Возвращение в СССР. Книга третья. Американский пирог

– Четыре…

Джеймс широким жестом рубит воздух.

– Стоп!

Звучит Гонг.

Я выдыхаю, собственное сердцебиение в висках – тяжёлый, глухой молот. Жар покидает мышцы, оставляя после себя дрожь и свинцовую усталость. И ещё что-то другое. Пустоту там, где секунду назад была ярость.

Место, где обитает победа, оказывается холодным и очень тихим.

Мой противник всё ещё сидит у канатов, сгорбившись. К нему уже несут воду, полотенца. А я просто стою и смотрю, как его тёмная нить слюны и крови отрывается и падает ему на бедро, оставляя короткий, влажный след.

Тишина взрывается оглушительным гамом: Майя восторженно кричит, перекрывая гул голосов, кто‑то делает осторожные шаги ближе, словно не веря в происходящее, кто‑то с размаху хлопает ладонью по канатам – и резкий звук отдаётся пульсацией в висках.

Я подхожу к канатам. Дыхание ещё рваное, судорожное, но постепенно выравнивается, становясь глубже и размереннее. Пот струится по вискам, сбегает по шее, каплями оседая на канатах. Смотрю на противника: он всё ещё на настиле ринга, Джеймс склонился над ним, проверяет, всё ли в порядке.

Поднимаю руку – не торжествующе, скорее механически. Это не эйфория, это усталость. Чистая, честная усталость после хорошо проделанной работы. Работа выполнена.

Ко мне подлетает Майкл. Лицо серьёзное. Он быстро обнимает меня и крепко прижимает к себе, легонько похлопывая по спине.

– Трейси, девочка моя, какая же ты крутая! Ты просто, мать твою, ракета-бомба-петарда! – Отличная работа, милая. Отличная! – говорит он, прижимаясь к моему лицу и шепча мне на ухо, так, чтобы слышала только я.

Я киваю в ответ и сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не поцеловать его.

Когда он отпускает меня я отхожу к углу, сажусь на табурет. Холодная вода по губам, по шее. Полотенце на плечи.

Я смотрю на соперника – его уже поднимают, Джеймс с Томом помогают ему спуститься с ринга. Он бросает взгляд в мою сторону. Нет злости, нет обиды – только удивление.

Майя с широко раскрытыми глазами кричит мне прямо в лицо что‑то восторженное.

Я лишь улыбаюсь, киваю и отправляюсь в раздевалку. Там, за дверью, тишина. Снимаю перчатки – они тяжёлые, пропитанные потом. Сажусь на скамью, закрываю глаза. В голове – ритм ударов, шаги, дыхание. Всё это ещё звучит, как эхо. Мысленно считаю до трех и с трудом поднявшись, иду в душ.

Вода ударяет по плечам – сначала слишком горячая, потом, когда регулирую кран, становится терпимой. Струи смывают соль пота, но не мысли. Они всё ещё крутятся в голове, как кадры замедленной съёмки: его удар в челюсть, мой уклон, серия в корпус.

Выключаю воду, вытираюсь. В зеркале – распухшие как от поцелуев губы, глаза, в которых ещё тлеет что‑то дикое. Провожу рукой по лицу, словно стирая эту маску.

Натягиваю футболку и юбку. Вещи кажутся непривычно лёгкими после экипировки. В сумке – бутылка воды, полотенце, потрёпанный блокнот. Достаю его, листаю пустые страницы. Куда записываю комбинации и тактику. Сделав несколько отметок, бросаю его обратно. Застёгиваю сумку, бросаю взгляд на перчатки. Завтра их нужно будет просушить. Мысль бытовая, заземляющая.

Выхожу в коридор. Тишина уже не кажется такой густой – где‑то вдалеке слышны голоса, смех, хлопки дверей. Мир возвращается в обычное русло.

У выхода сталкиваюсь с Джеймсом в его взгляде – уважение. Он улыбается:

– Ну что, чемпионка, празднуем?

Киваю и смущенно улыбаюсь:

– Поехали!

Джеймс забирает у меня сумку. Подходим к машине, я открываю дверь и плюхаюсь рядом с Майклом на заднем сиденье, кладу ему голову на плечо и блаженно закрываю глаза. Машина мягко трогается, увозя нас из душного мира боксерского зала, крови и пота. В машине пахнет кожей, чистотой и тёплым воздухом из дефлекторов. Вибрация двигателя убаюкивающе проходит сквозь всё тело, растворяя остатки адреналина. Майкл молчит, но его плечо – твёрдое и надёжное – самое честное признание. Он знает цену этой тишине после боя. Знает, что слова сейчас только помешают, размоют ту чистую, тяжёлую правду, что осталась на ринге. Его рука осторожно ложится мне на голову, пальцы слегка поглаживают мои влажные волосы. Этот простой жест говорит больше любой похвалы: «Ты сделала это. Теперь можно отдохнуть».

