Не говори Пустоте Да

Семья расселась вокруг стола: отец во главе, мать напротив, сёстры по бокам. Сергей устроился рядом с Варей, неловко оправляя свежую рубашку, явно надетую ради особого случая. Алевтина почувствовала, как её охватывает странное ощущение — словно она актриса, случайно попавшая не в свою пьесу. Эти люди, их проблемы, их маленький мирок — всё казалось чужим и бесконечно далёким.

— Ну, за встречу! — произнёс Бронислав Карлович, поднимая стопку с водкой.

Алевтина послушно подняла свою, хотя предпочитала сухое вино. Очередной компромисс с прошлым, от которого она так старательно отгораживалась все эти годы.

Разговор за столом не клеился. Родители и сёстры явно не знали, о чём говорить с этой новой, чужой Алевтиной, которая смотрела на их жизнь словно через музейное стекло. Гостья тоже не стремилась облегчить ситуацию — отвечала коротко, без подробностей, сама вопросов не задавала. В конце концов, она приехала сюда из столицы не за семейным воссоединением, а за наследством.

— Расскажите мне больше об Антоне Длиннопёрове, — наконец произнесла будущая наследница, отодвигая тарелку с недоеденным ужином. — Я так мало о нём знаю.

Лидия бросила на неё быстрый взгляд, в котором читалось понимание. Конечно, Алевтину интересовал не сам покойник, а его деньги. Что ж, по крайней мере сёстры друг друга понимали.

— Антон Густавович был... сложным человеком, — начала средняя сестра, выбирая слова. — Властный, привыкший получать то, что хочет. Город фактически принадлежал ему — не только завод, но и всё остальное. Мэром был почти тридцать лет, ещё с советских времён.

— И женщин любил, — неожиданно добавила мать, и в голосе проскользнула неприязнь. — Особенно молодых. Говорили, ни одна симпатичная девушка не могла устроиться на завод без его... одобрения.

Алевтина подняла бровь. Не такая уж редкость — мужчины такого положения часто пользовались властью подобным образом. Ничего нового, в Москве это происходило ежедневно, просто в более изысканной форме.

— Но город при нём процветал, — заметил Сергей, неожиданно включившись в разговор. — При всех недостатках, директор заботился о Стрептопенинске. Завод работал, зарплаты платили вовремя, социальные программы поддерживал.

— Да, — кивнула Варя. — Благодетель отремонтировал наш детский сад полностью, новые игрушки купил, площадку построил.

— Это всё фасад, — тихо произнёс отец, глядя в свою тарелку. — За красивой оболочкой скрывалось нечто... иное.

— Что именно, папа? — Алевтина подалась вперёд.

Бронислав Карлович поднял глаза, и в них читалась та же тревога, что и днём, когда он рассказывал о необъяснимых вещах, происходивших на заводе.

— Странности, — наконец сказал старик. — Странные привычки, странные связи. Никто не знал, откуда такие деньги. Завод, конечно, прибыльный, но не настолько, чтобы объяснить особняк на холме, дома за границей, счета в швейцарских банках.

— А в последние месяцы покойный вообще вёл себя... необычно, — Лидия разливала чай, не глядя на Алевтину. — Говорил, что скоро умрёт, но не уйдёт. Все думали, это он про «наследие» в городе — парк его имени, больница, которую построил. Но теперь...

Средняя сестра замолчала, многозначительно посмотрев на старшую.

— Что теперь? — спросила столичная гостья, чувствуя, как холодок пробежал по спине.

— Теперь ясно, что директор имел в виду нечто другое, — закончила за сестру Варя. — Это связано с вашей свадьбой, да? С традицией?

Алевтина бросила раздражённый взгляд на младшую сестру. Этот ритуал казался ей всё более нелепым с каждой минутой.

— Посмертная свадьба — просто старый обычай, — сказала будущая наследница сухо. — Ничего сверхъестественного.

— Не так всё просто, Аля, — тихо произнесла мать. Её пальцы сжали салфетку так, что костяшки побелели. Она опустила взгляд на руки, словно видела что-то, чего не видели остальные. — Эта традиция в нашей семье идёт издревле. Ещё из Германии. Когда кто-то из рода умирает не будучи в браке — будь то мужчина или женщина — нельзя хоронить одинокими. Помнишь тётю Гертруду? Ей нашли мужа прямо в гробу. А дядю Вильгельма обвенчали с умершей за день до него соседкой, иначе... — старая женщина запнулась, прикрыв рот рукой.

