Возвращение в СССР. Книга третья. Запеканка по-русски.

Эшли тихонько сжала мой локоть и прошептала:

— Ну вот, теперь начнётся настоящее представление.

И она не ошиблась.

Глава 5.

Человек возводит в своем сознании самые неприступные границы и вешает на двери своего воображения самые крепкие замки. Ирония в том, что ключ от них он всегда носит с собой. А смелость — это и есть то, что поворачивает этот ключ и стирает вымышленные, неприступные границы.

We build the most formidable walls within our consciousness and secure the doors of our imagination with the sturdiest locks. The paradox is that the key is always in our pocket. And courage is the very act of turning that key, dissolving these self-made barriers.

Из неопубликованного: «Разговор с учителем и великим мастером Сунь Цзы»

Я невольно улыбнулся в ответ на её шёпот. Эшли всегда умела подмешивать к наблюдению лёгкую иронию — будто держала в руках невидимую лупу, сквозь которую мир выглядел одновременно и ярче, и чуточку смешнее.

Тем временем группа уже достигла нашего столика у окна, украшенного живыми цветами. Джеймс, не теряя ни секунды, развернулся к нам с Эшли с той самой улыбкой — широкой, будто рассчитанной на сотню зрителей разом.

— А вот и мы! Еле дождался, когда они все соберутся. Голодный как койот.

Он плюхнулся на стул, небрежно откинув пиджак на соседний, и тут же потянулся к меню. Его спутницы — Дженнифер, Бекки и Трейси — расселись вокруг с той непринуждённой грацией, от которой у многих в зале перехватывало дыхание. Одна поправила прядь волос, другая изящно скрестила ноги, третья, не глядя, взяла бокал с водой — каждое движение было выверено до миллиметра.

Эшли слегка наклонилась ко мне и прошептала:

— Смотри, как на них смотрят, как будто пожирают их глазами.

— Скорей не пожирают глазами, а раздевают, — рассмеялся я.

— Точно! — подхватила Эшли, сдерживая смех.

Тем временем официанты заметались вокруг нашего столика, как белки в колесе: новые бокалы, свежие салфетки, корзинки с «Бородинским» хлебом — всё появлялось будто из воздуха. За соседними столиками разговоры оживились, то и дело раздавался смех, кто‑то пересаживался, чтобы оказаться ближе к эпицентру событий.

И правда: когда принесли закуски, наши девушки превратили обычный приём пищи в маленькое представление. Они смеялись, перебрасывались шутками, но при этом ни одна не пролила ни капли, ни одна салфетка не оказалась испачканной, ни один жест — неуклюжим.

Эшли наклонилась ко мне ещё ближе:

— Смотри, как они меняют пространство вокруг себя. Это не просто внимание — это власть.

И правда: зал теперь жил по их правилам. Музыка, которая ещё минуту назад казалась фоновой, вдруг обрела ритм, подходящий для танца; свет, падавший на их столик, будто стал ярче; даже тени на стенах, казалось, двигались в такт их жестам.

Трейси, — вдруг встретилась со мной взглядом. Всего секунда, но в ней уместилось столько: лёгкий кивок, мимолетная улыбка, едва заметный вызов. Я поспешил отвести глаза, боясь, что мой взгляд заметит Эшли и расценит все по своему.

Но Эшли ничего не заметила, вместо этого она тихо рассмеялась и поймав мой взгляд спросила:

— Ну что, готов к представлению?

Я лишь кивнул. Представление уже началось — и мы, сами того не желая, стали его зрителями.

Музыка сменилась — зазвучала мелодия, от которой по залу пробежала едва уловимая дрожь предвкушения. Трейси, так и не дожидавшись от меня приглашения, плавно поднялась и сделала первый шаг к небольшому свободному пространству между столиками. Её движение было настолько естественным, будто она всю жизнь только и делала, что танцевала в этом самом ресторане.

За ней последовали остальные — не спеша, но и не мешкая, словно заранее знали, кто, где окажется в следующий момент. Джеймс остался за столиком, но его взгляд следил за каждой, отмечая малейшие нюансы их танца. Я заметил, как официанты застыли с подносами в руках, боясь нарушить магию момента. Даже бармен, обычно невозмутимый, перестал протирать бокалы и прислонился к стойке, заворожённый этим зрелищем. Зал наполнился шёпотом, голосами, одобрительными возгласами — но всё это было фоном, обрамлением для танца, который становился всё смелее, всё расковАлинее.

