Не говори Пустоте Да

— Проходи в гостиную, — Вера махнула рукой в сторону открытой двери. — Хочешь вина? Или чего покрепче? У меня есть отличный коньяк, Антон из Франции привозил.

— Вино, пожалуй, — ответила Алевтина, проходя вслед за хозяйкой.

Гостиная выглядела, словно перенесённая из парижской квартиры. Тяжёлые бархатные шторы, диван и кресла в стиле рококо, картины в золочёных рамах, хрустальная люстра, ковёр с замысловатым восточным узором. Всё это великолепие странно смотрелось в стандартной советской квартире с низкими потолками и узкими окнами.

— Присаживайся, — Вера указала на диван и направилась к бару, уставленному бутылками. — Рассказывай, как Москва? Всё так же пожираешь слабых и наступаешь на головы конкурентов?

Алевтина села, чувствуя, как проминается мягкая обивка дивана.

— У меня всё хорошо, спасибо, — сдержанно ответила гостья. — А ты как? Я слышала, ты была... близка с Антоном Густавовичем.

Вера обернулась, протягивая бокал с вином, и рассмеялась — громко, с ноткой цинизма, которого Алевтина не помнила в прежней застенчивой подруге.

— «Близка» — это звучит так дипломатично из твоих уст. Да, я была его шлюхой, если говорить прямо. Три года, — Вера опустилась в кресло напротив и закинула ногу на ногу, не заботясь о том, что халат задрался, обнажая бедро. — А ты, значит, решила стать его женой. Посмертно. Забавно, правда? Я трахалась с ним живым, а ты будешь спать с ним мёртвым.

Алевтина сохраняла непроницаемое выражение лица, хотя внутри всё сжалось от отвращения.

— Я здесь ради наследства, ты же понимаешь, — москвичка отпила вино, отметив его действительно хорошее качество. — Мне просто интересно... какой он был? К чему мне готовиться?

Вера откинулась на спинку кресла, разглядывая бывшую подругу оценивающим взглядом.

— Готовиться? — хозяйка хмыкнула. — Ну, если ты про то, каков он был в постели, то могу рассказать. Он был, как бык, Алька. Прижмёт к стенке — и не вырвешься.

Вера сделала глоток вина, не отрывая взгляда от Алевтины.

— Любил всякие игры. Подчинять, командовать. В мэрии своей меня на столе брал, прямо на документах. Говорил, что так интереснее — секретарша за дверью сидит, посетители в приёмной ждут, а он трахает свою девочку и ржёт.

Алевтина приподняла бровь, оценивая откровенность бывшей подруги с холодным профессиональным интересом. Взгляд скользнул по вульгарной роскоши квартиры, по бокалу в руке Веры, по расстёгнутому халату. Две хищницы разного калибра. Где-то под слоями цинизма мелькнуло воспоминание — они сидят на краю крыши гаража, болтая ногами, доверяя друг другу детские секреты — но Алевтина отогнала его, как назойливую муху.

— Но щедрый был, зараза! — продолжила Вера, обводя рукой гостиную. — Эту квартиру после третьей ночи подарил. Сказал, что я ему понравилась, что «отрабатываю» хорошо. А потом пошли подарки — шубы, украшения, поездки за границу. В Ниццу возил, представляешь? Я, Верка из Стрептопенинска, на французском пляже загорала рядом с миллионерами!

Собеседница говорила с гордостью, словно материальные блага полностью оправдывали способ их получения.

— А почему вы расстались? — спросила Алевтина нейтральным тоном.

Вера поморщилась и залпом допила вино.

— Молоденькую нашёл, постройнее. Ему же всегда свежее мясо нужно было, — хозяйка встала и направилась нетвёрдой походкой к бару за новой порцией. — Но, знаешь, не обидел. Квартиру оставил, содержание назначил. Я теперь салон красоты держу — «Вера-люкс», может, видела на центральной улице? Не бедствую.

Алевтина видела этот салон по дороге — кричаще-розовая вывеска, стразы, золочёные буквы. Типичная провинциальная безвкусица, которая, видимо, казалась Вере верхом шика.

— И всё-таки, — настойчиво продолжила гостья, — какой он был... как человек? Что о нём говорили в городе?

Вера вернулась с полным бокалом и снова села в кресло, на этот раз подогнув под себя ногу.

