Возвращение в СССР. Книга третья. Запеканка по-русски.

«Кто ты? — мысленно спросил Рагозин, чувствуя, как внутри нарастает тревожное любопытство. — И зачем ты здесь?»

Парень провёл рукой по грифу, сделал шаг к микрофону и, прежде чем начать играть, снова бросил взгляд в сторону электрощита. На секунду — всего на долю секунды —промелькнула ироничная улыбка. В зрачках вновь мелькнул весёлый блеск, и Рагозин понял: его не просто «срисовали». Его «раскололи», как грецкий орех, и он на секунду почувствовал себя на детском утреннике в картонной маске страшного волка, под которой прятался маленький мальчик, на которого в эту секунду укоризненно смотрит воспитатель за то, что он плохо выучил свою роль.

Зал наполнился первыми аккордами. Мелодия была мягкой, почти убаюкивающей. Но Рагозину она звучала как сирена сигнала тревоги.

Когда закончился концерт, в зале приглушили основной свет, оставив софиты над небольшим президиумом. Стол накрыт красным бархатом, на столе бутылки с советской минеральной водой «Боржоми» и стаканы из тонкого стекла. За столом — ряд стульев для музыкантов. Места для прессы уже заполнены. Рагозин, всё в той же синей робе, стоял за каким-то реквизитом в глубине сцены, в тени. Он курит «Беломор», наблюдая за ходом пресс конференции.

Слово взяла корреспондент «Комсомольской правды» девушка двадцати лет, с энтузиазмом подскочив со своего места:

— Майкл, ваш текст песни «Красная луна» — это метафора разобщённости двух миров или в нём есть конкретный политический подтекст?

Майкл тянется к стакану с водой, улыбается усталой, но обаятельной улыбкой. Говорит на ломаном, но вполне понятном русском, с мягким акцентом:

— О, спасибо за интересный вопрос. Всякое искусство — это зеркало. Иногда в нём видишь лицо, иногда — пропасть. Мы просто играем то, что чувствуем. Под «луной» может быть что угодно... Одиночество, надежда, кто-то, кого ждёшь на другом конце телефонного провода. Он бросает быстрый, почти незаметный взгляд на Эшли, которая сидит, рядом и держит его за руку Взгляд любящий, нежный. Эшли ловит его взгляд и улыбается ему в ответ.

Следующий был журналист из «Советской культуры» мужчина в очках, который суховато просипел:

— Вопрос к Айрону. Ваша манера игры на ударных, даже в акустике, звучит очень... агрессивно. Не считаете ли вы, что этот жесткий бит диссонирует с лиричностью текстов Майкла и может быть неправильно воспринят советской молодёжью, воспитанной на мелодичности?

Айрон растерянно пожимает плечами, говорит тихо, через переводчика:

— Бит — это сердце. Сердце бьётся. Иногда ровно. Иногда — сильно. Когда ты влюблён или зол. Я не играю агрессию. Я играю пульс.

В зале раздаются аплодисменты. Видимо ответ понравился.

Молодая журналистка из молодёжной редакции с интересом смотрит на Дженнифер и Бекки:

— Вопрос к девушкам. В Америке много женских рок-групп. Почему вы решили войти в мужской коллектив? И не тяжело ли быть на вторых ролях?

Дженнифер бас-гитаристка группы. Красивая, с дерзким, оценивающим взглядом. Отвечает первой, переводчик переводит:

— Музыка не имеет пола. А бас-гитара — это не вторая роль. Это фундамент. Без него Майкл парит в облаках, а Айрон просто шум.

Она улыбается, в её улыбке есть steely kindness — стальная доброта.

— И мы не «входили» в коллектив. Мы его создавали. Создавали вместе с Майклом.

Бекки клавишница, синтезатор. Худенькая, с большими глазами. Кажется самой юной и нервной. Теребит свое колечко с камушком и добавляет, но менее уверенно:

— Понимаете... мой синтезатор, он не может быть второстепенным — это... краски. Майкл даёт черно-белый эскиз, а я... я его раскрашиваю. Она смотрит на Майкла, как бы ища подтверждения. Он кивает, его взгляд ободряющий.

