Первая любовь Ромки

Он наклонился, потрепал Димку по волосам, а потом неожиданно крепко обнял, прижав к себе. Тот сначала дёрнулся, а потом расслабился и уткнулся носом ему в плечо.

– Спасибо, мелкий, – тихо сказал Ромка. – Честно. Это, наверное, лучший трансфер сезона.

– Только не снимай, ладно? – попросил Димка, отстраняясь. – Даже если завуч посмотрит страшно.

– Пусть сама талисман заведёт, – хмыкнул Ромка. – Не сниму. Максимум на душ.

Димка довольно закивал и снова уселся к своим бусинам, уже придумывая, видимо, новую конструкцию.

Ромка плюхнулся на кровать, поднял руку с браслетом и долго разглядывал её в свете ночника. Все проблемы – завуч, тренер, родители, контрольные – никуда не делись. Но на запястье теперь что-то напоминало: есть хотя бы один человек, который верит в твой «гол за него» так, что готов сидеть и собирать бусины по полу.

– Ладно, талисман, – шепнул он, скрестив пальцы второй руки на удачу. – Завтра проверим, на что ты способен. Только ты давай тоже не подводи.

Вечер тихо стекал за окно, как чай по стенкам кружки, а в комнате было неожиданно спокойно. Ни родительских споров, ни маминого «уроки сделал?», даже телевизор где-то там, за стеной, бубнил вполголоса, не лез в душу. Ромка лежал на кровати поперёк, одной ногой упираясь в стену, и держал в воздухе руку с браслетом, как будто это был не кусок резинки с бусинами, а какой-то золотой кубок.

На запястье смешно топорщилась пуговица, рядом с ней синяя бусина поблёскивала в свете ночника, белая – та самая «чтоб не грустил» – выглядела почти обычной, но сейчас казалась важнее всех. Где-то ближе к локтю кожу чуть натирало, но снимать не хотелось вообще. Хотелось наоборот – чтобы этот талисман въелся в него навсегда, как шрам от падения на асфальт.

– Талисман, значит, – пробормотал он вполголоса. – Удача, значит…

За день он уже привык, что вокруг куча людей, которым от него нужно одно и то же: «будь тише», «будь умнее», «будь аккуратнее». Завучу – дисциплина, тренеру – дисциплина плюс голы, маме – оценки, папе – чтобы «без проблем», Серёге – чтобы не подставлять, команде – чтобы тащил. И только один мелкий человечек с криво обрезанной чёлкой вдруг решил, что от Ромки нужно просто… чтобы он приходил не «как побитый». И чтобы забил гол «за него».

В памяти всплыло, как Димка говорил это своим серьёзным детсадовским голосом, как тянулся за его рукой, как смотрел на него, будто Ромка и правда какой-то супергерой в спортивках, а не вечный клиент завучевого кабинета. От этой картинки внутри стало тепло так, что даже колено на секунду забыло ныть.

Он перевернул руку ладонью вверх, потом вниз, наблюдая, как бусины перекатываются, чуть звенят. «Синяя – от синяков, зелёная – как поле…» – вспоминал он, и вдруг поймал себя на идиотской мысли: а что, если правда работает? Не в смысле магии, а в смысле напоминания. Типа мини-записка на коже: «Эй, тебя кто-то ждёт, не облажайся совсем уж».

Ромка фыркнул, но улыбка сама полезла на лицо. В голове всплыли и другие: Серёга, орущий «КЭП, ПАСУЙ!», Вадик, который тихо, но честно «могу попробовать», Игорь с его «завидую по-хорошему», даже Лёха, героически принявший мяч пузом. И тренер с его «пас – это тоже талант». Вся эта странная, шумная, местами бесящая толпа людей внезапно сложилась в одну картинку: команда. И в этой картинке он был не «лишний» и не «проблема», а часть. Иногда тупая, иногда чересчур громкая, но всё равно – своя.

