, а главное — нигде не опоздать. Правда, сам именинник узнал о том, что его ждет, непосредственно утром дня рождения, сразу после того, как я вручила ему заветную приставку. Хотя как сразу? Сначала он минут на сорок пропал для общества и мира в целом, распаковывая ее и вроде бы даже не дыша при этом. Серьезно, он меня обнимал менее нежно, чем эту коробку. Создавалось впечатление, что она сегодня займет все свободное место на нашей кровати. Все свободное от меня место.

— Да-да, — отмахнулся он на предупреждение, что сегодня ему запрещено даже думать о работе, не то что на нее ехать.

Пришлось смириться с тем, что эту информацию ему придется повторить еще пару раз. Желательно при этом продублировать ее в мессенджере и повесить огромный плакат на холодильник. Тогда, возможно, у нас получится совместными усилиями победить его приступ трудоголизма. А бедные курьеры, которым выпадет доставить еду на вечер, не будут грустно топтаться у двери пустой квартиры.

Удивительно, но в этот день все складывалось настолько удачно, что хотелось поплевать через левое плечо, потом бросить туда же соль, постучать три раза по дереву и на десерт перекреститься. В вагоне метро как по заказу находилось одно свободное место, на которое больше никто не претендовал. Светофор загорался зеленым ровно в тот момент, когда мне оставался один шаг до проезжей части. Даже спектакль прошел настолько беспроблемно, насколько это в принципе возможно.

Первый «Ревизор», где мне случилось выйти в роли дочери городничего, стал одной из самых комфортных постановок, в которых я в принципе принимала участие за время своей недолгой карьеры. Балашова и Ромодановский — мои сценические «родители» — несмотря на все разногласия, образовывали прекрасный тандем. Будь их воля — заткнули бы Диму-Хлестакова за пояс на раз-два. Благо, комедию они играть любили и умели. Но в обоих слишком сильно было вбито подчинение режиссеру. Это кто помоложе мог рискнуть и выдать на сцене что-то, не предусмотренное сценарием. Эти же два мастодонта играли вдохновенно, но строго следуя замыслу. Именно поэтому они регулярно получали от начальства благодарности, а мы — по шапке.

Но сегодня молодцами оказались все. И это по словам Эмилии Львовны, что в переводе на человеческий означало, что «Золотую маску» можно тут же вручать всему составу скопом. Поначалу все настороженно ждали подвоха, и даже когда она окончательно замолчала, не спешили избавляться от скорбно-сосредоточенных выражений лиц. Просто чтобы не натягивать их снова, когда долгожданный разнос все-таки начнется. Когда же стало понятно, что можно расходиться, все двигались так медленно и осторожно, что пословица «не буди лихо, пока оно тихо» получила настоящее физическое воплощение.

Дома меня ожидали еще целых две прекрасных новости. Во-первых, все гости уже успели собраться, не сыграв в любимую игру взрослых людей «Откажись в последний момент», а во-вторых, Игорь не успел — или все-таки не пожелал — смыться на работу. Общими усилиями они еще и стол накрыли, так что довольной мне из обязанностей оставалось быть красивой и поменьше говорить глупостей. Неплохой шанс провалиться по всем фронтам.

— Поделишься? — Олег протянул руку к одному из коллег Игоря, рядом с которым стояла упакованная в чехол гитара.

Видимо, после нескольких тостов, когда все сыто оторвались от стола и предпочли откинуться на диван, кресла, а один особо одаренный Олег и вовсе на пол, его душа потребовала музыки и романтики одновременно. Коллега покосился на него с подозрением, но инструмент все-таки протянул. Наверное, Олег не внушал ему доверия. Все-таки в не знавшей утюга рубашке с расстегнутыми рукавами и столь же расстегнутым воротником он больше напоминал не относительно известного актера, а, скорее, относительно интеллигентного бомжа.

От человека с таким видом можно было ожидать исполнения максимум «Звезды по имени Солнце» на трех аккордах. В лучшем случае — какого-нибудь блатняка, из тех песен, которые может затянуть хорошо подвыпивший батя в конце семейного застолья. Но коллеги Игоря не знали, что жизненное призвание Олега — удивлять других людей. Ну и бесить, конечно, куда же без этого. Так что когда он хорошо поставленным голосом начал петь балладу на немецком — их челюсти попадали на пол с явственно слышимым стуком.