Корреспондент ТАСС (официальным тоном): Ваш визит проходит в рамках культурного обмена. Планируете ли вы перенять что-то из опыта советской эстрады?

И чувствуете ли вы интерес советской аудитории именно к вашему творчеству, а не просто к вам как к явлению с Запада?

Этот вопрос вызывает лёгкое оживление. Все музыканты переглядываются. Отвечает Майкл:

— Визит нашей группы – это «культурный диалог» между двумя мирами. Советская эстрада – это «огромный культурный пласт» с «высочайшей школой» и «глубоким вниманием к песне», где «за внешней простотой - серьезная поэзия и эмоциональная глубина». Это настоящее искреннее искусство.

На ваш второй вопрос отвечу так: мы всегда стараемся чувствовать живую связь с аудиторией. Искренний интерес публики — это то, что музыкант ощущает безошибочно, и во время выступлений я вижу не просто интерес, а узнавание, эмоциональный отклик на конкретные песни, на саму музыку. Это самое ценное для любого исполнителя. Мы бесконечно благодарны советским зрителям за эту теплоту и открытость, которые и являются настоящей целью любого культурного обмена — не просто познакомиться, а найти точки соприкосновения через искусство.

И снова вопрос от корреспондента «Комсомольской правды»:

— Майкл, я заметила, что вы сегодня в рваных джинсах. Это ваше неуважение к прессе или протест?

Майкл улыбнулся.

— Поверьте, это никак не связано с отношением к прессе. Я ценю вашу внимательность к деталям, но уверяю: это не протест и не неуважение. Я бы мог ответить, что это напоминание о том, что форма не всегда определяет содержание. Важнее то, что внутри, а не то, во что человек одет. Но на самом деле — это всего лишь мой личный стиль. Сейчас в Москве жарко, и эти прорехи на джинсах помогают мне поддерживать комфортную температуру там, где это необходимо. Ну, вы понимаете, о чём я!

В зале раздаются сдержанные смешки.

После этого ответа атмосфера в зале потеплела. Задали ещё несколько технических и бытовых вопросов. Конференция подходила к концу. Музыканты начали небрежно подписывать афиши для прессы.

Рагозин медленно раздавил окурок о бетонную колонну. Его лицо в тени ничего не выражало. Но в голове уже складывалась новая, более тревожная картина: «А что, если это специально подготовленная группа, заброшенная с определённым заданием?»

Он отстранился от колонны, незаметно скользнув взглядом по музыкантам. Те смеялись, непринуждённо болтали с журналистами, раздавали автографы — обычная рутина гастролей. Но что‑то в этой картине не сходилось. Слишком гладкие ответы, словно заранее заученные. Майкл отвечал так, как будто знал, что от него хотят услышать. Рагозин достал из кармана пачку сигарет, но не закурил — лишь сжал её в ладони, словно пытаясь собраться с мыслями. Если группа действительно «заброшена», то с какой целью? Пропаганда, сбор информации, провокация? Варианты множились, выстраиваясь в тревожную цепочку.

В этот момент Майкл, уже собравшийся покинуть сцену, обернулся и на секунду встретился взглядом с Рагозиным. На мгновение улыбка на его лице дрогнула — или это лишь игра теней?

Рагозин медленно опустил руку с сигаретами. Он повернулся к выходу, стараясь выглядеть расслабленным пошел не оглядываясь. Но в голове напряжённо пульсировало: что то я упускаю.

Позади раздались аплодисменты — музыканты прощались с залом.

Когда Рагозин вышел в фойе, где находилась стойка регистрации, к нему подошел сотрудник «Девятки» капитан Сорокин, которого он знал еще со времен учебы на курсах КУОС в Балашихе.

— Геннадий Георгиевич, привет! Тебя срочно вызывает полковник Коржаков. Машина у входа.