Он подтянул одеяло до подбородка, оставив руку с браслетом снаружи, как будто тот тоже должен дышать. Где-то за стеной тихо шуршал Димка, переворачиваясь во сне, и Ромка вдруг понял: да, вот прям сейчас, в эту секунду, он кому-то нужен. Не в формате «сделай как-нибудь идеально», а просто нужен – такой, какой есть.

– Ну что, талисман, – шепнул он, уже проваливаясь в сон, – давай, работай. Я постараюсь тоже. Без котлет в полёте, честно.

Глаза закрывались сами собой, колено тихо ныло, но уже не раздражало, а напоминало про матч, про пас, про крики с трибун. Уголки губ упрямо держались вверх, как будто кто-то невидимый подтягивал их нитками. Впервые за очень долгое время Ромка засыпал не с тяжёлым комом под рёбрами, не с мыслями «всё идёт не так», а с странным, лёгким чувством: может, не всё ещё проиграно. Может, у него правда есть шанс сыграть свою игру – и за себя, и за тех, кто так старательно нанизывал бусины на тонкую резинку его удачи.

Глава 5. Вызовы осени

Утро началось с плохого предчувствия уже в коридоре: всех зачем-то согнали в спортзал, и даже первоклашек, как маленьких пингвинов, выстроили по росту. На табло над кольцом висела криво приклеенная бумажка «Общешкольная линейка», а у микрофона уже топталась завуч, поправляя очки. Пахло кроссовками, потом и чем-то официально-праздничным, типа линолеума после мытья.

Ромка встал в строй восьмого «Б» между Серёгой и Лёхой, сунул руки в карманы и пальцами нащупал под рукавом браслет от Димки. Бусины уткнулись в кожу, как маленькие напоминания: «не тупи, не лезь, дыши». Он выдохнул, стараясь сделать вид, что ему вообще неинтересно, что там взрослые опять будут вещать.

– Ща начнётся, – прошептал слева Серёга. – Ритуальные песни, танцы с бубном и "вы – лицо школы, а некоторые…".

– Я не лицо, я задница школы, – буркнул Ромка. – Ей удобнее по мне пинать.

– Восьмой «Б», тише в строю, – не оборачиваясь, отрезала классуха. У неё был тот же встроенный радар, что и у Нины Петровны, только на слово «Романов».

Завуч взяла микрофон с таким видом, будто сейчас объявит военное положение. Голос у неё был холодный, как утренний асфальт.

– Дорогие учащиеся, – протянула она, – мы прожили уже целый месяц нового учебного года. С чем я вас, конечно, поздравляю. И сразу хочу сказать: большинство из вас молодцы.

– Сейчас будет «НО», – тихо констатировал Игорь.

– Но, – с удовольствием произнесла завуч, – есть классы и отдельные личности, которые, похоже, считают школу местом для экспериментов по выживанию педагогического состава.

В зале прокатился смешок. Ромка почувствовал, как его имя уже висит в воздухе, как табличка «занято».

– Особенно «отличился», – завуч сделал ударение так, что кавычки сами прозвучали, – восьмой «Б». Бесконечные замечания по дисциплине, запуски пищей в столовой, сбор «фанатов» в коридорах, громкие обсуждения футбольных турниров вместо подготовки к урокам…

Рядом кто-то прыснул, кто-то толкнул локтем Пашку. Тот довольно хмыкнул: всё, что звучало как «хаос», ему нравилось.

– И, разумеется, – продолжил завуч, – не могу не отметить нашего постоянного героя отчётов – Романова Романа.

– Та-дааа, – почти беззвучно протянул Серёга. – Занавес.

– Романов, – голос завуч стал особенно громким, хотя микрофон и так усиливал каждое слово, – это тот случай, когда талант в одном направлении не компенсирует полное отсутствие ответственности в другом. Да, он забивает мячи. Да, он играет в школьной команде. Но, к сожалению, он также является примером того, как вести себя не надо.