— Даешь… — уважительно протянул коллега, стоило Олегу сыграть последний перебор. — Под такое надо выпить за прекрасных дам.

— Под такое, — поправил его тот, подняв палец, — надо пить за любовь. А восхваления прекрасных дам к этому тосту прилагаются по умолчанию. Давайте за то, чтобы все были любимы и счастливы!

Жаль, что с приходом осени начинало темнеть все раньше и раньше. Хотя это стало приятным поводом включить торшер и пару настенных светильников, погружая гостиную в уютный полумрак. Теперь звуки гитары, возвращенной законному владельцу, воспринимались еще более романтичными и хотелось опустить голову кому-то на плечо и остановиться глазами на одной точке, при этом смотря на самом деле в себя.

Я не сразу заметила, что в комнате нас стало меньше. Нет, уставший от шума и разговоров именинник в этом честно признался и попросил дать ему десять минут передохнуть. Его милостиво отпустили и он скрылся просто-таки с неприличной поспешностью. Кажется, даже кошка, перед носом которой включают пылесос, исчезает в параллельной Вселенной в пару раз медленнее. А вот в какой конкретно момент испарилась Яна, мне уловить не удалось. Осознание, что ее рядом нет, пришло только в мгновение, когда Олег тихо поднялся, стараясь не привлекать всеобщего внимания, и пошел на ее поиски. Хотя найти человека в двухкомнатной квартире вряд ли было задачкой со звездочкой.

По ощущениям, их не было довольно долго. По часам — всего лишь несколько минут. И с каждым движением стрелки любопытство все сильнее раздувалось внутри, тесня печень и прочий ливер. Я сидела как на иголках — хотя, скорее, на шиле, вечно толкающем меня на приключения — только чтобы в одно мгновение не выдержать и отправиться за ними, старательно ступая как можно тише.

Я все-таки была не Ильей Муромцем, так что на распутье долго стоять не пришлось. Маршрута у меня было ровно два: налево пойдешь — в спальню к Игорю попадешь, направо пойдешь — в кухню, откуда доносятся голоса, придешь.

Хорошо, что я не включала свет. Еще лучше, что Олег с Яной тоже его не включали. Поэтому я получила возможность застыть в темноте и смотреть, как проникающий в окно свет фонаря обрисовывает их контуры.

Он стоял перед сидящей на стуле Яной на коленях. Удивительно, я столько раз видела его в этой позе на сцене — а поверила только сейчас. Жесты были те же самые, а вот отчаяния, такого, которое пробирает за несколько метров, раньше не чувствовалось и в помине.

— Даже не думай. — Только теперь я заметила, что его руки сжались на запястьях Яны. Притом, что она судорожно вцепилась в какие-то бумаги. — Ты никуда не уйдешь. Я тебя не отпущу, слышишь?

Ее голос я с первой фразы даже не узнала. Если бы сама, своими глазами не видела обрамленное длинными волосами узкое лицо, ни за что бы не поверила, что этот безжизненный тембр, застывший на одной ноте, может принадлежать Яне.

— Давай не мучать друг друга, Олег. Семья — это когда он, она и дети. А у нас последний пункт, получается, навсегда вычеркивается. Никогда не будет даже гипотетической возможности быть, как ты там сказал? “Любимы и счастливы”, точно. И что остается в итоге?

— Мы остаемся, Ян, мы! — он подался вперед, и от отчаяния в голосе Олега у меня что-то сжалось в груди. От такой его непохожести на обычного довольного себя. — Ты помнишь, что мы однажды друг другу сказали? Там было не только «в здравии и радости», а еще «в болезни и в горе». Мне плевать на все эти чертовы анализы, слышишь? До тех пор, пока ты рядом, пока я могу говорить, как люблю тебя… мне на весь мир плевать. Только не уходи…

Смотреть на это было абсолютно невыносимо. То, что происходило на моих глазах, казалось более интимным и личным, чем самый страстный секс. К горлу непроизвольно подкатил комок, и всхлип удалось сдержать только усилием воли и прижатой ко рту ладонью. Так что пришлось отступить еще глубже, оставляя этих двоих наедине, с их то ли уже имевшимся горем, то ли с попыткой нащупать робкое и кажущееся уже невозможным счастье.