Рагозин кивнул, не удивляясь. Вызов Коржакова срочно — это не вопрос, это приказ. Он молча повернулся к выходу, чувствуя, как привычная тяжесть ложится на плечи.

Он сел в чёрную «Волгу» у подъезда, поздоровавшись с водителем. Машина тронулась, мягко отъезжая от гостиницы «Россия», встраиваясь в автомобильный поток набережной.

Глава 7.

С утра на берегу реки сижу и ожидаю, не проплывет ли труп врага.

как завещал великий мастер и учитель мой - Сунь-Цзы.

Гляжу, и правда, мимо труп врага плывет,

он вниз проплыл, затем обратно.

уже освоил сука кроль и баттерфляй...

Из неопубликованного «Разговор с учителем и великим мастером Сунь-Цзы»

«Волга» миновала КПП почти без остановки — дежурный лишь мельком взглянул на пропуск, выложенный водителем на лобовое стекло, и, заглянув в салон автомобиля, узнав Рагозина, отсалютовал. Машина въехала во внутренний двор, где царила тишина, нарушаемая лишь мерным шагом патруля. Воздух здесь был другим — плотным, наэлектризованным служебным напряжением.

Они поднялись на третий этаж по узкой, выложенной кафелем лестнице. Полковник Коржаков не любил лифты. «Не видно, кто входит и выходит», — как‑то пояснил он Рагозину. Длинный, ярко освещённый коридор, знакомый запах старой краски, пыли и табака. Дверь в конце. Рагозин постучал дважды — чётко, — открыл и вошёл в кабинет.

Кабинет был аскетичен: сейф, два телефона — один правительственной связи, жёлтый аппарат городской линии, карта мира на стене с аккуратными булавками, стол, заваленный папками. И сам полковник Коржаков. Невысокий, плотный, с бычьей шеей и спокойным, непроницаемым взглядом человека, который давно перестал удивляться чему‑либо. Он не сидел — он занимал своё кресло, как бетонный дот.

За столом, который примыкал к письменному столу полковника, образуя букву «Т», сидел сухонький мужчина в костюме‑тройке и очках в золотой оправе. Если бы не его пышная седая шевелюра, ему можно было бы дать лет сорок. Но, приглядевшись, Рагозин понял: мужчина из той категории, про которых говорили «ровесник революции».

— Проходи, Геннадий Георгиевич. Знакомься — Пётр Демьянович Успенский руководитель НИИ ФСБ, п/я 2002.

Голос Коржакова был низким, без привычного командного металла, но с таким плотным, грунтовым давлением, что каждое слово ложилось на плечи, как свинцовая плита. Полковник отодвинул в сторону папку с грифом «ОВ», освобождая на столе пространство для разговора.

Успенский кивком подтвердил своё имя. «А сталь‑то в глазах ещё не поржавела», — мелькнуло в голове у Рагозина. Старик, казалось, был соткан из противоречий: хрупкий и одновременно несокрушимый, старомодный и пугающе современный. Он был как старинный фолиант, на страницах которого пыль времён скрывала мудрость веков.

Его лицо, с резкими скулами и твёрдой линией челюсти, казалось, было вырублено из серого гранита — ни одной лишней черты, ни одного случайного движения. Он медленно протянул руку через стол. Рукопожатие было сухим и сильным, точно механический захват.

Но главным был взгляд. Холодные, цвета мокрого асфальта, глаза Успенского поднялись на Рагозина и прошили его насквозь — не изучая, а сразу фиксируя, словно на рентгеновском снимке, всё содержимое. «Вот он — живой осколок ушедшей эпохи», — подумал Рагозин, чувствуя, как в комнате сгущается атмосфера молчаливого напряжения.

Этот взгляд говорил о многом: о пережитых годах, о виденных тайнах, о знании, которое не купишь ни за какие деньги.

Рагозин, пожав руку, опустился на стул напротив, положил ладони на колени и замер. В кабинете установилось молчание, нарушаемое только тихим шорохом бумаг и мерным тиканьем часов где‑то за спиной Коржакова.