— Разное говорили. Что деньги у него нечистые, что связи в столице мутные. Но кому какое дело? Он город держал на плаву, завод работал, зарплаты платили. А то, что девок молодых любил и особняк себе отгрохал, как дворец, — так это его право. Он хозяин был, понимаешь? Настоящий хозяин.

Вера замолчала на секунду, словно вспоминая что-то, и её взгляд стал отстранённым.

— Знаешь, в нём что-то такое было... страшное временами. Особенно когда злился. Глаза становились... не как у человека. И холод от него шёл, как от ледяной глыбы. В такие моменты я его боялась до усрачки, если честно.

Алевтина внимательно наблюдала за бывшей подругой, отмечая, как меняется её лицо при этих воспоминаниях — маска циничной женщины на мгновение спала, обнажая испуганную девчонку, которой Вера была когда-то.

— А что ты знаешь о традициях его семьи? — спросила москвичка. — Об этой... свадьбе с мертвецом?

Вера передёрнула плечами, словно отгоняя неприятные мысли, и лицо снова стало насмешливым.

— Ничего конкретного. Он не любил об этом говорить. Только раз обмолвился, что его род — особенный, что кровь у них не такая, как у простых смертных. Я тогда не придала значения — мало ли что мужик в постели болтает… — Вера усмехнулась. — Но знаешь, было в нём что-то... нечеловеческое. Особенно когда он... ну, ты понимаешь. В самый момент. Словно другое существо просвечивало сквозь кожу.

Алевтина подавила дрожь. Слова Веры перекликались с рассказом отца о странностях на заводе, о существе в подвале с нечеловеческими глазами.

— И вот теперь ты станешь его женой, — продолжила бывшая подруга, наклоняясь вперёд и понижая голос до интимного шёпота. — Представляешь, ты станешь его женой! Посмертно! Интересно, он и с тобой в постели будет таким же горячим?

Бывшая подруга засмеялась — злорадно, с каким-то нездоровым весельем. Алевтина сохраняла бесстрастное выражение лица, хотя внутри всё сжалось от отвращения и страха.

— Это просто формальность, Вера, — холодно ответила москвичка. — Три дня странных ритуалов, а потом я вернусь в Москву с наследством, которое сделает меня одной из самых богатых женщин страны.

— Если вернёшься, — неожиданно серьёзно сказала Вера, и взгляд стал острым, почти хищным. — Не всех своих баб Антон отпускал.

— Что ты имеешь в виду? — Алевтина нахмурилась.

Вера пожала плечами и снова натянула на лицо маску циничного веселья.

— Ничего особенного. Просто слухи ходят разные. В городе говорят, что до тебя были и другие кандидатки в посмертные жёны. Просто... не все дожили до церемонии.

Вера отпила вина, наблюдая за реакцией гостьи поверх бокала.

— Не пугай меня детскими страшилками, Вера, — Алевтина поставила бокал на столик. — Я не верю в мистику. Длиннопёров мёртв, и никакие ритуалы этого не изменят.

— Как знаешь, — Вера откинулась на спинку кресла. — Я просто подумала, что должна тебя предупредить. По старой дружбе.

Алевтина встала, показывая, что визит окончен.

— Спасибо за вино и за... информацию.

Вера тоже поднялась, запахивая халат плотнее.

— Не за что, дорогая. Удачной тебе свадьбы. И брачной ночи.

Хозяйка проводила Алевтину до двери и уже на пороге, когда гостья собиралась уйти, внезапно схватила за руку.

— Знаешь, что самое странное? — прошептала Вера, и глаза её были совершенно серьёзными. — Мне иногда кажется, что он до сих пор приходит сюда. По ночам. Я просыпаюсь от ощущения, что кто-то смотрит. И в комнате холодно, хотя окна закрыты. А потом я чувствую его запах — одеколон «Дипломат» и ещё что-то... сладковатое. Как тухлое мясо, но не совсем. Более... пряное.

Алевтина вздрогнула, узнавая в этом описании слова, которыми отец характеризовал запах в подвале завода.

— Ты просто пьёшь слишком много, — сказала москвичка, высвобождая руку из цепкой хватки Веры. — И у тебя богатое воображение.

— Возможно, — Вера улыбнулась, но в глазах сохранялась тревога. — В любом случае, будь осторожна, Алька. Традиции его семьи... они не просто так существуют столько веков.

Алевтина кивнула и вышла из квартиры, почувствовав облегчение, когда дверь закрылась за спиной. Она быстро спустилась по лестнице, жадно вдыхая затхлый воздух подъезда, который казался чище после тяжёлого аромата дорогих духов и вина в квартире Веры.