Взрыв смешков получился уже громче. С разных сторон послышалось: «О-о, Ромыч, звезда», «автограф потом», кто-то даже тихо присвистнул. Настя у окна сцены прикрыла рот ладонью, но глаза блестели – явно наслаждалась шоу.

Ромка стоял, уставившись куда-то в пол между своими кроссовками. Щёки будто опалило. Слова завуча падали как камешки в ведро: «пример того, как вести себя не надо». Хотелось либо орать в ответ, что он не только котлеты кидает, либо просто развернуться и уйти. Но ноги будто вросли в деревянный пол зала.

– Когда вы кричите на поле, – продолжал завуч, – это слышно только болельщикам. Когда вы устраиваете цирк в школе – это слышно всему району. И поверьте, никто не будет смотреть, сколько голов вы забили, если в вашем дневнике одни замечания.

– Да чтоб у тебя… – прошипел Лёха сквозь зубы, но не договорил.

Ромка сжал кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони. Браслет под резинкой болезненно ткнул в кожу, но почему-то это немного отрезвило. «Не грусти», – всплыла белая бусина в голове. Ага, щас, попробуй тут не грустить, когда тебя прилюдно выставляют главным клоуном школы.

– Я надеюсь, – подвела итог завуч, – что отдельные ученики сделают выводы. В противном случае вопрос об их участии в школьных мероприятиях, включая спортивные, будет пересмотрен. На этом у меня всё.

Свистка не было, но ощущение финального свистка стояло в воздухе. Директор пробормотал что-то про «борьбу за знания», кто-то ещё выступил, но до Ромки уже почти ничего не доходило. В ушах звенело именно это: «пересмотрим участие», «пример как не надо», смех одноклассников.

– Эй, – шепнул Серёга, пока строй начинал расползаться, – не заводись. Она всегда так. Шоу «Расстрел при полном зале».

– Да чё, нормально, – выдавил Ромка, глядя прямо перед собой. Голос прозвучал хрипло. – Хоть кто-то рассказал школе, какой я офигенный.

– Ты не офигенный, ты офигевший, – попытался пошутить Лёха.

Но шутки в этот момент только сильнее давили, как лишний вес на больное колено. Ромка шагнул вперёд вместе со всеми, чувствуя, как на спине ещё долго отпечатывается взгляд завуча и смешки тех, кто будет потом пересказывать: «А помнишь, как её переклинило на Романове?».

Снаружи, в коридоре, снова зашумело, кто-то уже обсуждал котлеты и контрольные. А у него внутри тихо, плотным комком лежало одно ощущение: унизительно. Как будто тебя взяли не в команду, а выставили на доску позора, и теперь ты уже не капитан, а официальное школьное пугало.

Официально это назвали «Неделя проверки знаний». Неофициально – «контрольный апокалипсис», «месть учительской» и ещё пару слов, которые лучше не произносить при завуче. В расписании вдруг появились красные значки: русский, алгебра, история, биология – каждый день по сюрпризу.

– Они сговорились, – мрачно заключил Серёга, глядя на доску. – Это картель. Учительская мафия.

– Это рейд, – поправил Ромка. – С раз в год они проверяют, живы ли наши мозги.

– Некоторые нет, – вставил Лёха, тыкая себя в висок. – У некоторых уже всё.

Понедельник начал атаку с истории. Марья Ивановна, обычно добрая, как плюшевый мишка, вошла с лицом терминатора и стопкой распечаток.

– Дети, – сказала она, и у восьмого «Б» внутри что-то сжалось. – Настало время выяснить, кто из вас способен запомнить что-то кроме мемов. Контрольная по теме «Россия в XIX веке».

– Я в XIX только родился, – простонал Ромка. – Я плохо помню.

– В XIX веке вы бы уже в армии были, Романов, – вздохнула учительница. – Листы на первую парту. Телефоны – в сумку. Разговоры – за дверь.

Через полчаса у Ромки на листе было аккуратно написано… имя, фамилия и один уверенный ответ про Александра Второго. Остальное – пустыня из прочерков и надежды. Голова гудела после завучевой линейки, мысли скакали, как мяч на плохом асфальте.