Трейси крутанулась так стремительно, что её платье взметнулось, обнажив стройные ноги. Дженнифер, напротив, двигалась медленно, почти гипнотически, каждое движение её бедер было выверено до миллиметра. Бекки же смеялась, по детски запрокидывая голову, и её смех, звонкий и чистый, растворялся в музыке, словно капля воды в море.

Эшли сжала мою руку крепче:

— Видишь? Они не просто танцуют. Они рисуют картину. И каждый, кто смотрит, сейчас на их танец становится её частью.

И правда: я вдруг осознал, что уже не могу отвести взгляд. Девушки не просто двигались в такт музыке — они создавали атмосферу, меняли воздух вокруг, превращали обычный вечер в нечто незабываемое. Их танец был не просто танцем — это была исповедь, признание, вызов, обещание. Всё сразу.

В тот самый момент, когда зал ещё дышал восторгом после танца, в дверях появился новый персонаж — молодой человек в безупречно сидящем костюме, с той особой ленцой в походке, что бывает лишь у тех, кто с детства привык к неограниченным возможностям. За ним следовала группа — трое‑четверо парней и две девушки, чьи наряды кричали о статусе громче любых слов.

Это были представители «золотой молодёжи» города — те, кто считал этот ресторан своим личным клубом, а всех присутствующих — фоном для их вечерних развлечений. Их появление мгновенно изменило атмосферу: музыка будто приглушилась, а аплодисменты стихли, словно их и не было.

Молодой человек — очевидно, лидер этой группы — медленно обвёл взглядом зал, задержался на нашем столике, и на его лице появилась та самая улыбка — снисходительная, почти презрительная. Он сделал знак рукой, и его спутники направились к свободному столику неподалёку, он же вместе с крепким парнем направился к нашему столу.

Дженнифер заметила их подход и едва заметно напряглась. Её рука сжала бокал чуть крепче, но она не отвела взгляда. Это было молчаливое противостояние: два мира, две системы координат, столкнувшиеся в одном пространстве.

— Ну что, пиндосы, — бросил лидер «золотой молодёжи», не утруждая себя обращением к кому‑то конкретно, — почувствовали себя хозяевами в нашем ресторане?

Его голос, нарочито небрежный, разнёсся по залу. Кто‑то из посетителей невольно замер, ожидая развития событий.

Дженнифер, не теряя самообладания, слегка наклонила голову и, медленно растягивая слова, сказала по‑английски:

— Послушай меня, мой маленький грозный друг. Я не знаю, из какой дыры ты вылез, но если ты сейчас же не уберёшься обратно в свою вонючую дыру, тебе придётся сильно пожалеть об этом!

Девочки прыснули от смеха. А парень растерянно посмотрел на своих спутников.

— Че она сейчас сказала? Я ни черта не понял!

Кто‑то из его друзей попытался прийти к нему на помощь:

— Если я не ошибаюсь, она назвала тебя «вонючей дырой»!

Парень, краснея от злости и стыда за свою растерянность, сделал шаг вперёд. Его напускная небрежность испарилась, лицо стало жёстким.

— Ты чё, умная да? — его голос стал ниже, опаснее. Он говорил уже не для зала, а прямо в пространство между собой и Дженнифер. — А по‑русски говорить, тебя обезьяна, не научили? Так вот, у нас тут тебе не «Макдоналдс».

Один из его друзей, коренастый, в спортивной куртке, шагнул вперёд, отодвинув стул, стоявший на его пути, вместе с мужчиной, сидящим на нём, даже не заметив его тяжести. Звук громко прокатился по притихшему залу.

Дженнифер медленно встала и, сделав шаг навстречу, перевела взгляд с лидера на вставшего парня — оценивающе, будто рассматривала новую интересную зверушку.

Дженнифер хотела что‑то сказать, но я вскочил и втиснулся между ними.

— Вау! Вау! Дженнифер, милая, сядь, пожалуйста. Я сейчас всё улажу! Нам ведь не нужен международный скандал. Хрен знает, какой пост занимает папаша у этого жопаголового ублюдка.

Я приобнял её, успокаивающе погладил по спине и легонько подтолкнул к её же стулу.