— Иначе что? — нетерпеливо спросила Алевтина.

— Иначе умерший не найдёт покоя, — закончил отец. — И принесёт несчастье всем кровным родственникам.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене. Алевтина почувствовала нарастающее внутри раздражение. Неужели в двадцать первом веке образованные люди всерьёз могут верить в такие предрассудки?

— Немецкие традиции нашей семьи иногда опаснее русских, девочки, — многозначительно добавил Бронислав Карлович, поднимая взгляд от тарелки. — Некоторые вещи лучше не трогать, если не понимаешь их природы.

— Папа, — начала Алевтина, стараясь, чтобы голос звучал рационально и спокойно, — ты же инженер, образованный человек. Неужели веришь в эти сказки?

— Я верю в то, что видел своими глазами, — твёрдо ответил родитель. — И Антон Длиннопёров не был обычным человеком. В нём было что-то... не от этого мира.

Лидия бросила на отца предостерегающий взгляд, словно он сказал слишком много. Мать побледнела и торопливо перекрестилась — почти незаметный жест, сделанный украдкой.

Алевтина почувствовала, как изнутри поднимается глухое отвращение ко всему: к этому разговору, к дому, пропахшему прошлым, к людям, погружённым в суеверия. Ей, столичной жительнице, казалось, что она попала в средневековье, где образованные взрослые всерьёз обсуждают духов и проклятья.

Внезапно тишину нарушил резкий стук в дверь — три чётких, размеренных удара, от которых все за столом вздрогнули. Лидия выронила ложку, которой размешивала сахар, и та со звоном ударилась о блюдце. Варя инстинктивно прижалась к Сергею, словно ища защиты. Мать замерла с чайником в руках, не донеся до чашки.

— Кто это может быть так поздно? — спросила Алевтина, удивлённая их реакцией.

— Это от него, — тихо произнёс отец, поднимаясь из-за стола. — От Антона. Пришли за тобой.

Три новых удара, более настойчивых, заставили вздрогнуть даже Алевтину. Было что-то неестественное в этом звуке — словно стучали не рукой, а чем-то тяжёлым и твёрдым, казалось, от каждого удара вздрагивала не только дверь, но и весь дом, заставляя вибрировать старые половицы.

Бронислав Карлович медленно направился к двери, и его шаги казались неестественно громкими в наступившей тишине. Алевтина внезапно почувствовала холодок по спине, который не могла объяснить рационально. В этом стуке, в реакции семьи, в напряжённой атмосфере было что-то, заставлявшее вспомнить слова Георгия: «У мёртвых память длиннее, чем у живых».

Бронислав Карлович открыл дверь, и в комнату словно хлынул поток холодного воздуха. На пороге стоял высокий худощавый мужчина лет шестидесяти в безупречном чёрном костюме, выглядящем слишком дорогим для Стрептопенинска. У гостя было бледное лицо, остро очерченные скулы казались высеченными из мрамора, а холодные серые глаза изучали присутствующих с почти анатомическим интересом. Алевтина поймала этот взгляд и невольно выпрямилась, ощутив что-то родственное — такими глазами она сама смотрела на подчинённых в Москве, выискивая малейшие признаки некомпетентности.

— Михаил Андреевич, — произнёс отец с лёгким поклоном, и в голосе прозвучало уважение, смешанное с едва заметной опаской. — Проходите, пожалуйста.

— Благодарю, Бронислав Карлович, — ответил гость. Голос был размеренным, лишённым каких-либо интонаций, словно каждое слово проходило тщательную проверку перед произнесением. — Прошу прощения за поздний визит, но дело не терпит отлагательства.

Незнакомец шагнул в дом, и Алевтина заметила, что мать машинально отступила назад, словно уступая территорию хищнику. Варя придвинулась ближе к Сергею, а Лидия застыла с чайником в руках, будто превратилась в статую. Только отец сохранял внешнее спокойствие, хотя его плечи заметно напряглись.

— Алевтина Брониславовна, — мужчина повернулся к столичной гостье, и тонкие губы изогнулись в подобии улыбки, не затронувшей глаз. — Позвольте представиться. Михаил Андреевич Тучков, личный помощник покойного Антона Густавовича Длиннопёрова. Рад наконец встретиться с вами лично.