На улице женщина остановилась, глядя на праздничные приготовления по всему городу. Рабочие уже почти закончили арку, украшая её белыми и красными цветами. Мимо прошла группа музыкантов с инструментами — видимо, местный оркестр, нанятый для свадебной церемонии. Все кивали Алевтине, некоторые даже улыбались, словно она была обычной счастливой невестой.

«Я не верю в мистику», — повторила она про себя фразу, сказанную Вере. Но где-то глубоко внутри шевельнулся страх — иррациональный, первобытный, от которого не спасал ни московский лоск, ни рациональный ум. Что, если в словах Веры, в рассказах отца, в предупреждении Георгия была доля правды? Что, если традиции семьи Длиннопёровых окажутся чем-то большим, чем просто суеверия?

Алевтина тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Отец просто стар, Вера слишком много пьёт, Георгий ревнует… Всему есть объяснение. Пятьсот миллионов долларов — вот о чём надо думать. Это реальность, как и особняк на холме. Завод. Дом в Лондоне. Шато во Франции. Вот что имеет значение. Вот за чем она приехала. А всё остальное — просто провинциальные сказки, призванные напугать московскую выскочку, осмелившуюся претендовать на состояние местного «хозяина».

С этой мыслью невеста покойника направилась обратно к дому родителей, чувствуя, как взгляды горожан следуют по пятам, словно тени, от которых невозможно скрыться в маленьком городке, где все знают всё и обо всех.

Вечерняя тишина в доме Каглицких нарушалась только монотонным тиканьем старых часов на кухонной стене и негромким шорохом фотографий, которые Лидия бесцельно перебирала, сидя за столом. Свет единственной лампы под выцветшим абажуром создавал вокруг островок желтоватого света, за пределами которого кухня тонула в сумраке. Пальцы Лидии, с коротко остриженными ногтями и кожей, огрубевшей от домашней работы, методично двигались от одного снимка к другому — лица родственников, семейные праздники, детские дни рождения — всё то, от чего Алевтина старательно отгораживалась все эти годы.

Варя появилась в дверном проёме бесшумно, как тень. Младшая сестра остановилась на пороге кухни, наблюдая за Лидией, которая, казалось, не замечала её присутствия. В этот момент средняя из сестёр выглядела старше своих двадцати трёх лет — глубокая морщинка между бровей, плотно сжатые губы, напряжённая линия плеч. Свет лампы подчёркивал эту напряжённость, превращая обычную домашнюю сцену в нечто тревожное, почти зловещее.

— Опять старые фотки смотришь? — негромко спросила Варя, делая шаг в кухню.

Лидия вздрогнула и подняла голову. На мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на страх, но она тут же овладела собой.

— Искала кое-что, — ответила девушка, собирая фотографии в стопку. — Не спится?

Варя подошла к столу и опустилась на стул напротив сестры. В движениях сохранялась подростковая угловатость, неловкость тела, ещё не до конца осознавшего свои пределы.

— Не могу заснуть, — призналась младшая, потянувшись к чашке с недопитым чаем перед Лидией. — Слишком много всего происходит.

Варя отпила глоток уже остывшего чая и поморщилась. В наступившей тишине отчётливо слышалось, как где-то на втором этаже скрипнула половица — Алевтина ходила по своей комнате, словно запертый зверь по клетке.

— Лида, — Варя поставила чашку и наклонилась ближе, понизив голос, хотя их никто не мог услышать, — зачем ты всё это затеяла? Эту... свадьбу? Втянула Алю, нас всех?

Лидия вздрогнула, как от удара, и взяла со стола чайную ложку. Пальцы сжались вокруг серебряной ручки так, что костяшки побелели.

— Не понимаю, о чём ты, — сказала средняя сестра, старательно глядя мимо Вари.

— Брось, — Варя подалась вперёд. — Я же видела, как ты звонила ей в Москву. Слышала твой разговор с Тучковым на прошлой неделе. Это ты предложила Алю в качестве... невесты.

Лидия начала постукивать ложкой по краю стола — размеренно, с одинаковыми интервалами между ударами. Звук получался приглушённый, но отчётливый, словно отсчитывающий время.

— Иначе нельзя, Варюша, — наконец произнесла Лидия, и в голосе смешались напряжение и какая-то обречённая уверенность. — Это долг, традиция. Ты не понимаешь, какая сила у рода Длиннопёровых.

Тук-тук-тук — ложка выстукивала ритм, неумолимо, как метроном.