— Твоя докладная по «гостям», — наконец произнёс полковник, слегка коснувшись пальцем другого, более тонкого дела, — не даёт ответа ни на один оперативный вопрос. Сплошная констатация.

Он сделал паузу, достал из ящика стола новую пачку «Беломора», с характерным щелчком открыл коробок спичек. Пламя на мгновение осветило его непроницаемое лицо. Затянувшись, он выпустил струйку дыма в сторону, не торопясь.

— Но проблема, Геннадий Георгиевич, не в том, что ты делаешь что‑то неправильно. Проблема в том, что сама задача требует нестандартного подхода. Выхода за рамки привычных алгоритмов. Поэтому я и пригласил Петра Демьяновича. Он тебя сейчас введёт в курс дела.

Коржаков бросил тяжёлый взгляд на Рагозина, прежде чем добавить последнее, и в этом взгляде была вся суть их работы:

— Естественно, всё, что прозвучит сейчас в этих стенах, в них же и останется. Навсегда.

— Итак, — начал Успенский, и его голос, хриплый, словно скрежет заржавевшего металла, гулко отразился от стен. — Товарищ Коржаков вас уже проинформировал. Но дело куда серьёзнее, чем вам может казаться. Это не шахматная партия, где можно просчитать ходы на десять шагов вперёд.

Вы, вероятно, знаете, что в тибетском буддизме Далай‑лама почитается как тулку — воплощение бодхисаттвы Авалокитешвары, олицетворяющего Сострадание. Это значит, что после смерти очередного Далай‑ламы его духовная сущность находит новое воплощение. Процесс поиска реинкарнации окутан многослойной духовной практикой и сокровенными ритуалами, передаваемыми из поколения в поколение. Согласно древним верованиям, первый важный знак подает само тело усопшего. После смерти Далай-ламу бальзамируют и усаживают в позе медитации на трон. Предание гласит, что через несколько дней голова мумии должна самостоятельно повернуться в сторону той области, где следует искать новое рождение. Это становится первым мистическим указанием для монахов.

Вы, наверное, знаете, что в тибетском буддизме Далай-лама считается воплощением (тулку) бодхисаттвы Авалокитешвары, Сострадания. Это означает, что после смерти одного Далай-ламы его сущность перерождается в новом теле. Процесс поиска этого перерождения — реинкарнации — окружен глубокой духовной практикой и уникальными ритуалами.

Согласно древним верованиям, первый важный знак подает само тело усопшего. После смерти Далай-ламу бальзамируют и усаживают в позе медитации на трон. Предание гласит, что через несколько дней голова мумии должна самостоятельно повернуться в сторону той области, где следует искать новое рождение. Это становится первым мистическим указанием для монахов.

Однако поиск — это не быстрое дело. На годы, а иногда и на десятилетия, духовное и временное руководство переходит к специальному наставнику — Регенту (Джадцо-ринпоче). Он погружается в глубокую медитацию, совершает ритуальные практики и ждет новых знамений. Чаще всего решающим знаком становится вещий сон, в котором Регенту открывается точное место — дом, пейзаж или характерные приметы, — где родился мальчик-преемник.

Затем в указанный регион отправляется группа высокопоставленных монахов. Они не объявляют открыто о своей миссии, а, переодевшись в простую одежду, ведут наблюдение. Когда потенциальный кандидат найден, наступает самый известный этап — испытание вещами. Мальчику, обычно в возрасте 2-5 лет, предлагают на выбор несколько пар предметов, среди которых есть личные вещи предыдущего Далай-ламы (например, чётки, ритуальный колокольчик, чашка) и их точные, но новые копии. Считается, что истинное перерождение безошибочно узнает «своё» и скажет: «Это моё». Часто мальчик не просто выбирает правильные предметы, но и проявляет другие признаки — узнаёт людей из предыдущей свиты или демонстрирует недетскую мудрость.

После успешного прохождения всех испытаний кандидата официально признают новым Далай-ламой. Его торжественно провозглашают и увозят для воспитания в один из главных монастырей.