Затем повернулся к парням:

— Так, парни, — сказал я по‑русски, коверкая слова, — произошло недоразумение. Эта милая девушка приняла тебя за специалиста — ответственного за санитарное состояние унитазов в этом прекрасном ресторане и выразила свою претензию.

— Она считает, что ты плохо справляешься со своей обязанностью.

Вокруг послышались смешки. А парень на минуту завис.

— Чего? — только и смог выдавить он из себя, задохнувшись от возмущения.

— Не обращай внимания, она просто придирается.

— Уверен, что ты ответственно относишься к своим обязанностям.

— И ещё, — не давая ему времени прийти в себя, быстро продолжил я, — ты публично оскорбил её, назвав обезьяной.

— А она, между прочим, племянница Анжелы Дэвис.

— У меня в связи с этим вопрос: ты расист? Тебя родители таким воспитали? Или ты состоишь в подпольной расистской организации?

Я говорил это всё нарочито громко, и многие в зале стали прислушиваться к нашему разговору. Некоторые стали подходить к нашему столику, услышав мои последние слова.

Парень окончательно впал в ступор, затравленно оглядываясь. А его друзья стали потихоньку отстраняться от него.

— Ты чё такое городишь, мать твою?

— У тебя что, парень, проблемы с русским? Давай я тебе ещё раз скажу по‑английски, а ты постараешься меня понять:

— АЙ РОТ ЭБАЛ Э ТЬЮ! Так понятней дружок?

За соседними столиками снова раздался смех. И парень не выдержал: в его глазах мелькнуло животное бешенство, он замахнулся, но его руку перехватил подошедший мужчина в неприметном костюме. Завернув ему руку за спину, он заставил парня согнуться и потащил его к выходу.

Когда они ушли, в зале на секунду повисла тишина. Затем кто‑то нервно рассмеялся, кто‑то захлопал — сначала неуверенно, потом всё громче. Это были иностранцы, которые сидели через два столика от нас.

Девушки переглянулись, и на их лицах появились улыбки — уже не театральные, а настоящие, облегчённые.

Эшли тихо выдохнула:

— Вот это сцена.

Я кивнул, отчётливо понимая: передо мной развернулось не просто столкновение личностей, но конфликт двух миров, в котором мы вышли победителями. Но как долго продлится эта победа?

Когда я вкратце пересказал девочкам свой разговор с предводителем «золотой молодёжи», они не сдержали смеха.

— Майкл, а почему он так возбудился, когда ты сказал ему «I wrote about you»? — неожиданно спросила Бекки.

— Суть шутки заключается в фонетической схожести английской фразы «I wrote about you» (ай роут эбаут ю) с грубой русской фразой «ай рот ебал э тью», — ответил я.

— Круто! — тут же воскликнула Дженнифер. — И почему ты мне не рассказал об этом раньше Майкл. — А есть еще какие-нибудь приколы на эту тему.

— Их много, например: Peace duck (мирная утка), Peace death (смерть мира), Your bunny wrote (твой кролик написал), Peace door ball (Мир-дверь-мяч), Less be yankee (меньше будь американцем), Some more dark (немножко потемнее)... — сыпал я примерами, пока Бекки и Дженнифер заходились смехом.

— Стоп, стоп! — вытирая слёзы, взмолилась Дженнифер. — Я ничего не понимаю! «Peace duck»? Это же просто «мирная утка»!

— А вот и нет, — с торжествующим видом ответил я. — Для русского уха это звучит как «пис**ак». Поняла теперь?

В комнате повисла секундная тишина, после которой взрыв хохота стал ещё громче.

— О боже, Майкл! — сквозь смех выдавила Дженнифер. — Так это же не английский, а какой-то секретный код! Ты должен составить для нас словарь!

— Обязательно, — пообещал я, чувствуя себя главным по части межкультурного скандала. — Но сначала выучите алфавит. А то ещё ненароком такое ляпнете, что мои шуточки покажутся детским лепетом.

Напряжение за столом постепенно рассеялось. Девушки с энтузиазмом принялись обсуждать причуды русского произношения, а затем незаметно переключились на сравнительный анализ кухонь, горячо споря о том, что сытнее — русский Борщ или мексиканский Менудо.