— Какая ещё сила? — Варя нахмурилась. — Лида, это же средневековье какое-то! Выдавать замуж за мертвеца? Что будет, если Аля откажется? Град побьёт урожай? Мор начнётся?

Но Лидия не улыбнулась. Она продолжала отстукивать ритм, глядя куда-то поверх плеча младшей сестры.

— Есть вещи, которые лучше не проверять, — тихо сказала старшая. — Традиции существуют не просто так. Особенно наши. Ты думаешь, это случайность, что от нашей семьи в Стрептопенинске осталось так мало людей? Что все мужчины Длиннопёровы умирали такими странными смертями?

Тук-тук-тук — ложка отбивала слова, будто заклинание.

— Когда умер неженатый брат деда Густава, никто не устроил свадьбу, — продолжила Лидия. — И что случилось? В первую же ночь после погребения их младший брат умер во сне. Потом дядя Карл попал под поезд. Дед Вильгельм утонул в реке на трезвую голову. Проклятие, Варя. Настоящее проклятие рода.

— Лида, это просто совпадения, — Варя накрыла ладонью руку сестры, пытаясь остановить гипнотический стук. — Несчастные случаи случаются.

— А то, что видел отец в подвалах завода? — Лидия вырвала руку и продолжила стучать, теперь уже быстрее, словно пульс, участившийся от страха. — Это тоже совпадение? А странные звуки по ночам из особняка на холме? А люди, пропадающие в полнолуние?

Варя открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент в дверях кухни появилась Алевтина. Она прислонилась к дверному косяку и стояла в шёлковом халате цвета слоновой кости, со скрещенными на груди руками. Лицо, лишённое косметики, казалось одновременно моложе и жёстче.

— А вот и наша московская звезда! — Лидия резко изменила тон, заставив ложку умолкнуть. Голос зазвучал почти игриво, с едва уловимыми нотками иронии. — Не спится в родных пенатах?

Алевтина молча прошла к столу и села на свободный стул, окинув сестёр оценивающим взглядом.

— Мне пора, — Варя поднялась, инстинктивно реагируя на возникшее напряжение. — Спокойной ночи.

Младшая поцеловала Лидию в щёку, кивнула Алевтине и выскользнула из кухни, оставив сестёр наедине.

Некоторое время женщины молчали. Лидия снова начала перебирать фотографии, но теперь в движениях появилась нервозность, словно она не знала, куда деть руки. Алевтина наблюдала за сестрой с тем же холодным интересом, с каким наблюдала за подчинёнными в Москве, выжидая момент слабости для удара.

— Не спится, Алька? — наконец спросила Лидия, используя детское прозвище, которое, как она знала, раздражало старшую сестру.

— В этом доме никогда нормально не спалось, — Алевтина пожала плечами. — Слишком тихо. В Москве я привыкла к шуму большого города за окном.

— Конечно, — Лидия усмехнулась, доставая из стопки очередную старую фотографию. — В Москве всё лучше. Громче, ярче, богаче. Вот, смотри, нашла. Помнишь этот день?

Она протянула снимок Алевтине. Три девочки на фоне старой яблони — Алевтина, серьёзная девушка, с прямой спиной, Лидия — подросток с косичками и маленькая Варя, ещё совсем ребёнок, с огромным бантом в волосах.

— Мамин день рождения, — Алевтина взглянула на фото без особого интереса. — Две тысячи пятнадцатый год, кажется.

— Четырнадцатый, — поправила Лидия. — Последний день рождения перед тем, как ты начала готовиться к отъезду. Уже тогда ты смотрела мимо нас, словно мы были... недостаточно хороши для будущей московской штучки.

В голосе прозвучала горечь, которую Лидия не пыталась скрыть. Алевтина положила фотографию на стол и откинулась на спинку стула.

— Скажи, Аля, — Лидия подалась вперёд, глядя сестре прямо в глаза, — зачем ты вообще уехала из города?

Вопрос повис в воздухе между ними — не просто слова, а вызов, накопившийся за годы. Алевтина усмехнулась, и усмешка сделала её лицо почти некрасивым.

— А что, здесь подыхать с Виталиком надо было? — москвичка произнесла имя бывшего парня с таким презрением, словно выплюнула что-то несвежее. — В Москве тебя и трахнут, и накормят, и должность дадут. Не то что в этой дыре.

Лидия вздрогнула от грубости сестры, но не отвела взгляд.

