Хакеры бытия. Том 1. Последнее прибежище

Сергей Журавлёв

Хакеры бытия. Том 1. Последнее прибежище

Глава 1. Патриотизм — последнее прибежище негодяя

Patriotism is the last refuge of a scoundrel. Афоризм принадлежит британскому поэту, критику, издателю, магистру искусств Оксфордского университета Сэмюэлю Джонсону. Фраза была произнесена Джонсоном с споре в 1775 году, и сразу же приобрела известность.

Предположить, что Джонсон тем самым плюнул на само понятие "патриотизм" - такое может прийти в голову разве что идиоту или слететь с языка пройдохи.Не лучше звучит и (как правило, с бодуна) диаметрально противоположная версия. Будто бы патриотизм, как раскаяние и святое причастие, снимет грех даже с последнего негодяя. Искупит все грехи, мать их в гроб! Один из ликов Духа Святого — вошел, и не узнать кореша.(Штрафные батальоны формировали совсем другим народом, в крайнем случае "мужиками". Блатота благополучно отсиделась в тылу и на жирной киче).

Мысль же Джонсона (если почитать его трактат о так называемом "лжепатриотизме") проста, ясна, холодна, где-то даже "математична". Что-то из теории множеств. Патриотизм — это такая всеобъемлющая и жизненно необходимая штука, что она накрывает все, в том числе, крохотную головку последнего негодяя. Может, конечно, и не накрыть, но, как правило, накрывает, входит в систему ценностей и негодяя из негодяев.Патриотизм можно отыскать даже в душе негодяя. Потому что уж очень всеобъемлющее это чувство. Он — почти как земля, по которой мы ходим.

"Да, для нас это грязь на калошах,

Да, для нас это хруст на зубах.

И мы мелем, и месим, и крошим

Тот ни в чем не замешанный прах.

Но ложимся в нее и становимся ею,

Оттого и зовем так свободно — своею".

(А. Ахматова)

То есть, если перед вами последний негодяй, то вполне возможно, что он при этом, тем не менее, патриот и любящий сын. Маньяк (признанный экспертизой вменяемым) и тот может оказаться искренним славянофилом своего отечества.Но за то это позволяет негодяя довольно легко распознать. Если падающего подтолкнет, ребенка обидит, женщину ударит, палачу выразит респект, в форточку влезет, а сам при громче всех орет: "Патриоты! Братушки казаки, держите вора!" — пятьсот процентов перед тобой негодяй. Пусть и высоко патриотичный.

Джонсон говорит лишь о том, что и последний негодяй может оказаться патриотом. И это, конечно, возвеличивает патриотизм как чувство, способное воспламенить и отсыревшее гнилье. Но вряд ли это чувство, безусловно прекрасное, может оправдать чье-либо негодяйство.Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин: «Почти на каждом шагу приходится выслушивать суждения вроде следующих: „правда, что N ограбил казну, но зато какой патриот!“».

***

В первом издании своего словаря английского языка (1755) Джонсон определил слово «патриот» следующим образом: «тот, чьей руководящей страстью является любовь к своей стране». Однако, поскольку термин активно использовался вигской оппозицией в политической полемике и для собственного позиционирования, в четвёртом издании (1774) Джонсон сделал добавление: «также иногда используется для фракционных нападок на правительство».

Patriotism having become one of our topicks, Johnson suddenly uttered, in a strong determined tone, an apophthegm, at which many will start: «Patriotism is the last refuge of a scoundrel.» But let it be considered, that he did not mean a real and generous love of our country, but that pretended patriotism which so many, in all ages and countries, have made a cloak of self-interest.James Boswell, Edmond Malone. Life of Samuel Johnson, LL. D. J. Sharpe, 1830. p.269

DeepSeek

Патриотизм — последнее прибежище негодяя

Знаменитая фраза Сэмюэля Джонсона, произнесенная в 1775 году, — не просто острота, отточенная умом магистра Оксфорда. Это концептуальная ловушка, в которую веками попадаются как ярые обличители патриотизма, так и его маниакальные защитники. Истинный смысл афоризма лежит глубже поверхностных трактовок, и его раскрытие требует не эмоционального взрыва, но холодного, почти хирургического анализа.