За что я не уставала благодарить создателей этой квартиры, так это за балкон, устроенный в дальней, маленькой комнате. Идеальное убежище, особенно теперь, когда я-таки привела его в божеский вид, избавив от многочисленных залежей ну очень нужных вещей. Теперь на небольшом пятачке пространства умещался раскрашенный под хохлому столик, который достался Игорю по наследству из квартиры его покойной бабушки только потому, что он не успел вовремя сказать «нет», и пара раскладных деревянных стульев. Все, что нужно для того, чтобы вечерами сидеть здесь вдвоем и просто молчать, глядя на проносившиеся внизу по бульвару машины.

Я надеялась посидеть несколько минут в одиночестве и успокоить отчего-то внезапно разбушевавшиеся нервы, но господин случай решил, что будет забавно лишить меня такой возможности. Так что балкон встретил меня запахом сигаретного дыма и мужем, опершимся на оконный проем и задумчиво прислушивавшимся к отбивающим на подоконнике неровный, рваный ритм каплям дождя.

— Саш? Ты чего, солнышко?

Игорь повернулся на звук открывающейся двери и сдернул очки, потирая переносицу. В свете почти полной луны как-то особенно резко обозначились небритые щеки и мешки под глазами, которые уже были близки к тому, что в них можно было складывать картошку. Устал, бедный. Мои метания враз отошли на второй план — осталось желание прижаться, обнять и сказать, что все будет хорошо. Ну или треснуть его по голове деревянной киянкой и отправить на сутки в принудительный отдых.

— Да там… — гуманизм победил, так что тяжкие телесные повреждения откладывались на неопределенный срок. Я лишь мотнула головой куда-то назад, в направлении оставшейся квартиры и сделала шаг, достаточный, чтобы позволить его рукам меня обхватить.

— Что «там»? Пожар, наводнение, революция? — мягкий смешок ерошил мне волосы на затылке, и от этого спокойствие постепенно наваливалось на плечи, точно укрывая от всего произошедшего тяжелым ватным одеялом.

И что я разнервничалась, в самом деле? От идеи, что ребята могут расстаться? Ну да, неприятно, конечно, будет. Всем вместе не соберешься, опять же… Но нет, тут было что-то другое. И хотела бы я сказать, что это была жалость к Яне. Вот только где-то очень глубоко в душе я понимала, что сочувствие и симпатия были прочно отданы другой половине этой пары.

К счастью, говорить это Игорю было необязательно. Вполне можно было обойтись простым пересказом событий. Удивительно, но он тоже отнесся к произошедшему серьезно, хотя его обычное жизненное кредо звучало приблизительно так: «Если я не могу это исправить — меня это не волнует.»

— Оставь их в покое, — весомо произнес он, прижимая меня к себе крепче. Как будто я прямо сейчас могла убежать причинять добро. — Не вздумай лезть. Сделаешь только хуже.

— Даже не собиралась. Они взрослые люди, сами разберутся. А мы лучше притворимся глухими на оба уха. И тупыми на оба полушария.

Я подтверждала это скорее не для него. А для себя. Потому что так было проще остаться на месте и осознать, что чужая жизнь не должна становиться важнее собственной. И так хотелось верить, что эта странная нервозность пройдет, как только все разойдутся по домам и появится возможность опустить голову на подушку и закрыть глаза.

Жаль, что мое подсознание считало иначе.

Глава 10

Фонари загорались на стенах домов и находили свое отражение в давно потухших глазах горожан. И это была единственный отблеск света, которыймог поселиться в них. Слишком сильно люди привыкли к тому, что на улицах вместо веселья ярмарок раздаются крики боли. Никто уже не обращал внимания на покачивающиеся на фонарях тела. И теперь, когда дни Революции, казалось, подошли к концу, все просто боялись в это поверить. Потому что проще не привыкать к хорошему вовсе, чем заставлять себя от него отказываться.