— И как, нравится быть на содержании у начальства? — спросила средняя сестра тихо. — Или ты предпочитаешь это называть «карьерой»?

Алевтина рассмеялась — коротко, резко, без веселья.

— О, Лидочка, какие мы наивные! — наклонилась ближе, понизив голос до интимного шёпота. — Ты не представляешь, как работает настоящий мир. Думаешь, я просто раздвигаю ноги перед начальством? Это слишком примитивно даже для Стрептопенинска. Я продаю не тело, а иллюзию — иллюзию, что они имеют надо мной власть.

Москвичка отбросила прядь волос движением, полным неосознанной чувственности.

— Вот что на самом деле их заводит, Лида. Власть. Контроль. Они думают, что трахают меня, а на самом деле это я имею их — их связи, их деньги, их влияние. И получаю от этого гораздо больше удовольствия, чем от любых постельных игр.

Лидия смотрела на сестру с неприкрытым потрясением. Алевтина улыбнулась, заметив эту реакцию, и улыбка напоминала оскал хищницы.

— Шокирована, сестрёнка? А чего ты ожидала? Что я буду скромно сидеть в приёмной, печатать письма и говорить: «Спасибо, что заметили мои способности»? — Алевтина фыркнула. — Если хочешь чего-то добиться, нужно использовать все доступные инструменты. А у женщины их не так уж много.

— И это... делает тебя счастливой? — Лидия справилась с первоначальным шоком и теперь смотрела на Алевтину с чем-то похожим на жалость.

— Счастливой? — Алевтина произнесла это слово, словно пробуя незнакомое блюдо. — Причём тут счастье? Счастье — это сказки для таких, как ты и Варя. Для домохозяек с мужьями-электриками и тремя детьми в двухкомнатной квартире. Я не стремлюсь к счастью. Я стремлюсь к власти.

Алевтина заметила, как Лидия невольно сжала кулаки, и это доставило ей удовольствие. Всегда приятно задеть за живое, особенно тех, кто считает себя морально выше.

— А теперь ты вернулась сюда, — Лидия опустила взгляд на фотографии, — чтобы выйти замуж за мертвеца. Ради денег.

— Ради пятисот миллионов долларов, — поправила Алевтина, и в голосе прозвучало почти сладострастное удовольствие от произнесённой суммы. — Знаешь, сколько власти даёт такое состояние? Я смогу покупать таких, как Ордынцев, десятками. Или сотнями.

— Кто такой Ордынцев?

— Неважно. Мой нынешний... покровитель, — Алевтина небрежно махнула рукой. — Министр. Умный мужик, влиятельный. Думает, что я его игрушка, а я... — она сделала паузу, улыбнувшись каким-то своим мыслям, — я знаю все его секреты. И многие из них записаны, сфотографированы и надёжно хранятся в нескольких местах.

Лидия покачала головой, глядя на сестру с выражением, в котором смешивались отвращение и невольное восхищение.

— Ты действительно ради денег готова на всё, — это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта.

— Не на всё, — Алевтина провела пальцем по краю стола, словно проверяя, нет ли пыли. — Я не стану задерживаться в этой дыре ни на секунду дольше необходимого. Как только церемония закончится, и я получу свои законные полмиллиарда — и следа моего здесь не останется.

— А если всё окажется не так просто? — Лидия снова протянула руку к ложке и принялась вертеть её, постукивая по столу — тихо, ритмично. — Если Длиннопёровы что-то задумали? Что, если ты не сможешь просто так уехать?

Алевтина пренебрежительно усмехнулась.

— Я ожидала от тебя большего, Лида. Думала, ты выросла из сказок про призраки и семейные проклятия. Меня не испугаешь детскими страшилками. Длиннопёров мёртв. Это просто труп, который на той неделе уже будет гнить в земле, а я буду лететь бизнес-классом обратно в Москву. А потом, возможно, в Лондон или Ниццу. С его деньгами.

— Ты ничего не понимаешь… — Лидия покачала головой, и стук ложки стал громче, настойчивее. — Ты не знаешь, во что ввязываешься. Это не просто обряд, не просто спектакль для местных. Это...

Лидия замолчала, когда Алевтина демонстративно зевнула, прикрыв рот ладонью.

— Знаешь, что самое смешное? — Алевтина поднялась, глядя на сестру сверху вниз. — Вся эта возня с ритуалами и традициями только разжигает моё любопытство. И не только любопытство.