– Всё, я сдался, – прошептал он в сторону Серёги. – Если бы была контрольная по «внутреннему унижению», я бы на пять написал.

– Пиши хоть что-нибудь, – зашипел тот. – Год отмены крепостного права помнишь?

– Помню, как меня сегодня крепостным сделали, – буркнул Ромка. – И завуч, и история.

Стоило ему отвлечься, как из кармана тихо пискнул телефон. Совсем тихо, вибрация, но в мёртвой тишине класса это прозвучало как сирена.

– ЧЕЙ ТЕЛЕФОН? – рявкнула Марья Ивановна так, что вздрогнули даже стёкла.

Восьмой «Б» привычно втянул головы в плечи. Все смотрели на парты, только один взгляд подскочил к потолку – Ромкин.

– Не мой, – автоматически брякнул он и тут же почувствовал, как предательски зашевелился карман.

В следующее мгновение телефон решил окончательно выдать хозяина и задребезжал ещё раз – на этот раз с тем самым дурацким рингтоном, который Серёга поставил ему «в прикол»: звук футбольной трибуны и крик «ГО-О-ОЛ!».

Класс разом зажил: кто-то прыснул, кто-то закашлялся, кто-то просто в ужасе уставился на Ромку. Марья Ивановна медленно подняла бровь.

– Романов.

– Это не гол, это… повтор момента, – попытался он, уже вытаскивая телефон. – Сам выключился, честно.

– На уроке истории, – холодно произнесла она, – у вас, оказывается, прямые включения с матча. Покажите-ка свой источник информации.

Телефон перекочевал к учительскому столу. Марья Ивановна молча открыла верхнюю кнопку, экран мигнул чатами.

– Так, – задумчиво сказала она. – Во-первых, минус за телефон на контрольной. Во-вторых, ещё раз увижу, как вы списываете, – намек понят? – она бросила взгляд на Серёгу, – я не только ваше участие в турнире пересмотрю, но и с директором побеседую.

– А… мы и не… – начал Серёга.

– Тишина, – отрезала она. – Продолжайте писать. А вы, Романов, – добавила, – после уроков ко мне.

Остаток контрольной он дожал на чистом упрямстве, черкая в ответах всё, что всплывало из тумана памяти. Но мысль одна крутилась, как заевшая пластинка: «к директору». После завуча это уже был полный набор.

После звонка история повторилась: все высыпали в коридор, шурша листами, обсуждая «какой вопрос был самый дебильный».

– Ну ты даёшь, – сообщил Лёха. – Гол на контрольной – это новый жанр.

– Я ему рингтон сменю, – вздохнул Серёга. – А то нас и правда в турнир по выговорам запишут.

– Поздно, – буркнул Ромка. – Марья Ивановна уже сказала волшебное «директор».

– Может, обойдётся, – попытался утешить его Игорь. – Она мягкая. Скажет, что вы все…

– …должны задуматься, – оборвал его Ромка. – Я уже знаю этот текст.

Он честно зашёл к Марье Ивановне после уроков. Та не кричала – и от этого было хуже. Сказала несколько фраз про «ответственность», «режим тишины», «вы не один в классе». А потом добавила:

– Я не хочу, чтобы вы пропускали турнир. Но телефон на контрольной – это уже перебор. Я обязана доложить директору.

– Обязаны… – повторил он, чувствуя, как желудок падает куда-то в район кроссовок. – Ладно. Я всё понял.

Кабинет директора всегда казался ему другой планетой. Там пахло кофе и бумагами, на стенах висели грамоты, а на столе у директора лежали аккуратные стопки документов, как кирпичи будущей казни.

– Присаживайся, Роман, – директор, мужчина с седыми висками и спокойным голосом, указал на стул. – Я смотрю, у тебя богатая социальная жизнь. Завуч, тренер, теперь вот Марья Ивановна… Все хотят с тобой поговорить.