Гость подал руку, и Алевтина автоматически пожала протянутую ладонь. Она оказалась сухой и неожиданно горячей, контрастирующей с холодом, который, казалось, источало всё существо позднего посетителя.

— Взаимно, — ответила женщина, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Полагаю, вы здесь, чтобы обсудить детали предстоящей... церемонии?

— Совершенно верно, — кивнул Тучков. — Время дорого, а процедура требует соблюдения определённых правил. Если позволите, я хотел бы сразу перейти к делу.

— Конечно, — Алевтина жестом указала на свободное место за столом. — Присаживайтесь.

Тучков сел, аккуратно подтянув складки брюк, перед собой на стол положил тонкую чёрную папку. Движения были выверенными, словно он выполнял сложный механический танец, где каждый жест имел строго определённое место.

— Кофе? Чай? — предложила Надежда Густавовна, стараясь соблюсти правила гостеприимства.

— Благодарю, нет, — отрезал Тучков. — У нас мало времени.

Помощник покойного мэра раскрыл папку, и Алевтина увидела аккуратно сложенные документы с множеством печатей и подписей. Сверху лежала фотография Антона Длиннопёрова — та самая, которую она видела в отчёте своего помощника. Полное лицо, маленькие глазки, сальная улыбка. Даже на фотографии покойный выглядел неприятно.

— Итак, — начал Тучков, выкладывая перед собой документы с методичностью хирурга, раскладывающего инструменты перед операцией. — План на ближайшие дни следующий. Послезавтра утром в девять часов регистрация в ЗАГСе. Формальная процедура, занимает не более тридцати минут. Вам потребуется подписать несколько документов. Антон Густавович, разумеется, уже поставил свою подпись заранее.

Сказано это было так буднично, что Алевтина не сразу осознала абсурдность ситуации — мертвец, подписавший брачные документы. Будущая наследница бросила быстрый взгляд на родных: мать сидела, опустив глаза, отец смотрел в сторону, Лидия изучала ногти с преувеличенным вниманием, а Варя прижалась к плечу Сергея, который выглядел единственным нормальным человеком в комнате — на лице читалось явное недоумение.

— После регистрации, — продолжил распорядитель, не обращая внимания на реакцию присутствующих, — в одиннадцать часов состоится венчание в церкви. Церемония традиционная, но с некоторыми... адаптациями, учитывая обстоятельства. Отец Никодим всё подготовил, вам не о чем беспокоиться. Платье для церемонии уже ждёт в особняке — Антон Густавович настаивал именно на наследственном свадебном наряде женщин его рода.

Алевтина почувствовала нарастающее внутри возмущение. Оказывается, Длиннопёров планировал свою посмертную свадьбу задолго до того, как она узнала об этом абсурдном ритуале.

— Вечером того же дня, — Тучков перевернул страницу, словно читал по сценарию, — гости соберутся на свадебное торжество в особняке на холме. Приглашены важные персоны, включая губернатора Рымаря. Меню одобрено лично Антоном Густавовичем. Список гостей — около сотни человек. Вам не придётся беспокоиться о развлечении гостей, для этого нанята специальная компания из Новосибирска.

Алевтина подняла брови и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

— То есть вы предлагаете мне сидеть за праздничным столом рядом с трупом и поднимать бокалы за наше счастье?

Тучков поднял взгляд, и в глазах промелькнуло что-то похожее на раздражение.

— Это традиция, Алевтина Брониславовна. Антон Густавович был уважаемым человеком в городе. Последняя воля должна быть исполнена со всеми почестями. Включая торжественный приём для тех, кто пришёл проститься.

— И где будет... жених на этом пиру? — спросила столичная гостья, не скрывая сарказма.

— Антон Густавович будет присутствовать в главном зале, в специально подготовленном месте, — ответил Тучков с невозмутимостью автомата. — Покойного облачат в свадебный костюм, и он займёт почётное место рядом с вами.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Алевтина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Пировать рядом с трупом — это выходило за рамки даже самых абсурдных ситуаций, которые она могла представить.

— После праздничного ужина, — продолжил помощник, переворачивая очередной лист с механической точностью заведённого механизма, — наступает кульминация обряда. Вам предстоит провести с покойным супругом три ночи наедине.