— Вы знаете, — оживлённо говорила Дженнифер, помешивая чай, — русский Борщ это что-то невероятное! В Америке такого не найдёшь. У нас ведь супы — это в основном крем‑супы или чили, а тут — целая симфония вкусов!

Бекки кивнула, улыбаясь:

— А я влюбилась в блины! В Штатах мы едим оладьи, но они всегда сладкие, на десерт. А тут их подают с икрой, с мясом… Это же совершенно другой вкус!

Трейси, до этого молча слушавшая, добавила с задумчивой улыбкой:

— Мне нравится, как здесь относятся к заготовкам. Квашеная капуста, солёные огурцы… В Америке такое встретишь редко. У нас больше в ходу свежие салаты или замороженные овощи.

Майкл, до сих пор наблюдавший за разговором с лёгкой иронией, не удержался:

— Ну да, у нас в Америке либо полуфабрикаты либо фастфуд. А здесь — настоящая еда, с историей.

Дженнифер рассмеялась:

— Не всё так плохо! У нас тоже есть свои гастрономические сокровища. Например, яблочный пирог на День благодарения — это святое. Или рождественская индейка с яблоками…

— А мексиканская кухня? — вмешалась Эшли, чтобы поддержать беседу. — Там ведь тоже полно ярких вкусов.

— О, мексиканская — это отдельная история! — оживилась Бекки. — Буррито, фахитас, тако… Но знаете, что меня удивляет? Как много там перца! В России тоже любят острое, но мексиканцы просто живут в огне.

Трейси кивнула:

— Ага! И главное — у них тортилья не просто лепёшка, а целый фундамент кухни! — оживилась она. — У нас в Штатах она в основном для начос или буррито. А в Мексике она везде: её под основное блюдо кладут, в неё заворачивают, её вместо хлеба макают. Она как съедобная тарелка!

Разговор плавно перетекал от одного блюда к другому: сравнивали способы приготовления мяса, обсуждали роль специй, вспоминали любимые домашние рецепты. Постепенно напряжение, оставшееся после конфликта, растворилось в тёплой беседе.

Эшли наклонилась ко мне и тихо сказала:

— Вот видишь, Майкл? Иногда еда объединяет лучше любых слов.

Я улыбнулся в ответ. Действительно, за этим столом сейчас не было «своих» и «чужих» — были просто люди, наслаждающиеся моментом и вкусом новой для них кухни.

Вскоре разговор незаметно переключился на другую тему — на советскую музыку, звучавшую в ресторане.

— Ну, и ритмы… — протянула Дженнифер, слегка наклонив голову, прислушиваясь. — На американский слух это очень непривычно.

— Да, — поддержала Бекки, — у нас музыка куда живее. Тут всё такое… размеренное, тягучее. Музыканты максимально статичны, будто прибиты к полу гвоздями.

Действительно, на сцене царила особая статичность. Музыканты — в джинсах‑клёш и облегающих рубашках — двигались мало, словно боялись нарушить негласный канон выступления. Вокалистка, стройная женщина с аккуратно уложенными волосами, держалась строго, почти не меняя позы, а её голос лился ровно, без резких всплесков эмоций.

Трейси задумчиво провела пальцем по краю бокала:

— В этом есть своя эстетика. Как будто каждый звук должен быть идеально выверен. У нас в Штатах на концертах всё по‑другому, а здесь — как будто не песню исполняют, а какой-то ритуал.

Майкл, до этого молча слушавший, невесело усмехнулся:

— Это и есть ритуал. Советская эстрада — это не просто музыка. Это регламентированное представление. Каждый жест, каждое слово — под контролем.

Дженнифер приподняла бровь:

— Под контролем? Ты о чём?

— О том, что здесь нельзя просто выйти и спеть, как тебе хочется. Есть формат. Есть правила. И если ты их нарушаешь… — Майкл сделал паузу, — ну, скажем так, могут быть последствия.

За столом повисла короткая пауза. Девушки переглянулись — в их взглядах читалось любопытство, но и некоторая настороженность.

— То есть, если бы я сейчас вышла на сцену и начала танцевать, как на дискотеке в Лос-Анджелесе, — полушутя спросила Бекки, — меня бы тут же увели?

— Необязательно, — улыбнулся Майкл. — Но точно бы запомнили. А в некоторых кругах это не всегда хорошо.