– Я популярный, – попытался пошутить Ромка, но вышло глухо.

– Популярность можно по-разному использовать, – поправил директор. – Объясни, зачем тебе нужен был телефон на контрольной?

– Я не списывал, – сразу сказал Ромка. – Правда. Просто… забыл выключить.

– И рингтон у тебя очень скромный, – директор чуть качнул головой. – Слышал, слышал. Так вот. Завуч уже не раз поднимала вопрос о том, что ты «плохо влияешь» на класс. Учителя устали от постоянных экспериментов. Но, – он поднял палец, – у тебя есть и другая сторона. Спорт. Турнир. Ты ведь понимаешь, что, если ты вылетаешь оттуда – это удар не только по тебе?

– Понимаю, – выдавил Ромка. – Стараюсь…

– Плохо стараешься, – честно сказал директор, но голос у него оставался спокойным. – Поэтому так. Официальный выговор я тебе сейчас не объявляю. Даю последний шанс. Неделя тишины. Ни одного замечания. Ни одного фокуса. Ни одного выноса телефона на урок.

– Неделя?.. – переспросил он. – Прям вообще?..

– Вообще, – кивнул директор. – Если завуч или любой учитель придут ко мне с жалобой – вопрос твоего участия в футбольной команде будет закрыт до конца семестра.

В голове у Ромки коротко свистнуло, как свисток перед финалом.

– До конца… – он сглотнул. – Понял.

– Вот и хорошо, – директор откинулся на спинку стула. – Мне надоело видеть твою фамилию в отрицательных списках. Я хочу однажды увидеть её в списке выпускников, а не в хронике происшествий. Свободен. Подумай.

Выйдя из кабинета, Ромка прислонился плечом к стене. Сердце стучало, как после спринта. Браслет под рукавом чуть впился в кожу, будто напоминал: «чтоб не грустил».

– Неделя тишины, – пробормотал он. – Лучше бы они мне три кросса подряд дали.

Где-то за окном хлопнул мяч, послышался чей-то крик «пас!». Мир жил своей школьной жизнью, а ему предстояло играть в самый сложный матч: против самого себя и своей вечной привычки вляпываться по полной.

Из кабинета директора Ромка вышел как с проигранного финала: ноги ватные, в ушах ещё звенит его спокойное «неделя тишины», а в голове одно жирное слово – «если». Если опять вляпается, если завуч пожалуется, если телефон пискнет не вовремя – до конца семестра без команды. Как будто ему отрезали половину жизни и дали неделю на испытательный срок.

В коридоре было почти пусто, только где-то хлопнула дверь. Ромка шёл вдоль стены, водя по ней пальцами, браслет под рукавом цеплялся за ткань, бусины неприятно впивались в кожу – как напоминание: «не для того мелкий всё это нанизывал».

– Ну? – из-за угла вынырнул Серёга, как NPC, который всегда появляется вовремя. – Ты живой или мне уже траурный статус в чат ставить?

– Я условно живой, – буркнул Ромка. – До конца семестра.

– Чё сказали? – Серёга пошёл рядом, подстраиваясь под его шаг. – Выговор? Расстрел на рассвете? Конфискация мяча?

– Неделя без косяков, – выдохнул Ромка. – Вообще. Ноль. Если хоть кто-то пожалуется – меня из команды выносят до конца семестра.

– Жёстко, – присвистнул Серёга. – Это как «жить без воздуха неделю».

– Ага, – хмыкнул тот. – Для меня «не лезь никуда» – это как тебе «не жри печенье». Нереально.

– Ну вот как раз об этом, – Серёга резко встал, упершись спиной в подоконник. – Слушай сюда, капитан.

– Ща будет мотивационная речь, – пробормотал Ромка. – Давай, тренер-лайт.

– Смешно, – фыркнул тот, но глаза у него были серьёзные. – Ты, походу, до сих пор думаешь, что учёба – это такая мини-игра, где главное – не сдохнуть и списать у кого-нибудь, да? Типа «оценки – фигня, главное – голы».