Москвичка провела рукой по шее, ключицам, остановилась на груди. Жест был одновременно рассеянным и вызывающе сексуальным.

— Никогда не думала, что однажды буду с таким... предвкушением ждать встречи с мертвецом, — её глаза блеснули в полумраке кухни. — Это возбуждает. Словно переступаешь запретную черту. Я даже не знала, что во мне есть такая сторона.

Лидия вздрогнула, выронив ложку. Звон металла о пол прозвучал неожиданно громко в ночной тишине дома.

— Ты сошла с ума, — прошептала она, глядя на сестру почти с ужасом. — Это извращение.

— Может быть, — Алевтина пожала плечами. — Но разве не интересно, что будет дальше? Ты сама вернула меня в этот город, Лидочка. Ты привела меня к Длиннопёрову. Что бы ни случилось теперь, это будет и на твоей совести тоже.

Алевтина направилась к двери, но на пороге обернулась:

— И да, я знаю, что это ты предложила меня в невесты. Не очень по-сестрински, знаешь ли. Но я не сержусь. В конце концов, благодаря тебе я получу то, о чём даже не мечтала. Так что, наверное, стоит сказать спасибо.

Алевтина бросила на застывшую в оцепенении Лидию последний, насмешливый взгляд и вышла из кухни. Шаги по лестнице — мягкие, кошачьи — затихли, оставив Лидию одну в круге желтоватого света под абажуром. Тикающие часы на стене, казалось, стали звучать громче, напоминая, что время неумолимо приближает встречу живой женщины с мёртвым женихом.

Лидия наклонилась, подняла упавшую ложку и крепко сжала в ладони. На лице отразилась странная смесь страха и решимости.

— Прости, Аля, — прошептала она в пустоту, — но у меня не было выбора.

И снова начала отстукивать тот же ритм — размеренный, настойчивый, словно шаги невидимого существа, приближающегося к дому из темноты.

Мягкий стук в дверь был настолько тихим, что Алевтина сначала приняла его за скрип старого дома. Только когда звук повторился, более настойчиво, москвичка оторвалась от экрана телефона и повернулась к двери. Часы на прикроватной тумбочке показывали начало первого — слишком поздно для семейных разговоров. Она прислушалась, гадая, кто из домашних решился нарушить её уединение, и различила лёгкое дыхание за дверью, почти неуловимое сквозь гулкую тишину старого дома.

— Войдите, — произнесла Алевтина, не вставая с кровати.

Дверь приоткрылась медленно, будто невидимая рука боялась потревожить покой комнаты. В образовавшейся щели показалось лицо Вари — бледное, с широко раскрытыми глазами, в которых отражался свет настольной лампы. Младшая сестра выглядела потерянной, почти испуганной.

— Можно? — спросила девушка, не переступая порога.

Алевтина сдержанно кивнула и отложила телефон. Варя проскользнула в комнату, тихо прикрыв за собой дверь, но так и осталась стоять, прижавшись спиной к деревянной створке. В этой позе, неловкой и напряжённой, она казалась гораздо младше своих девятнадцати — почти ребёнок, случайно попавший во взрослый мир, в котором не знает правил.

Комната, некогда принадлежавшая юной Алевтине, теперь приобрела вид временного пристанища для гостьи из большого мира. Личные вещи лежали аккуратными стопками на столе и комоде, не смешиваясь с местной обстановкой. Раскрытый чемодан примостился в углу, готовый к быстрому сбору и отъезду. Даже постельное бельё — шёлковое, привезённое с собой — отказывалось сливаться с окружением. Всё говорило о временности, о нежелании пускать корни в эту почву.

— Аля... — начала Варя и запнулась, нервно теребя край ночной рубашки. — Я хотела спросить...

— Что именно? — Алевтина выпрямилась, принимая деловой вид, словно готовилась к совещанию, а не к разговору с младшей сестрой глубокой ночью.

— Почему ты согласилась? — выпалила Варя, делая маленький шаг вперёд. — На эту... свадьбу. Это же... это же жутко! Спать в одной комнате с мёртвым человеком, которого ты даже не знала. Я не понимаю.

Алевтина медленно поднялась с кровати и подошла к столу. В тусклом свете настольной лампы её лицо казалось вырезанным из бледного мрамора — чёткие линии скул, точёный подбородок, холодный блеск глаз. Она опустилась на стул, развернув его так, чтобы видеть Варю.

— У каждого своя цена, Варюша, — произнесла москвичка с ледяным спокойствием. — Просто мою платят деньгами и властью.