Не говори Пустоте Да

Варя вздрогнула, словно слова сестры были физическим ударом.

— Но это же... это же не продажа овощей на рынке, Аля. Это брак. Пусть странный, пусть с мёртвым, но всё равно священный...

Алевтина рассмеялась — коротко и резко, без тени веселья.

— Священный? — она покачала головой. — Повзрослей, Варя. Брак — это социальный контракт. Одна сторона предлагает условия, другая принимает или отвергает. В моём случае условия исключительно выгодные — три дня странных ритуалов в обмен на полмиллиарда долларов. Никто в здравом уме не отказался бы.

Варя смотрела на сестру широко открытыми глазами, в которых постепенно проступало понимание, смешанное с ужасом.

— Но здесь же что-то нечистое, — прошептала младшая. — Лида говорила про проклятие, папа рассказывал о странностях, даже Сергей, когда работал на заводе, видел вещи, которые нельзя объяснить... Ты не боишься?

— Боюсь? — Алевтина откинулась на спинку стула, удобно скрестив ноги. — Чего мне бояться? Местных суеверий? Деревенских сказок про то, как покойники встают из гробов и утаскивают невинных девушек в могилу? — она поморщилась. — Я выросла из этих страшилок, Варя. И тебе советую.

— Дело не в страшилках, — Варя подошла ближе, осмелев от внезапного прилива эмоций. — Дело в том, что ты... ты словно продаёшь себя. Своё тело, свою честь...

— О какой чести ты говоришь? — Алевтина изогнула бровь. — В Москве, где я живу, понятия чести и достоинства давно переведены в рубли, доллары и должности. Там всё честно: за тебя хотя бы платят, а не жуют сплетни за забором.

Алевтина поднялась и подошла к окну, из которого открывался вид на тёмные силуэты деревьев и редкие огни соседских домов.

— Знаешь, я никогда не рассказывала, что на самом деле помню об этом городе, — продолжила она, не поворачиваясь к сестре. — Помню Клавдию Петровну из дома напротив. Она променяла мужа на пакет сахара во время дефицита, переспав с директором продуктового магазина. А потом десять лет читала нравоучения в церковном хоре. Помню нынешнего директора школы, Сорокина. Он в девяносто седьмом написал анонимный донос на всех своих коллег председателю районо, перечислив поименно, кто брал взятки с родителей, кто приходил на уроки с похмелья, кто крутил роман с физруком. Получил дополнительную премию к Новому году, пока половину педсостава песочили и закатывали выговора. А теперь рассуждает о педагогической этике.

Алевтина повернулась к Варе и оперлась спиной о подоконник, скрестив руки на груди.

— Я просто играю по тем же правилам, только на другом уровне, — сказала она, глядя прямо в глаза сестре. — Там тебе улыбаются, пока ты полезна, но зато ты сама выбираешь, за сколько продаться. Здесь тебя купят за копейку да ещё и благодарить заставят.

Варя стояла, прикусив губу. В глазах блестели слёзы, но девушка упрямо сдерживала их, не желая показывать слабость.

— Но ведь должно быть что-то ещё, — произнесла младшая тихо. — Что-то настоящее. Как у нас с Серёжей. Мы же не из-за денег вместе.

— Пока, — отрезала Алевтина. — Подожди, когда вам нечем будет платить за квартиру, или когда родится ребёнок с каким-нибудь заболеванием, требующим дорогого лечения. Посмотрим, насколько хватит вашей любви.

Варя отшатнулась, словно получила пощёчину.

— Ты... ты правда так думаешь? Что все отношения — это только обмен?

— Я не думаю, Варя, — Алевтина пожала плечами. — Я знаю. У каждого человека есть цена. Разница лишь в том, что кто-то сам назначает себе цену, а кого-то оценивают другие. И будь уверена, эти другие не переплатят и одной копейки.

Алевтина вернулась к столу и взяла телефон, проверяя уведомления. Жест был намеренно небрежным, демонстрирующим, что разговор близок к завершению.

— В Москве я поняла одну простую вещь, — продолжила она, не поднимая глаз от экрана. — Мораль — это роскошь для тех, кто может её себе позволить. Когда у тебя есть деньги, ты можешь рассуждать о чести, достоинстве и прочей метафизике. Когда их нет — ты просто выживаешь, используя любые средства.

— Но разве не должно быть каких-то границ? — тихо спросила Варя. — Чего-то, через что ты не переступишь?

Алевтина подняла взгляд от телефона и посмотрела на сестру с выражением, в котором смешивались снисходительность и что-то почти похожее на жалость.

— Ты знаешь, на что я не пойду, Варюша? — она улыбнулась. — Я не буду прозябать в нищете, не дам себя использовать без компенсации и не стану прятать свои амбиции за фальшивым смирением. Вот это мои границы. А всё остальное... — Алевтина пожала плечами, — всё остальное обсуждаемо.

Она отложила телефон и, подойдя к Варе, положила руки сестре на плечи. Впервые за весь разговор в этом жесте проглянуло что-то почти тёплое, напоминающее, что перед младшей стояла не только циничная карьеристка, но и сестра, которая когда-то заплетала ей косички и защищала от уличных хулиганов.

— Так что не ищи во мне совести, — сказала Алевтина, и голос её прозвучал почти мягко. — Я сдала её в аренду государству. Временно, конечно. Как только наберу достаточно власти, выкуплю обратно. Может быть.