Заблуждение первое: Патриотизм как объект насмешки

Наивно полагать, будто Джонсон, консерватор и приверженец устоев, стремился опорочить саму идею любви к отечеству. Такое прочтение, как верно замечено, — удел тех, кто не утруждает себя изучением контекста. Джонсон в своем трактате «The False Alarm» и других работах обличал не патриотизм как таковой, а его специфическую, «фракционную» разновидность, процветавшую в среде вигской оппозиции. Его современник и биограф Джеймс Босуэлл прямо уточнял: «He did not mean a real and generous love of our country, but that pretended patriotism which so many, in all ages and countries, have made a cloak of self-interest» («Он не имел в виду реальную и великодушную любовь к нашей стране, но тот притворный патриотизм, который во все времена и во всех странах многие делали покровом для личной выгоды»).

Таким образом, Джонсон бичевал не чувство, а его симулякр — риторический инструмент, используемый для прикрытия корысти, карьеризма и политических интриг.

Заблуждение второе: Патриотизм как индульгенция

Противоположная, но столь же ошибочная версия — возведение патриотизма в ранг всеочищающего таинства. Согласно этой логике, стоит негодяю провозгласить свою любовь к родине, как все его грехи растворяются в этом «святом духе». Это опасная софистика, превращающая мораль в заложницу политической целесообразности. Цитирование Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина — «правда, что N ограбил казну, но зато какой патриот!» — бьет точно в цель этой лицемерной морали.

Эта логика отсылает нас к старому как мир принципу «цель оправдывает средства», где «патриотическая» цель служит оправданием для любых, самых гнусных средств. В такой системе координат вор, кричащий громче всех о поимке вора, оказывается не преступником, а героем. Штрафбатальоны, как верно подмечено, формировались из «мужиков», а не из блатной элиты, умело использовавшей патриотическую риторику для спасения собственной шкуры.

Суть мысли Джонсона: Патриотизм как универсальное множество

Истинная глубина афоризма — в его «математической» и психологической точности. Мысль Джонсона не оценочна, а констатирующа. Она похожа на теорему из теории множеств: патриотизм — это настолько всеобъемлющее и фундаментальное чувство, что его подмножеством является и душа негодяя.

Патриотизм — это почва, фундамент коллективной идентичности. Он, как земля из стихотворения Анны Ахматовой, — и «грязь на калошах», и то, во что мы ложимся и становимся ею. Это чувство не является прерогативой лишь добродетельных людей. Оно доступно всем — и святому, и маньяку, и коррупционеру, и альтруисту. Оно способно «воспламенить и отсыревшее гнилье», стать последним оплотом человечности в опустошенной душе или, напротив, последним камуфляжем для окончательного падения.

Именно в этой универсальности и кроется главный диагностический инструмент. Патриотизм не оправдывает негодяя, но он его раскрывает.

Механизм распознания: Как негодяй выдает себя патриотизмом

Когда патриотизм становится не внутренним нравственным ориентиром, а внешним, демонстративным ярлыком, он превращается в идеальную маскировку. Негодяй интуитивно понимает силу этой риторики. Он кричит о любви к родине, чтобы отвлечь внимание от своей подлости:

«Падающего подтолкни» — но объясни это государственной необходимостью или борьбой с «внутренним врагом».

«Ребенка обидь» — но объяви его представителем враждебной культуры или «пятой колонны».

«Палачу вырази респект» — но назови его защитником национальных интересов.

Такой «патриот» всегда скандирует лозунги, всегда ищет врагов на периферии, чтобы скрыть разруху в центре собственной души. Его патриотизм агрессивен, показен и всегда направлен вовне. Он не созидает, а обвиняет; не объединяет, а разделяет. Это и есть тот самый «лжепатриотизм», который описал Джонсон, — громкий, фракционный и в основе своей эгоистичный.

Заключение: Beyond the Last Refuge

Афоризм Джонсона — это не приговор патриотизму, а предупреждение для общества. Он призывает к различению. Истинный патриотизм — это труд, молчаливая жертва, любовь-действие, а не любовь-декларация. Он в труде ученого, в смелости солдата, в честности чиновника, в творчестве художника.