— Что?! — Алевтина вскочила на ноги, не веря своим ушам. — Брачные ночи?! Вы с ума сошли? Я не буду спать с трупом!

Её голос сорвался на крик, эхом прокатившийся по комнате. Сергей закашлялся, поперхнувшись чаем. Варя побледнела, а Лидия неожиданно издала короткий нервный смешок, который тут же подавила.

Тучков даже не моргнул. Смотрел на Алевтину с тем же холодным интересом, словно наблюдал за лабораторным экспериментом, идущим строго по плану.

— Вы неверно понимаете суть ритуала, Алевтина Брониславовна, — сказал распорядитель, и в голосе появились нотки снисходительного терпения, с которым взрослый объясняет ребёнку очевидные вещи. — Речь идёт о формальности. Вам необходимо провести три ночи в одной комнате с телом, для соблюдения традиции. Никаких... физических контактов не предполагается, разумеется.

Алевтина медленно опустилась на стул, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. Реакция её была такой эмоциональной, такой неконтролируемой — это было совсем непохоже на ту Алевтину Каглицкую, которая железной рукой руководила федеральным агентством в Москве.

— Вы будете находиться в специальной комнате, — продолжил Тучков, как ни в чём не бывало перелистывая страницу документа. — Антон Густавович будет лежать в супружеской постели. — Помощник поднял глаза и встретился взглядом с Алевтиной. — Вам всего лишь надо будет лежать с покойным в одной постели. Три ночи, с десяти вечера до шести утра. По традиции, в эти часы душа умершего окончательно покидает тело и переходит в иной мир, но нужен проводник — законный супруг.

Алевтина почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Она стиснула под столом кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Это абсурд, — произнесла медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Перед глазами возникли цифры. Пятьсот миллионов долларов. Особняк на холме. Завод. Лондон. Франция. Представила себя, лежащую рядом с холодным телом, и сглотнула. — Но если это необходимая формальность...

— Именно так, — кивнул Тучков, и в уголках тонких губ мелькнула тень улыбки. — После третьей ночи состоится погребение. И вы официально станете вдовой и единственной наследницей всего состояния.

Организатор извлёк из папки ещё один документ и положил перед Алевтиной. Это была копия завещания, заверенная нотариусом. Будущая наследница быстро пробежала глазами по строчкам. Всё сходилось с рассказом Лидии. Всё имущество Длиннопёрова действительно переходило к «супруге, состоящей с ним в браке на момент погребения».

— У вас остались вопросы? — спросил Тучков, когда Алевтина подняла глаза от документа.

— Да, — женщина сложила руки на столе, возвращая голосу деловой тон. — Что конкретно требуется от меня во время церемоний? Какие слова говорить, какие действия выполнять?

— Вам не о чем беспокоиться, — ответил Тучков. — На каждом этапе рядом будут люди, которые подскажут, что делать. Ваша роль проста — следовать инструкциям и не нарушать ритуал. Особенно важно не пропустить ни одной брачной ночи и не покидать комнату до рассвета. Это критически важно для успеха всего предприятия.

— Понимаю, — кивнула Алевтина. — А что насчёт...

— Автомобиль будет ждать вас послезавтра в восемь тридцать, — перебил распорядитель, закрывая папку. — Вас доставят в ЗАГС, а затем проведут через весь процесс. Вечером переедете в особняк, где останетесь до конца церемониала.

Помощник встал, застегнул пуговицу пиджака и взглянул на семейство Каглицких, сидевшее вокруг стола в напряжённом молчании.

— Благодарю за гостеприимство, — сказал организатор без тени благодарности в голосе. — Бронислав Карлович, Надежда Густавовна, ваше присутствие ожидается на всех церемониях. Лидия, вам нужно быть в ЗАГСе к девяти.

Когда дверь закрылась за Тучковым, в комнате словно стало легче дышать.

— Вот, значит, как… — произнесла Алевтина. — Регистрация, венчание, пир и три ночи с мертвецом. А потом — полмиллиарда.

— Ты согласна? — спросила Лидия, внимательно глядя на сестру.

— А у меня есть выбор? Не вижу причин отступать из-за эксцентричной процедуры.

— Аля, ты будешь спать с мёртвым человеком! — возмутилась Варя. — Это дикость!