– Ну… – Ромка пожал плечами. – Грубо, но да. Я не собираюсь жениться на этих контрольных.

– Так вот, – Серёга ткнул пальцем ему в грудь, – новости: учёба – это не про «пятёрки ради мамки». Это наш единственный контракт с этой школой. Понял?

– Чего? – нахмурился тот. – Какой ещё контракт? Я ничего не подписывал.

– Подписал, когда в команду полез, – отрезал Серёга. – Тренеру надо, чтобы про нас в учительской говорили: «Да, шумные, но тянут. Нормальные пацаны». А если у тебя в дневнике одна чёрная дыра, директору проще выкинуть тебя с турнира, чем разбираться. И нас заодно.

– Я и так это знаю, – устало сказал Ромка. – Они мне все по очереди уже мозг выемкой сделали.

– Знать и делать – разные виды спорта, – вздохнул друг. – Смотри. Я хочу играть на турнире. Ты хочешь играть на турнире. Вадик, Лёха, даже Игорь, который ненавидит бегать, – все хотят. И вот сейчас всё висит на твоих «не взял телефон», «не пошутил на линейке», «не кинул котлету». Понимаешь, как стрёмно?

– То есть вы все на меня повесились, – мрачно хмыкнул Ромка. – Кайф.

– Не повесились, а держимся, – поправил его Серёга. – Мы же договорились: команда – вместе. Но ты тоже, блин, включись. Учительская месть – это не просто «они нас не любят», это конкретный риск лишиться поля. Учёба – наш допуск к футболу. Не будет нормальных оценок – не будет матчей. Всё.

Ромка молчал. Где-то глубоко внутри он уже это чувствовал, но, когда это говорит директор – звучит как приговор. А когда почти то же самое говорит лучший друг – как будто кто-то ставит зеркало перед носом.

– И чё ты предлагаешь? – наконец спросил он. – Стать Игорем-версия два? Спать с учебником под подушкой?

– Сначала хотя бы открыть его по своей воле, – усмехнулся Серёга. – Не потому, что мама орёт, а потому что ты хочешь выйти на поле. Хочешь играть – значит, делаешь то, что нужно, а не только то, что нравится.

– Ненавижу, когда ты бываешь умным, – проворчал Ромка.

– Я сам офигел, если честно, – хмыкнул тот. – Но, Ром, серьёзно. Если ты эту неделю продержишься – у нас есть шанс. Если нет… я без тебя в команде не хочу. И турнир без тебя будет уже не тот.

Он сказал это почти буднично, но слова зацепили сильнее, чем весь директорский монолог. «Не хочу без тебя».

– Ладно, – выдохнул Ромка. – Попробую не быть полным идиотом. Неделю. Это типа челлендж.

– Вот, – Серёга хлопнул его по плечу. – Вот это уже разговор. Если хочешь, вечером могу подойти, позадавать тебе по истории. Буду твоим домашним тренером по мозгам.

– Не, – неожиданно для самого себя покачал головой Ромка. – Историю я… сам посмотрю.

– Ого, – присвистнул друг. – С такими темпами ты к девятому классу президентом России станешь.

– Вот тогда завуч охренеет, – фыркнул Ромка. – Всё, я пошёл. Пока не передумал.

Дома он впервые не рухнул сразу на кровать. Скинул рюкзак, глянул на него с подозрением, как на врага, потом всё-таки достал учебник истории. Тот нехотя раскрылся где-то посередине, страницы пахли типографской пылью и чем-то скучным.

– Ну привет, XIX век, – пробормотал он, устраиваясь за столом. – Давай без фолов.

Браслет на запястье чуть звякнул бусинами, когда он перевернул страницу. За стеной Димка напевал какую-то песенку, родители в этот вечер, кажется, решили не ругаться вслух. Было тихо. Странно тихо.