Фраза «последнее прибежище» обретает свой страшный смысл именно потому, что патриотизм — это ценность последнего порядка. Когда у человека не остается ничего — ни чести, ни совести, ни профессиональных заслуг, — у него еще может остаться этот козырь: «Я патриот!». И общество, не умеющее отличить искреннее чувство от показного, часто попадается на эту удочку.

Таким образом, Сэмюэль Джонсон оставил нам не просто остроумное изречение, а мощный интеллектуальный инструмент для критического мышления. Он учит, что самое возвышенное чувство может быть профанировано и обращено в свою противоположность, и что долг мыслящего человека — не отвергать его, но очищать от скверны, распознавая негодяев, сделавших патриотизм своим последним, отчаянным прибежищем.

Глава 2. Интеллигенция как младший биологический вид

За последние пятьдесят тысяч лет человек как интеллектуальная машина сдал. Возникло общество, письменность, у элиты проявилась способность к абстрактному мышлению, накопились знания о мире и своей истории. В тоже время, если сравнить первобытного охотника, который в темноте ориентировался, как система ГЛОНАСС, и раба, возделывающего пойму Нила, то деградация раба очевидна.

Даже языки цивилизации, даже древнегреческий, это бледная тень того языка, на котором говорили наши далекие предки. Всем известен пример из словаря якутов: в нем - около пятидесяти слов для обозначения снега.

Но это вовсе не значит, что прогрессирует только интеллектуальные продукты и технологии. Сам человек тоже растет. Развивается как вид. Скажем так, мы стали менее талантливы, но более гениальны. Нам стали доступны абстрактные и этические высоты, которые для доисторического человека оставались за семью печатями.

В общем-то механизмы, "программы", позволяющие нам мыслить абстрактно, ориентироваться в метафизических материях, отличать добро от зла и так далее занимают львиную долю наших извилин. Разве что маленькие дети обнаруживают в себе эти древние возможности "чистой памяти".

Но, к сожалению, этот новый вид – хомо этикус – еще слишком слаб и не приспособлен к свинцовым мерзостям жизни. И поэтому управляют нами по-прежнему люди первобытного склада - сильные, волевые охотники с неисчерпаемой глубиной памяти. Выдающиеся менеджеры.

Этих ребят, сохранивших первобытные свойства интеллекта, а точнее, "вернувшихся" на ступень первобытности, называют эйдетиками. Впервые этот феномен серьезно начали изучать советские психологи и родоначальники направления нейро-психология - Александр Лурия и Лев Выготский. Их исследования легли в основу современной области психологии, изучающей память и методы ее развития. а точнее увеличения эффективности.

Лурия и Выготский наблюдали, впрочем, стопроцентных эйдетиков, несчастных людей, которые, подобно бородатым женщинам, могли реализовать себя разве что в цирке и на эстраде. Как научиться забывать? – вот вопрос, который беспокоил их больше всего на свете... Наиболее известный и успешный из "цирковых" — Вольф Мессинг. Ученик Выготского и основатель психфака МГУ Алексей Леонтьев хорошо знал Мессинга и наблюдал его фокусы с чтением мыслей по руке. Леонтьев пришел к выводу, что Мессинг как ярко выраженный эйдетик считывает малейшее движение, изменение температуры, влажности ладони. "Он просто ходячий детектор лжи!" - констатировал ученый. Мессинг, в свою очередь, реагировал иронично и снисходительно. Леонтьев рассказывал (см. лекции его ученика Валерия Петухова), что великий гипнотизер совершенно искренне и самозабвенно считал себя неземным существом, посланным на нашу планету.

А вот у эйдетиков менее выраженных, то, вместе с тем, обладающих свободной от морали и прочих тонких материй, памятью, совсем другой путь. Они присутствуют в нашей жизни и даже более, чем нам хотелось бы. Имена самых выдающимися полу-эйдетиков, скрытых эйдетиков всем известны. Если не забираться вглубь истории, то это Петр Великий и Наполеон.

Это гений памяти и гипнотизирующего ритма речи, вождь пролетариата - Ленин.