– Милая, у тебя под глазом синяк наливается, – наконец тихо и спокойно произносит он.

– Не страшно, – бормочу, даже не открывая глаз. – Я ему тоже лицо разукрасила.

Джеймс, пытаясь поймать мой взгляд в зеркале заднего вида усмехается. В отражении его глаза светятся, словно два тёплых зелёных огонька.

– Теперь у него, – Джеймс щёлкает поворотником, – целых два месяца будет повод любоваться своими «украшениями».

– А у нас… – Майкл отрывает взгляд от дороги, и его глаза встречаются с моими. – Впереди ещё полдня. И знаешь, Трейси?

Майкл снова серьёзно смотрит мне в глаза, но уголок его рта тронут улыбкой.

– Когда я смотрю в твои глаза, я забываю про синяк. Вместо этого… в голове начинают крутиться строчки. Одни и те же.

В машине на секунду воцаряется тишина, нарушаемая только шумом мотора. Майкл на секунду прикрывает глаза, как будто силясь что-то вспомнить, а потом он вдруг начинает петь, негромко, почти для себя, будто вспоминая что-то очень важное:

«Within the vastness of your eyes I'll drown,

And all the world, the heavens will fade and blur…»

«В глазах твоих огромных сейчас утону я,

И для меня исчезнут и небо, и земля…»

Небо и земля—1991год

Он снова ловит мой взгляд и, не отрывая глаз, целует меня в синяк – коротко и бережно.

Майя застыла, её глаза стали круглыми от изумления. Джеймс демонстративно уткнулся лбом в стекло, разглядывая «невероятно интересные» номера едущей впереди машины.

А я рассмеялась – тихим, счастливым смехом – и прижалась к плечу Майкла ещё крепче.

Машина плавно сворачивает на набережную. Сквозь прикрытые веки я чувствую, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, начинают мелькать всё чаще – золотые и оранжевые пятна проплывают по моему лицу, как отблески на дне ручья. Где-то впереди нас ждёт уютный ресторан, ланч в кругу близких друзей и эта сладкая, заслуженная усталость, когда можно наконец-то перестать быть сильной. И раствориться в покое.

А пока – есть только это. Неспешное движение. Тёплое плечо, ровное дыхание Майкла и убаюкивающий гул шин по асфальту, что мерно отсчитывает минуты счастья.

Глава 3.

Часто бегство от проблем напоминает смену декораций в надежде, что сюжет исправится сам собой. Но сюжет остаётся прежним, а желаемый результат так и не наступает. Задай себе вопрос: это паническое бегство или ты движешься к конкретной цели? Ведь если даже твоя цель – унитаз, то это уже не паника, а чёткий план.

Из неопубликованного:«Разговор с учителем и великим мастером Сунь Цзы»

После триумфа нашего музыкального шоу с элементами эротики в Лас‑Вегасе реакция на него оказалась неоднозначной – но такова типичная ситуация для индустрии развлечений этого города.

Лас‑Вегас известен зрелищными и зачастую провокационными шоу, где грань между искусством, развлечением и эротикой нередко размыта. Однако наш проект бросил вызов традиционным представлениям о сценическом перформансе не только в Лас‑Вегасе, но и во всей Америке.

Шоу достигло своей цели: оно заставило говорить о себе, вызвало бурю эмоций и оживлённую дискуссию. Наш проект выходил за рамки ожиданий и провоцировал диалог – именно это отличает по‑настоящему значимое искусство.

Судя по всему, наше шоу не просто добавило ещё один номер в череду провокационных представлений Вегаса, а стало культурным событием, точкой отсчёта. Вызов традиционным представлениям на национальном уровне – это уже не просто успех в индустрии развлечений, а попадание в нерв современной культуры.

Подобная реакция – от восторженных рецензий до жарких споров – доказывает, что шоу затрагивает глубокие темы:

О свободе творчества;

О границах тела как инструмента искусства;

О том, где проходит грань между эпатажем и художественным высказыванием.

Наш вызов заключался в самой эстетике, в нарративе, в смешении жанров и в радикальном переосмыслении формата.

Катализатором «бури» стал вопрос, который задавали маститые критики: была ли это чистая провокация или за внешней формой скрывается мощная идея, которую невозможно игнорировать?

При этом все были едины в одном: на нашем шоу зритель из пассивного наблюдателя превращается в участника культурного диалога, вынужденного занять собственную позицию.