Ромка провёл пальцем по строке, пытаясь вчитаться. Не потому, что «надо, иначе умрёшь», а потому что перед глазами вдруг вырисовалось: поле, турнир, команда, Серёга с его «без тебя не хочу». И директор с фразой про «последний шанс».

– Ладно, учебник, – вздохнул он, открывая тетрадь. – Считай, сегодня ты мой мяч. Буду учиться пасовать и тебе тоже.

Вечер подкрался незаметно: за окном потемнело, фонарь влупил жёлтым прямо в стекло, на кухне что-то тихо шкворчало. Ромка сидел за столом, согнувшись над учебником истории, и в какой-то момент поймал себя на том, что реально читает, а не просто тупо листает страницы. Слова про «реформы», «крестьян» и «манифест» перестали быть просто набором букв и стали хоть немного складываться в картинку.

В запястье упирались бусины браслета, пальцы иногда автоматически дёргали его, когда он задумывался. Телефон лежал экраном вниз, на беззвучном – впервые не потому, что так сказал завуч, а потому что директор с его «неделя тишины» до сих пор сидел в голове.

Дверь тихо скрипнула, и в комнату заглянула мама с подносом. На нём две кружки чая и тарелка с печеньем, которое явно видело лучшие времена, но всё равно пахло вкусно.

– Я к тебе с проверкой, – сказала она, но голос был не из серии «дневник на стол», а спокойный, почти мягкий. – Жив ещё?

– Ну… да, – Ромка дёрнулся, чуть прикрыв тетрадь рукой. – Чё надо?

– Теоретически – ничего, – мама вошла, поставила поднос на край стола. – Практически – хотела узнать, это правда ты сидишь за учебником, а не пришельцы подменили.

– Очень смешно, – проворчал он, но без яда. – Просто… надо.

– Слышала, – она присела на край его кровати, подогнув ногу. – Директор звонил. Рассказал про неделю без косяков.

– Ну конечно, – выдохнул он. – У него, как у завуча, что ли, отдельная линия «позвонить маме и сдать Романова».

– Ром, – мама вздохнула, но не привычно-нервно, а как-то устало и спокойно. – Я не пришла тебя пилить. Честно. Видишь чай? Это мирная миссия.

Он косо глянул на кружку. Пар поднимался тонкой струйкой, пахло чёрным чаем с лимоном, как в детстве, когда он болел и мама сидела рядом, читала ему вслух какие-то книги с картинками.

– Странно, – сказал Ромка. – Обычно после звонков из школы у тебя режим «ураган Мария».

– Ураган устал, – усмехнулась мама. – И ещё… я сегодня поговорила с Павлом Сергеевичем.

– С тренером? – он напрягся. – Он опять жаловался?

– Наоборот, – она чуть вскинула брови. – Сказал, что ты реально стараешься. Что у тебя есть голова, если очень постараться её включать. И что, если тебя выкинут из команды, это будет обидно не только ему, но и всем ребятам.

Ромка опустил взгляд в тетрадь, строчки расплылись.

– Ну… это ещё не значит, что меня не выкинут, – пробормотал он. – Если завучу что-то не понравится – до свидания.

– Знаю, – кивнула мама. – Поэтому я и пришла. Не ругать. Поддержать чуть-чуть.

Он удивился настолько, что даже не смог это спрятать.

– Ты… поддержать?.. Меня?.. – фраза прозвучала так, будто он пробует новое, странное слово.

– Ага, тебя, – мама улыбнулась краешком губ. – Я, конечно, мастер рубить с плеча, но я не слепая. Я вижу, как ты приходишь домой в последнее время. Не как «мне всё пофиг», а как будто тебя катком переехали.

Он вздохнул, потерев переносицу.

– Просто… – слова никак не хотели выстраиваться, но впервые за долгое время ему захотелось их всё-таки сказать. – Везде как будто надо быть разным. В школе – «тише сиди, не шути», у тренера – «будь лидером, тащи», дома – «думай о будущем», ещё Димка со своими поделками… И я, кажется, везде всё делаю не так.