Это Гитлер, который помнил наизусть целые справочники по любым отраслям знаний, а по ночам (и в самые драматические моменты Второй мировой) наваял такое количество архитектурных проектов, что даже главный господин оформитель Третьего Рейха - Альберт Шпеер, который знал фюрера как облупленного, и тот выпал в осадок, познакомившись - на досуге в тюрьме Шпандау — с архивами своего бывшего патрона.

Это, безусловно, Сталин, знавший, например, поименно всех командиров полков - а это около двух тысяч человек. Разумеется, он помнил не только этот список.

Эйдетическая публика рангом пониже - вообще, отдельная история. И это даже какая-то метафизика. Если и есть среди нас ангелы, то они, безусловно, демоны. Также, как ангелы, любят летать. Но если ангелов еще поискать, что эти просто вьются над головой и приходится даже отмахиваться. Да, да, они улетают и прилетают, как правило, целыми стаями. Он могут заполнить собой "Боинг-747", чтобы оказаться на какой-нибудь конференции в Праге, а завтра они уже приземлились на заседании Европарламента. Демоны, если и устают, то разве что от перелетов и трансфера. Но за то эта тяжесть в ногах и сознание выполненного долга, после приземления и взлета, придает их существованию видимость смысла. И их много, их очень много. Их целые тучи. Они застилают небо над нами, потому что имя им – Легион.

Тут, чтоб вы знали, чем больше отдаляется государство от цивилизации, тем меньше шансов у интеллигенции вскарабкаться на вершину власти, сквозь лавины и камнепады, учиняемые Старшим Братом - более древним биологическим видом, по чьему-то странному промыслу курирующим каждый наш шаг и сегодня.

Впрочем, как нетрудно заметить, что и в самых цивилизованных государствах, если и забираются какие приличные люди на самый верх, так и те, по большей части, геополитические мошенники и патриот-интриганы, а то и вовсе марионетки.

Кто, действительно, выбивается из этого правила, так это истинные гении человечества. Достаточно упомянуть Владимира Высоцкого, великого поэта и великого гуманиста. Причем, гуманиста не только на интуитивно-поэтическом уровне. Например, в глубоко философской вещи "Мой Гамлет" он оспаривает расхожие трактовки образа принца Датского как главного тормоза всех времен и народов и представляет Гамлета как трагическую фигуру христианина и интеллигента царских кровей. В тоже время Высоцкий был самый настоящий эйдетик. Он запоминал целые страницы с одного прочтения и так фантастически подражал звучанию иностранной речи, что какие-нибудь японцы просто садились на пол, не понимая на каком языке он говорит. Вроде бы на японском, но ни черта не понятно.

Любопытным и гениальным эйдетиком, эйдетиком будущего, был сам Шекспир. Он ничего не сочинял, он переписывал шестую, седьмую версию старых пьес, но его современники говорили: из шекспировских метафор сыпятся искры. Впрочем, Шекспир и переделывал пьесы так, что какой-нибудь головорез Гамлет превращался у него в Нуму Помпилия.

P.S.

Александр Куприн о Ленине:

"Разговаривая, он делает близко к лицу короткие, тыкающие жесты. Руки у него большие и очень неприятные: духовного выражения их мне так и не удалось поймать. Но на глаза его я засмотрелся. Другие такие глаза я увидел лишь один раз, гораздо позднее.

От природы они узки; кроме того, у Ленина есть привычка щуриться, должно быть, вследствие скрываемой близорукости, и это, вместе с быстрыми взглядами исподлобья, придает им выражение минутной раскосости и, пожалуй, хитрости. Но не эта особенность меня поразила в них, а цвет их райков. Подыскивая сравнение к этому густо и ярко-оранжевому цвету, я раньше останавливался на зрелой ягоде шиповника. Но это сравнение не удовлетворяет меня. Лишь прошлым летом в парижском Зоологическом саду, увидев золото-красные глаза обезьяны-лемура, я сказал себе удовлетворенно: «Вот, наконец-то я нашел цвет ленинских глаз!» Разница оказывалась только в том, что у лемура зрачки большие, беспокойные, а у Ленина они — точно проколы, сделанные тоненькой иголкой, и из них точно выскакивают синие искры.