— Я согласна, — твёрдо сказала Алевтина. — Покойник в закрытом гробу — не самая страшная компания.

Говорила она уверенно, но внутри ворочалось неприятное чувство. Воображение рисовало мрачную комнату, гроб и шорох, словно кто-то скребётся изнутри...

— Аля, — окликнул Бронислав Карлович, когда дочь направилась к лестнице. — Не всё золото, что блестит. Будь очень осторожна.

Что-то в глазах отца остановило Алевтину — искренний страх, которого она никогда не видела у этого рассудительного человека.

— Я буду осторожна, — пообещала дочь с неожиданной теплотой.

Ночью Алевтина внезапно проснулась в кромешной тьме. Сердце стучало так громко, что, казалось, слышит весь дом. Она лежала неподвижно, вглядываясь в темноту, и отчётливо почувствовала: она в комнате не одна.

Страх пополз по позвоночнику. И вдруг вместе со страхом по телу прокатилась волна возбуждения. Женщина почувствовала тепло внизу живота и напряжение сосков под ночной рубашкой. Так нелепо и неожиданно, что захотелось рассмеяться. Страх и желание сплелись в невозможный коктейль эмоций.

Алевтина включила лампу у кровати — в комнате никого не было. Только на подоконнике лежало большое чёрное перо с металлическим отливом. Она готова была поклясться, что вечером его там не было. Женщина встала, подошла к окну и взяла в руки странный предмет — прикосновение вызвало холодящий электрический разряд, смешанный с удовольствием. Алевтина положила его обратно и поспешно вернулась в постель.

Утром перо исчезло. Но женщина чувствовала — за каждым её шагом теперь наблюдает нечто, оставившее этот знак, и три ночи с мертвецом могут стать дверью в мир, о котором она и не подозревала.

Глава 4. Цена согласия

Утро пришло в Стрептопенинск холодным туманом, наползающим от реки и окутывающим деревянные дома серой дымкой. Алевтина стояла у окна своей детской комнаты, вглядываясь в размытые очертания соседских крыш и верхушек деревьев. С окраины, где находился родительский дом, центральную площадь было не разглядеть, но даже здесь ощущалось праздничное оживление — по улице прошла группа музыкантов с футлярами, проехал грузовик с укрытыми брезентом конструкциями. Город, который Алевтина старательно вычёркивала из памяти долгие годы, теперь готовился к странному торжеству — её свадьбе с мертвецом.

Женщина поморщилась, представляя, как сейчас на площади возводят праздничную арку, рабочие развешивают гирлянды, женщины в белых передниках раскладывают цветы. Вчера вечером Тучков показывал эскизы оформления — золотые буквы на транспаранте «Поздравляем новобрачных!», сверкающие ленты, корзины с лилиями. Вся эта суета выглядела одновременно нелепо и жутко — город готовился к свадьбе живой женщины с мёртвым мужчиной с энтузиазмом обычного торжества.

В дверь комнаты осторожно постучали, и вошла мать с подносом, на котором дымился чай и лежали свежие булочки. Надежда Густавовна выглядела взволнованной, но скрывала это за привычной деловитостью.

— Завтрак, Аля, — сказала хозяйка дома, ставя поднос на стол. — Нужно поесть перед такими важными делами.

— Спасибо, — ответила Алевтина, не отрывая взгляда от окна. — Мама, это нормально? То, как они все... готовятся?

Надежда Густавовна подошла и встала рядом с дочерью. Её лицо отразилось в стекле — старое, с тонкой сеткой морщин, но сохранившее гордую линию скул, унаследованную Алевтиной.

— Для них это событие, — тихо сказала мать. — В Стрептопенинске мало что происходит. А тут — такое.

— Такое, — эхом повторила Алевтина. — Свадьба с мертвецом. Как в средневековье.

Надежда Густавовна вздохнула и поправила занавеску, будто закрывая вид на приготовления.

— Выпей чай, пока горячий. Уже принесли приглашения, — мать указала на стопку карточек на краю подноса.

Алевтина взяла верхнюю. Плотная бумага, золотое тиснение, каллиграфический шрифт: «Имеем честь пригласить Вас на церемонию бракосочетания Антона Густавовича Длиннопёрова и Алевтины Брониславовны Каглицкой...» Дата, время, место — всё оформлено с тщательностью союза двух живых людей.