Успенский замолчал, налил воды в стакан и сделал несколько неторопливых глотков. Поставив стакан на стол, он продолжил, и его голос вновь приобрёл уверенность:

— Интересно, что описанная процедура с мумией и тайным поиском — это относительно поздняя, «отлаженная» практика. В более древние и, если хотите, могущественные времена, как свидетельствуют хроники, использовалась иная, почти что магическая «технология». Например, финальный выбор между несколькими кандидатами мог происходить в особом священном месте — в «Золотой комнате» храмового комплекса Цапаранг (или, как его часто называют в мистических трактатах, «Кайлас-линга»), что в царстве Гуге, на западе Тибета.

Он выдержал паузу, дав осознать слушателям масштаб расстояния.

— Представьте: это более 900 километров от Лхасы через высочайшие перевалы и бездорожье. Место не просто удалённое, оно сакрально изолированное, считавшееся центром силы, где граница между мирами истончается. Именно там, в чистоте и отрешенности, подлинная сущность Далай-ламы должна была проявить себя наиболее явственно. Таким образом, современный обряд — это синтез глубокой веры в мистические знаки и сложившейся за века формализованной, почти бюрократической процедуры, призванной обезопасить преемственность линии.

Успенский откинулся на спинку стула, а его голос снизился до конфиденциального, почти конспирологического тона.

— Но была одна деталь, одна ускользающая нить из этой древней технологии, которая не давала покоя определённым людям. Существовала легенда, что в том самом храме Цапаранга, помимо прочего, хранился не просто ритуал выбора, а ключ к управлению процессом перерождения. Считалось, что тот, кто овладеет этой «первоначальной технологией», сможет не только управлять перерождением, но и… жить вечно меняя тела как автомобили.

Он сделал ещё один глоток воды, прежде чем произнести следующую фразу с леденящей ясностью.

— Именно этот ключ, эту изначальную технологию искала в Тибете нацистская экспедиция под эгидой «Аненербе». Шёл 1938-й год. Германия уже точила клинки для тотальной войны — войны на всех фронтах, включая самый тёмный, оккультный. Их целью было не просто исследование. Они верили, что, обнаружив и присвоив древний ритуал перерождения, смогут выковать из него новую, несокрушимую религию для Третьего рейха. Но была и цель глубже, страшнее. Они надеялись получить доступ к самой механике души, к силам, лежащим за гранью человеческого понимания. Они искали не просто артефакт. Они искали бессмертие.

Успенский приглушил голос, его слова теперь падали в тишину, как камни в колодец.

— Их секретная программа носила кодовое название «Fahrgast» — «Пассажир». И название это было чудовищно буквальным. Они интерпретировали тибетские хроники не как метафору, а как техническое руководство. Их гипотеза заключалась в том, что в момент выбора в «Золотой комнате» происходит не просто узнавание, а перехват и перенаправление потока сознания. Древние ламы, по их мнению, научились не только находить перерождение, но и, в сакральных условиях, «вселяться» в подготовленного реципиента — стать в его сознании «пассажиром», а затем и полноправным «водителем».

Он отхлебнул воды, давая слушателям осознать масштаб безумия.

— «Аненербе» ставило задачу не духовную, а сугубо технологическую: поставить этот процесс на поток, очистить его от «мистической шелухи» и получить инструмент гарантированного переноса сознания. Цель была чудовищно проста: обеспечить бессмертие и вечную молодость для руководящей верхушки Рейха. Представьте: стареющий фюрер или его палачи, не умирая, просто «пересаживаются» в новые, отборные тела, продолжая править тысячелетие. Это была бы не династия, а диктатура одной воли, растянутая во времени. Они хотели не завоевать историю. Они хотели отменить саму смерть для избранных, превратив её из конца в пункт пересадки.

Успенский откинулся на спинку стула, и его лицо озарилось холодным, почти что триумфальным светом.