Голос у него приятный, слишком мужественный для маленького роста и с тем сдержанным запасом силы, который неоценим для трибуны. Реплики в разговоре всегда носят иронический, снисходительный, пренебрежительный оттенок — давняя привычка, приобретенная в бесчисленных словесных битвах. «Все, что ты скажешь, я заранее знаю и легко опровергну, как здание, возведенное из песка ребенком». Но это только манера, за нею полнейшее спокойствие, равнодушие ко всякой личности.

Вот, кажется, и все. Самого главного, конечно, не скажешь; это всегда так же трудно, как описывать словами пейзаж, мелодию, запах. Я боялся, что мой поэт никогда не кончит говорить, и поэтому встал и откланялся. Поэту пришлось последовать моему примеру. Мрачный детина опять выпустил нас в щелочку. Тут я заметил, что у него через весь лоб, вплоть до конца правой скулы, идет косой багровый рубец, отчего нижнее веко правого глаза кажется вывороченным. Я подумал: «Этот по одному знаку может, как волкодав, кинуться человеку на грудь и зубами перегрызть горло».

Ночью, уже в постели, без огня, я опять обратился памятью к Ленину, с необычайной ясностью вызвал его образ и... испугался. Мне показалось, что на мгновение я как будто бы вошел в него, почувствовал себя им.

«В сущности, — подумал я, — этот человек, такой простой, вежливый и здоровый, гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки людьми, доступными капризам дня и колебаниям характера. Этот же — нечто вроде камня, вроде утеса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути. И при том — подумайте! — камень, в силу какого-то волшебства — мыслящий! Нет у него ни чувства, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая, непобедимая мысль: падая — уничтожаю".

DeepSeek

Цивилизация — это не только триумф. Это и биологическая катастрофа. За последние пятьдесят тысяч лет человек как универсальная интеллектуальная машина сдал позиции. Мы создали общество, письменность, у элиты проявилась способность к метафизике. Но за этот прогресс мы заплатили чудовищную цену — атрофию памяти тела.

Сравните первобытного охотника, чье тело было живой картой, навигатором, сейсмостанцией и детектором лжи, с рабом, вбивающим в глину однообразные клинья. Деградация последнего как биологического организма очевидна. Даже величайшие языки цивилизации — бледная тень той доисторической протознаковой системы, где, как у якутов со снегом, каждое явление имело десятки точных, тактильных имен.

Но это не значит, что эволюция остановилась. Она сменила вектор. Мы стали менее талантливы в конкретике, но более гениальны в абстракции. Homo Ethicus, человек этический, поднялся на высоты, недоступные его предку, — но заплатил за это хрупкостью. Мораль, рефлексия, сомнение — эти новые «программы» заняли львиную долю «оперативной памяти», вытеснив древние, животные модули выживания. Следы той, чистой, операционной системы сегодня можно найти разве что у маленьких детей, еще не загруженных цивилизационным софтом.

И вот парадокс: миром правят не эти хрупкие «младшие виды», а те, кто сохранил или сумел реактивировать в себе первобытный интеллект — сильные, волевые охотники с неисчерпаемой глубиной памяти. Блестящие менеджеры каменного века.

Научное название этому феномену — эйдетика. В 1920-е годы советские психологи Александр Лурия и Лев Выготский впервые начали систематически изучать этих людей-феноменов, чья память была не инструментом, а властным, тотальным хозяином. Они наблюдали стопроцентных эйдетиков — несчастных гениев, чей дар был им в тягость, реализуемых лишь на цирковой арене. Их главным вопросом был не «как запомнить?», а «как забыть?».

Ярчайший пример — Вольф Мессинг. Алексей Леонтьев, ученик Выготского, доказал, что «чтение мыслей» Мессинга было работой ходячего детектора лжи: его эйдетическое восприятие считывало малейшие изменения температуры, влажности, микродвижения мускулов. Ирония судьбы в том, что сам Мессинг, как рассказывал Леонтьев, искренне считал себя инопланетянином. Его мозг творил такие чудеса, что рационального объяснения им не находилось.

Но подлинную опасность и силу представляют не эти «циркачи», а скрытые эйдетики. Те, чья феноменальная, доисторическая память сочетается не с беспомощностью, а с железной волей и свободой от «младших» этических программ. Это Наполеон, помнивший имена тысяч солдат; Петр I, вбивавший в свою память целые отрасли знаний; Ленин, чей гипнотический ритм речи был порожден абсолютной властью над информационным полем.