Трейси покачала головой:

— Удивительно. Музыка должна быть свободной. А здесь она… как будто в клетке.

Эшли решила смягчить напряжение:

— Может, это просто другой стиль? Не хуже и не лучше — просто другой. В нём тоже есть красота.

Дженнифер кивнула, снова прислушиваясь к мелодии:

— Наверное. Но мне всё равно хочется добавить сюда немного джаза или хотя бы рок‑н‑ролла.

Бекки рассмеялась:

— Или диско! Представляете, как бы зазвучала «Калинка-Малинка» в стиле ABBA?

Все засмеялись, и неловкость растворилась в общем веселье. Музыка продолжала звучать — спокойная, размеренная, с той самой «советской» статичностью, которая одновременно и удивляла, и завораживала.

— Майкл, а давай в этом советском ресторане устроим музыкальный вечер техасской музыки. Слабо? — с озорной искрой в глазах предложила Дженнифер, слегка подавшись вперёд.

Я на секунду замер, переваривая эту идею. В воздухе повисла пауза — девочки смотрели на меня с ожиданием, Эшли приподняла бровь, явно заинтригованная.

— Слабо? — я усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

— Да это не слабо. Это… дерзко. И безумно. И, чёрт возьми, интересно!

Бекки захлопала в ладоши:

— Представляете? Кантри в советском ресторане! И всё это — среди этих строгих официантов и хрустальных люстр.

Трейси, до этого молча слушавшая, задумчиво проговорила, не обращаясь ни к кому:

— Но как? Здесь же нет… ну, вообще ничего, что напоминало бы Техас.

— Главное, что здесь есть мы, — возразила Дженнифер.

— Майкл, помнишь, как тогда в техасском баре ты устроил настоящий вечер «Хонки‑Тонка»? Попробуй договориться с музыкантами этого ресторана — может, они пустят тебя на сцену.

Я задумчиво покрутил в руках бокал, глядя на игру света в хрустале. В голове уже зарождалась схема — дерзкая, почти безумная, но оттого ещё более притягательная.

— Ладно, — наконец произнёс я, поднимая взгляд на подруг. — Допустим, я смогу уговорить музыкантов. Но одного согласия мало. Нам нужен… антураж. Дженнифер вскинула бровь:

— Антураж?

— Именно. — Я обвёл взглядом зал.

— Представьте: кантри музыка, а вокруг — эти строгие скатерти, серебряные приборы, официанты в бабочках… Контраст будет убийственным. Но нужно добавить деталей. Джеймс хлопнул в ладоши: — Я могу принести ковбойские шляпы! Они у нас в багаже для фотосессии. Трейси улыбнулась:

— Девчонки, тогда может, сходим по-быстрому переоденемся, ведь ковбойские костюмы мы тоже взяли… Эшли покачала головой, но в глазах её уже горел азарт:

— Вы точно сумасшедшие. Но… — она сделала паузу, — это будет круто!

— Умнички! — я хлопнул ладонью по столу.

— Девочки, по коням! А я иду разговаривать с музыкантами. Я поднялся, чувствуя, как внутри разгорается огонь предвкушения.

Направляясь к сцене и проходя мимо зеркала, на секунду задержался: чёрт, так ещё и не привык к своему отражению. Когда я вижу своё отражение в зеркале, первая секунда – это всегда узнавание, и лишь вторая секунда – это понимание… понимание, что это я, но в новом обличии. И я никак не могу к этому привыкнуть.

Подойдя к музыкантам, я вежливо поздоровался, слегка коверкая русские слова.

— Добрый вечер. Простите за беспокойство. У меня к вам… необычное предложение. Гитарист, крупный парень с длинными волосами и усталыми глазами, поднял взгляд:

— Если это насчёт «Калинки» на заказ — извините, перерыв полчаса.

— Нет, — я улыбнулся.

— Я хочу предложить вам сыграть… кантри вместе со мной.

В глазах музыкантов отразилось недоумение.

— Кантри? — переспросил пианист, приподняв бровь. — Это что, шутка?

— Никаких шуток, — заверил я, стараясь говорить как можно убедительнее.