— Но самое страшное в этой истории, — продолжил он, понизив голос до шепота, — заключается в том, что, согласно ряду рассекреченных только сейчас документов, им действительно удалось найти нечто в тех горах. Не просто артефакт, а ключевой элемент ритуала — то, что в отчётах фигурирует как «Кристалл Цапаранга» или «Зеркало Кайласа». И этот предмет был тайно доставлен в Берлин, в специальную лабораторию в подземном комплексе «Аненербе».

Он сделал паузу, чтобы убедиться, что его слова производят нужный эффект.

— Советской разведке удалось внедрить своего человека в этот проект. Когда в Москву поступили данные о природе находки и успехах первых… экспериментов, это вызвало не просто тревогу, а настоящий ужас. Информация легла на стол лично товарищу Сталину. Было ясно: уничтожить эту угрозу диверсией невозможно — не хватит ни данных, ни времени. Рисковать, пытаясь захватить артефакт, было безумием. Оставался один, самый радикальный, но надёжный способ: стереть с лица земли всё, что с ним связано. Всю лабораторию. Всё здание. Весь квартал, если потребуется.

Успенский встал и подошёл к окну, глядя в ночную тьму, словно видя в ней отсвет далёкого пламени прошлого.

— Приказ был отдан. И в ночь с 7 на 8 августа 1941 года, когда вся страна думала только об обороне Москвы, пятнадцать специально подготовленных дальних бомбардировщиков ДБ-3 ВВС Балтийского флота загруженных бомбами ФАБ-100, ценой невероятных усилий прорвавшись через зенитный заслон, сбросили свой смертоносный груз. Но целью были не военные заводы. Бомбы легли на строго определенный квартал Берлина, в эпицентр — подземный бункер на Вильгельмштрассе. Официально это был наш дерзкий ответный удар, акт возмездия. Но истинная, засекреченная на десятилетия задача заключалась в одном: похоронить в огне и расплавленном бетоне проект «Пассажир» раз и навсегда.

Успенский замолчал, и в тишине кабинета повисло тяжёлое, гнетущее ожидание. Он медленно вынул из портсигара папиросу, но так и не закурил.

— Мы считали операцию успешной, — наконец продолжил он, и в его голосе впервые прозвучала горечь. — Цель была уничтожена, угроза ликвидирована. На несколько десятилетий о «Пассажире» забыли. Списав его в архив как очередную безумную фантазию нацистов, которая сгинула в огне войны. Мы были слишком самоуверенны.

Он поднял взгляд, и в его глазах горел холодный, отстранённый огонь.

— Оказалось, что проект не был уничтожен. Он был… эвакуирован. Часть ключевых исследователей, архивов и, возможно, самого артефакта была тайно вывезена из Берлина ещё до нашего налёта. А после капитуляции Германии, в суматохе операции «Скрепка», американцы нашли их и забрали к себе. Но это были не ракетчики фон Брауна. Это были специалисты другого профиля — оккультисты, парапсихологи, восточники из «Аненербе». Их новым домом стала не лаборатория в Алабаме, а сверхсекретный объект, известный как «Станция «Камелот»». Он располагается до сих пор — в пустынной, изолированной части Нижней Калифорнии в Мексике, на территории, формально арендованной у правительства для «метеорологических исследований».

— Там, под палящим солнцем, вдали от любопытных глаз, работа продолжилась. Те же люди. Та же программа «Пассажир». Только теперь он финансировался не из бюджета СС, а из чёрных фондов новой, холодной войны. Американцы видели в этом не мистику, а потенциальное оружие. Оружие, против которого нет защиты. Психотронное оружие следующего поколения. И пока мы праздновали победу и строили ракеты, они, в тишине своей пустыни, отрабатывали технологию переселения сознания в чужие тела.

Успенский потёр переносицу, будто пытаясь стереть навалившуюся усталость.

— Наша разведка пролила свет на эту тьму лишь к началу шестидесятых. Сообщения приходили обрывочные, скудные. Были проведены полевые испытания. И они, с технической точки зрения американцев, были признаны успешными. Цель была достигнута: сознание оператора «Альфа» передано и закреплено в теле реципиента «Бета».