Ее любимый Париж с приходом к власти Наполеона… не расцвел, нет. Ничто не может расцвести там, где безраздельно властвует Вечная Невеста. Просто он будто бы робко вздохнул и вспомнил, что может быть городом, а не только прибежищем уже умерших и еще умирающих. Творение месье Гильотена, как говорили, уравняло аристократию и бедняков, но голод, отчаяние и безнадежность справились с этой задачей куда как лучше. Теперь же, спустя четыре года после переворота 18 брюмера[1], люди наконец не перебегали от одной стороны дороги к другой украдкой, нет — они шли с достоинством, не ожидая, что сбоку раздастся зловещее «На фонарь его!»

Домой Еесопровождал брат. Пусть муж и настаивал на том, что передвигаться по улице Ей нужно только в экипаже, все же впечатлений от пешей прогулки не могло затмить ничто. Прохожие, едва завидев их наряд, стоивший больше, чем половина улицы, стремительно расступались. Вполне справедливо полагали, что связываться с обладателями больших денег себе дороже.

— Я не понимаю твоей грусти, — сказал брат, убрав с их пути ударом трости какого-то бродягу. — Тебе следует гордиться. Муж поднялся почти до главы банка Франции…

— Конечно. Это замечательно, — тихо подтвердила Она, не вслушиваясь в его слова. Последнее, о чем Ей хотелось думать — это Ее муж. И хорошо бы если только сегодня.

Ее тонкие пальцы машинально теребили оборки на платье, пока глаза скользили с не высохших после дневного дождя мостовых вверх, до тонкого серпа луны, вносившего свою скромную лепту в освещение города. Впереди зияла пасть Гревской площади, и Она машинально захотела свернуть. Слишком невыносимым в этот чудесно-спокойный вечер было бы зрелище капель крови на покрывавших помост опилках. Но брат тянул Еевперед, и Она наконец опомнилась. Если и было что хорошее в Революции — так это то, что она сняла с Гревской площади клеймо главного места казней. Удивительно, но теперь на ней не звучали слезливые завывания и улюлюканье толпы. Пропитанные горечью и болью камни мостовой позволяли людям наступать на них с совершенно другими чувствами. И от этого понемногу менялись сами.

— Что там? — скривился брат, когда Она дернула его за рукав, поворачивая к импровизированным подмосткам. — Ты правда хочешь слушать этого… поэта?

Последнее слово он почти что выплюнул. Возвышающийся над толпой на голову, отличающийся от нее, он не имел никакого желания сливаться с ней. Особенно для того, чтобы послушать дрянные стишки. А они вряд ли могли быть иными — в противном случае поэта, вышедшего на самый край помоста, пришло бы слушать не десять человек, а минимум десять раз по столько.

Но Она успокоила его, как и всегда. Для этого не потребовалось много усилий — достаточно было положить руку на сгиб его локтя и умоляюще посмотреть снизу вверх. Это работало еще в ту пору, когда они были детьми; волшебство не утратило своей силы и тогда, когда слово «семья» стало означать для них совершенно разный набор людей.

Поэт был юным. Слишком юным, на Ее взгляд, и отчаянно старался не казаться таковым. Потрепанный темно-синий камзол родом явно из прошлого века был тщательно почищен щеткой, и от этого только сильнее выделялись засаленные обшлаги рукавов и вытертые пятна на локтях. Каштановые кудри обрамляли лицо, спускаясь почти до подбородка. Но все это с лихвой перекрывал взгляд, который выражал все отчаяние юности и одновременно же — всю ее уверенность. С таким взглядом когда-то брали Иерусалим, и его хозяин определенно считал, что Ему покорится Париж.

— Я подарю тебе мрак!

Один лишь росчерк пера

Тебе оставит народ,

Войной сожженный дотла…

Он выкрикивал слова как лозунг. Громко, срывая голос на высоких нотах. Наверное, подражал Робеспьеру и пытался повести за собой толпу. Вот только хорошо бы, чтобы мальчик не закончил, как его кумир. Потому что гасить такие выразительные глаза было бы преступлением.

— Я подарю тебе свет!

Однажды вспыхнет заря,

Чтоб сжечь и консульский трон

Так же, как жгла короля.

— Пойдем, — брат дернул Ее за руку, когда Она застыла, завороженная простыми, в сущности, словами и крамольностью их идей.