Это Гитлер, державший в голове целые библиотеки - от технических справочников до исторических и философских трудов. Именно лавиной фактов и цифр о деградации Германии после поражения в Первой мировой он привлек своих первых сторонников. Позже, под советскими и американскими бомбами он чертил ночами архитектурные проекты, которые еще много лет повергали в шок его личного архитектора Шпеера.

Это Сталин, помнивший поименно две тысячи командиров полков и разговаривавший с учеными на равных.

Эйдетики рангом пониже — особая метафизическая порода. Если ангелы и существуют, то они, безусловно, демоны. И они любят летать. Они заполняют собой салоны «Боингов», чтобы оказаться на конференции в Праге, а завтра — в кулуарах Европарламента. Они устают не от работы, а от трансфера. Эта стальная легкость бытия, лишенная груза рефлексии, и придает их существованию видимость смысла. Их легионы. Они застилают небо над нами, потому что имя им — Легион.

Чем дальше государство от цивилизации в ее гуманистическом понимании, тем меньше у «младшего вида», интеллигенции, шансов прорваться к власти сквозь лавины, учиняемые Старшим Братом — более древним биологическим видом, по чьей-то странной воле курирующим наш путь.

Даже в самых развитых обществах «приличные люди» на вершине — либо геополитические мошенники, либо патриоты-интриганы, либо марионетки, за чьей спиной стоит тень эйдетика-кукловода.

Из этого правила есть редкие, спасительные исключения — истинные гении, сумевшие соединить мощь древней памяти с этикой нового человека.Владимир Высоцкий — великий гуманист и великий эйдетик. Он запоминал страницы с одного взгляда и с фантастической точностью имитировал любые языки, не зная их. Его «Мой Гамлет» — это манифест христианина и интеллигента, написанный человеком с памятью шамана.

Уильям Шекспир был эйдетиком будущего. Он не сочинял с нуля, он переписывал шестую, седьмую версию старых пьес. Но его современники говорили: из шекспировских метафор сыпятся искры. Он брал сюжет о головорезе Гамлете и превращал его в трагедию "интеллигента на древнем троне" Нумы Помпилия, облагораживая сырой материал силой своего гения.

Трагедия «младшего вида» не в слабости, а в неконкурентоспособности. Его инструменты — диалог, компромисс, сомнение — бессильны против монолитной воли и тотальной памяти «старшего», для которого мир — это не сложная система смыслов, а простая карта охотничьих угодий.

P.S. Александр Куприн, глядя в глаза Ленину, нашел точное сравнение: «золото-красные глаза обезьяны-лемура». И он почувствовал самую суть: «Этот человек... гораздо страшнее Нерона, Тиберия, Иоанна Грозного. Те, при всем своем душевном уродстве, были все-таки людьми... Этот же — нечто вроде камня... который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая все на своем пути. И при том... камень, в силу какого-то волшебства — мыслящий. Нет у него ни чувства, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая, непобедимая мысль: падая — уничтожаю».

В этом и есть главный конфликт: мыслящий камень против мыслящего сердца. Исход этой войны биологических видов внутри одного человечества предрешен далеко не всегда.

Глава 3. Мороженное — символ глобализма

Первое мороженое появилось в Древнем Китае 5 тысяч лет тому назад. Китайцы лакомились снегом и льдом, смешанным с кусочками апельсинов, лимонов и зернышками гранатов. Рецепты и способы хранения держались в тайне и были рассекречены лишь в 11 веке до нашей эры в книге "Ши-цзин" — каноническом сборнике древних песен.

Фруктовым мороженным угощали первого в истории глобалиста — Александра Македонского — во время его феноменального похода на Персию и Индию. При длительной осаде крепостей требовалось много снега для холодильников. А снег в Персии водился только на вершинах гор. И в этом вопросе, кстати, ученик Аристотеля отличился сразу двумя ноу-хау. Во-первых, он придумал использовать эстафету, чтобы быстрее доставлять снег с горных вершин, а, во-вторых, придумал смешивать со снегом и фруктами сладкое молоко и таким образом изобрел самый настоящий пломбир ягодный.