— Кто это заказывал? — спросила Алевтина, бросая приглашение обратно на поднос.

— Тучков. У него всё расписано по минутам, — мать покачала головой. — Он вчера весь вечер звонил, спрашивал, всё ли готово, все ли оповещены. Как будто это не... не такое вот, а обычная свадьба.

Алевтина отвернулась от окна и подошла к столу. Чай пах мятой и смородиновым листом — так мать заваривала его всегда, сколько дочь себя помнила. Женщина отпила глоток, чувствуя, как знакомый вкус пробуждает воспоминания, которые она так долго пыталась похоронить.

— Я хочу навестить Веру, — внезапно сказала Алевтина, вспомнив о бывшей подруге, с которой не виделась с момента отъезда в Москву.

— Веру Подгорную? — мать удивлённо подняла брови. — Ты же... вы же не общались с тех пор, как ты уехала.

— Именно поэтому, — Алевтина поставила чашку. — Она была близка с Длиннопёровым, правда?

Надежда Густавовна поджала губы и коротко кивнула:

— Все знали. Он её содержал несколько лет. Потом, говорят, нашёл кого-то помоложе, но квартиру ей оставил. В Доме Советов, лучшую в городе.

— Я хочу с ней поговорить, — решительно сказала Алевтина. — Может, Вера расскажет что-нибудь... полезное.

Мать внимательно посмотрела на дочь, пытаясь прочитать истинные мотивы. Затем кивнула:

— Как знаешь. Только будь осторожна с ней. Вера... изменилась за эти годы.

Алевтина усмехнулась:

— Все мы изменились, мама.

Через полчаса Алевтина шла по знакомым с детства улицам Стрептопенинска, чувствуя на себе взгляды местных. Они узнавали её, шептались за спиной, некоторые кивали с вежливым любопытством, другие откровенно разглядывали. Москвичка, вернувшаяся, чтобы выйти замуж за мёртвого мэра и получить его состояние — ещё бы горожане не шептались!

Дом Советов — так местные называли единственное пятиэтажное здание в центре города, построенное ещё при Сталине — выделялся среди деревянных построек, как динозавр среди ящериц. Серый, с претензией на монументальность, с облезающей штукатуркой и железными балконами, он считался элитным жильём в Стрептопенинске. Алевтина помнила, как в детстве они с Верой мечтали жить в таких квартирах — с горячей водой, не отключаемой летом, с телефонами и мусоропроводом на каждом этаже.

Квартира Веры находилась на третьем этаже. Алевтина поднялась по выщербленным ступеням, отметив контраст между обшарпанным подъездом и новой, явно дорогой дверью — дубовой, с бронзовой фурнитурой и глазком в позолоченном обрамлении.

Гостья нажала на звонок, и из-за двери послышалась мелодичная трель — не обычный резкий звук, а что-то похожее на колокольчики. Через несколько секунд дверь распахнулась, и на пороге появилась Вера.

Прошедшие годы изменили её до неузнаваемости. Из нескладной девушки Вера превратилась в женщину, сознающую свою привлекательность и умеющую её использовать. Крашеные платиновые волосы, собранные в высокий небрежный хвост, яркий макияж с акцентом на глаза. Шёлковый халат бордового цвета, плотно обхватывающий фигуру, был расстёгнут достаточно глубоко, чтобы показать ложбинку между грудей, украшенную золотым кулоном в форме ключа.

— Аля? — глаза Веры, подведённые чёрным, расширились от удивления. — Алька, чёрт возьми! Какими судьбами?

Алевтина улыбнулась — не тёплой улыбкой старой подруге, а профессиональной, отработанной на деловых встречах.

— Здравствуй, Вера. Можно войти?

— Конечно, заходи, — Вера отступила, широко распахивая дверь. — Не ожидала тебя увидеть, если честно. Все говорят, ты прилетела выходить замуж за покойника, но я думала, ты будешь слишком занята примеркой свадебного платья.

В её голосе звучала смесь иронии и любопытства. Бывшая подруга держала бокал с чем-то тёмно-красным — судя по запаху, вино не из дешёвых.

Алевтина вошла в квартиру и осмотрелась. Прихожая поражала контрастом с подъездом — мраморная плитка на полу, зеркало в позолоченной раме, антикварная консоль с причудливыми ножками, на которой стояла хрустальная ваза с живыми цветами.