Впрочем, в своих действиях она была не одинока. Проходившие мимо люди становились слушателями практически невольно. Просто замирали на полушаге, когда смычок Его неловких рифм играл на струнах их душ, отзываясь странным, наивно-ноющим резонансом. Он замечал это и скромная, почти детская улыбка с каждым мгновением становилась только шире. Потому что цель была не в том, чтобы люди услышали стихи. А в том, чтобы они заметили Его. Он перебегал глазами с одного человека на другого, точно не веря: вы правда здесь? Вы слушаете меня?

Они с братом стояли далеко, слишком далеко, чтобы стать объектом внимания. Поэтому Она могла невозбранно впитывать то, чем Он так охотно делился со зрителями. Его энергия лилась свободно, отскакивая от зубов звуками и стекая в толпу образами.

— Я подарю тебе смерть!

Ведь каждый день в этот мир

Несет одну только боль

Тобой избра́нный кумир.

А ведь Он волновался, и сильно. Иначе бы по Его виску не текли капли пота, которые Он то и дело смахивал не по-мальчишески длинными тонкими пальцами, а голос не дрожал бы в начале новых строк. Каждое такое заикание Она ловила с дрожащим сердцем — вот сейчас, сейчас Он сорвется и упадет! Но Его голос постепенно креп и становился все увереннее и ниже, точно в этот самый момент, на деревянных подмостках, из мальчика начинал проглядывать мужчина.

Людей вокруг становилось все больше. Они подходили и оставались, точно крысы, завороженные звуками дудочки крысолова. Слова западали так глубоко в душу, что Она бы не удивилась, если бы в какой-то момент толпа, теперь уже на самом деле толпа начала раскачиваться в едином порыве, повинуясь движениям этого невольного дирижера.

— Я подарю тебе жизнь!

А с ней — два белых крыла.

Свобода в небо зовет,

К ней улетать нам пора…

На последних словах Он как-то неловко взмахнул руками, и Она невольно проследила за прядью волос, прилипшей к промокшему лбу. Бедный, как тяжело Ему это далось… Она не знала, какое именно «это» имела в виду. Сами ли стихи, когда ты делишься с незнакомцами чем-то личным, вымученным и сокровенным? Или смелость, которую нужно найти, чтобы сделать несколько первых шагов по ступенькам вверх? А может быть, все и сразу. Правда была лишь в том, что у Него не было даже платка, чтобы стереть с лица пот.

Господь завещал людям помогать друг другу, не так ли? И это определенно была единственная причина, по которой Она вынула из-за корсажа белоснежный платок, обшитый дорогим кружевом. Протянуть его пробегавшему мимо мальчишке, спешно пойманному братом по Ее просьбе, вместе с мелкой монетой и наказом передать платок поэту, было делом нескольких мгновений. Да, Ею двигало только желание помочь ближнему своему.

Разумеется, Она лгала самой себе.

Он не сразу заметил подпрыгивающего у подмостков мальчишку, а когда все-таки сделал это — опустился на одно колено и забрал у него платок, что-то спросив. Предатель-мальчик тут же махнул в Ее направлении и снова ввинтился в толпу, уничтожая даже напоминание о себе.

Все еще оставаясь коленопреклоненным, Он поднял голову и замер. Его лицо быстро менялось. Уходили поселившиеся там гордость и радость за себя, сменялись какой-то восторженной растерянностью. Приковывая к себе Ее внимание, Он напоказ поднес платок к губам, прижался ими к вышитой на нем птице, и Она знала, что сейчас Он ловит тонкий запах духов. Тот же самый, что оставался на Ее корсаже. Как красная нить, незримо связавшая их двоих, невзирая на расстояние.

Привычный к Ее выходкам брат только закатил глаза на этот Его жест и протянул Ей руку, позволяя — и требуя — на нее опереться. Все для того, чтобы начать прокладывать им путь через толпу, не давая Ей оглянуться. Тем более — остаться.

— Боже, ты невозможна… даже твоему мужу не удалось привить тебе умение соблюдать приличия. Хотя бы на людях.

— Ты говоришь, как наша матушка. И от тебя это особенно смешно слышать, — фыркнула Она. — Как там звали твою последнюю любовницу? Жанетта? Жоржетта? Козетта?