— Я понимаю, звучит странно. Но представьте: техасская музыка в советском ресторане. Это будет… незабываемо. В Америке я играю на гитаре, исполняю песни, могу показать вам пару песен, которые мы могли бы исполнить вместе. Музыканты переглянулись, явно не зная, как реагировать. Гитарист хмыкнул и отложил свой инструмент.

— Кантри, говоришь? Надеюсь, там нет ничего антисоветского?

— Там столько же антисоветского, сколько и в колыбельной «Спокойной ночи, малыши», которую каждый день крутят по телевизору.

— А что в колыбельной такого антисоветского? — удивленно переспросил барабанщик, с интересом прислушиваясь к нашему разговору.

— Ну, как же… Помните? «Спят усталые игрушки, книжки спят…».

— Так вот, эти книжки, которые спят — все сплошь антисоветские.

Музыканты усмехнулись в усы, как у музыкантов знаменитой группы «Песняры». Такие усы в Америке называют «усами на руле».

— А чтобы публика приняла наше исполнение на ура, - продолжил я, — наши девочки помогут создать необходимую для восприятия атмосферу.

— Они сейчас как раз переодеваются. Ковбойские шляпы, костюмы… Немного безумия, немного веселья. Это будет глоток свежего воздуха для ваших посетителей. Да и для вас самих, если честно. Пианист вдруг усмехнулся.

— А что, идея забавная. Играть одно и то же каждый вечер надоело до чёртиков. — Он взглянул на гитариста.

— Что скажешь, Иван? Рискнем?

Иван помолчал, почесывая ус.

— Ладно, американец, уговорил. Покажи, что ты там умеешь. — Он снова взял свою гитару.

Услышав какой‑то шум в зале, я оглянулся. В зал входили наши девочки, переодетые в ковбойские костюмы. От этой картины у меня на секунду защемило сердце — вспомнилась Элис.

— Как там она сейчас?

Я стряхнул с себя наваждение, сосредоточился на происходящем. Дженнифер, Бекки и Трейси шли по проходу, уверенно и слегка вызывающе покачивая бёдрами. Шляпы с широкими полями, кожаные ремни с массивными пряжками, белые сапоги — они выглядели так, словно только что сошли с афиши вестерна.

Иван, гитарист, посмотрев на девочек восхищено присвистнул и протянул мне инструмент:

— Держи, парень. Давай, удиви нас!

Я взял протянутую мне гитару. Это была советская электрогитара «Тоника». Тяжелый, немного неуклюжий корпус, характерная форма деки. Я провёл пальцами по грифу — струны отозвались глуховатым, но чистым звуком.

Посетители ресторана, завидев девочек в ковбойском прикиде, начали хлопать. Сперва робко, но потом всё громче и громче. Кто‑то даже засвистел. Видимо, они подумали, что это какое‑то запланированное представление.

Я усмехнулся. Вообще в Советском Союзе хлопали по любому поводу. Ещё свежи были воспоминания о том, как за то, что ты первым перестал хлопать во время речи товарища Сталина, на следующий день тебя могли отправить в ГУЛАГ* или расстрелять. Теперь же аплодисменты звучали легко, без страха — просто потому, что людям нравилось то, что они видели.

* ГУЛАГ — это сокращение от «Главное управление исправительно-трудовых лагерей».

Подойдя к микрофону, гитарист Иван объявил:

— Товарищи, сегодня у нас в ресторане присутствуют гости из Америки. И в рамках «культурного обмена» они исполнят несколько песен в стиле кантри!

Он повернулся ко мне и ободряюще кивнул, приглашая к стойке с микрофоном.

Я шагнул вперёд, взял микрофон и оглядел зал. Все посетители с интересом смотрели на меня — кто‑то с любопытством, кто‑то с удивлением, но в глазах каждого читалось ожидание.

— Друзья! — мой голос разнёсся по залу, наполняя пространство теплом и энергией. — В рамках этого самого «культурного обмена» мы исполним несколько народных песен в стиле кантри. Но нам понадобится ваша помощь!

Я сделал паузу, ловя любопытные взгляды людей за столиками, и продолжил:

— Все, кто хочет поддержать нас и потанцевать с нашими прекрасными девушками, — прошу вас выйти на танцпол! Постройтесь рядами перед сценой, сразу за нашими очаровательными ковбойшами. Они будут показывать несложные танцевальные движения — а вы повторяйте за ними. Поверьте, это легко и весело!