Варя смотрела снизу вверх, и во взгляде читалось мучительное непонимание.

— Но это же... это же всё неправильно, Аля. Так нельзя жить.

— Можно, Варюша, — Алевтина отпустила её плечи и отошла на шаг. — И многие так живут. Просто не все честно в этом признаются.

Алевтина вернулась к кровати и села, показывая, что разговор окончен. Варя всё ещё стояла посреди комнаты, нерешительная и потерянная. Потом, словно приняв какое-то важное решение, медленно отступила к двери.

— Я не хочу так, — произнесла младшая тихо. — Никогда не захочу.

— Тебе и не придётся, — спокойно ответила Алевтина. — У тебя есть я. Как только получу наследство, первым делом обеспечу вас с Лидой так, что вам никогда не придётся делать выбор между совестью и выживанием.

Варя смотрела минуту, плечи начали подрагивать, а в глазах стояли слезы, которые она больше не пыталась сдерживать.

— Спасибо, но... мне не нужны такие деньги, — прошептала девушка. — Я лучше останусь здесь, с Серёжей, с мамой и папой. Лучше буду верить в людей.

Варя открыла дверь и обернулась на пороге:

— Спокойной ночи, Аля.

Дверь за ней закрылась почти беззвучно. Алевтина осталась одна в тишине комнаты, которая когда-то была центром её детского мира, а теперь казалась чужой и незнакомой, как номер дешёвого отеля в забытом городе.

Она поднялась и подошла к зеркалу на стене. Из тусклого стекла смотрело лицо, которое она привыкла видеть каждое утро в своей московской квартире — уверенное, холодное, расчётливое. Но сейчас, в полумраке старого дома, в отражении проступило что-то ещё — тень сомнения, едва заметная морщинка между бровей, которой не было раньше.

«Наивная девочка, — подумала Алевтина о Варе. — Её ждёт столько разочарований».

Но где-то глубоко внутри, в той части души, которую она давно считала атрофированной, шевельнулось странное ощущение. Не зависть — Алевтина давно переросла это примитивное чувство. Скорее, сожаление о чём-то безвозвратно утраченном, чего не могла даже чётко сформулировать.

Она отвернулась от зеркала и вернулась в кровать, взяв телефон. Экран загорелся, демонстрируя список непрочитанных сообщений от Климента и напоминание о встрече с министром после возвращения. Обычная московская жизнь, ждущая её за пределами этого странного городка, за пределами этой нелепой церемонии с мертвецом.

Глава 5. Свадьба с мертвецом

Рассвет едва коснулся крыш Стрептопенинска, когда у ворот дома Каглицких затормозил чёрный автомобиль. Тучков вышел с тяжёлым кожаным футляром, отбрасывая тень на утренний снег. Алевтина, не спавшая почти всю ночь, услышала двигатель и подошла к окну: пришло время стать невестой мертвеца.

Посетитель шагал по двору с механической точностью — без спешки и волнения, лишь с холодной методичностью. Женщина отступила от окна, ей было немного не по себе, но она была готова играть отведённую ей роль ради наследства и новой жизни.

Три ровных стука в дверь — как вчера. Надежда Густавовна открыла, поклонилась:

— Доброе утро, Михаил Андреевич. Проходите, дочь готовится.

— Благодарю. Где Алевтина Брониславовна?

Тучков не снимал пальто.

Алевтина спустилась по лестнице в строгом чёрном платье, волосы собраны в пучок, спина и подбородок выпрямлены, лишь сцепленные руки выдавали напряжение.

— Я здесь. Вы привезли платье?

Тучков кивнул, поставил футляр на стол и расстегнул застёжки. По комнате разлился тяжёлый сладковатый запах ладана с нотами высушенных трав и старого дерева — густой, почти осязаемый.

Гость извлёк наряд: старое кремовое полотно с оттенком слоновой кости, высокий воротник, длинные рукава, корсет, расшитый мелким речным жемчугом и пышная юбка, вышитая странными, полусглаженными символами.

— Свадебный наряд Длиннопёровых. Сшит в 1753-м для Магдалены, десять поколений назад до Антона Густавовича.

Помощник покойного говорил сухо.

— Впечатляет, — усмехнулась Алевтина. — Но не слишком ли оно хрупкое?

— Не беспокойтесь. Хранилось в специальных условиях и подстраивается под фигуру невесты.

Михаил Андреевич слегка наклонил голову.

В комнате воцарилась тишина. Мать нервно стояла у двери, а визитёр уверенно держал тяжёлое, но удивительно гибкое платье, пропитанное ладаном и запахом старых книг.

— Примерьте, — обратился Тучков к невесте. — Корсет понадобится?

Будущая наследница взяла в руки платье и была удивлена массой ткани.

— Но сначала расскажите о церемонии, — сказала она Тучкову.

— В десять за вами приедет автомобиль. В ЗАГСе потратите тридцать минут на подпись трёх документов, потом — сразу в церковь к отцу Никодиму. Венчание будет необычным: Антон Густавович займёт место перед алтарём в специальном кресле, а вы будете отвечать на вопросы священника за двоих. Ритуал продлится полтора часа. После — обед в особняке, отдых, приём для гостей в семь, а к десяти гости уйдут, и вы проведёте первую брачную ночь с мужем.

Мысль о брачной ночи с мёртвецом вызвала отвращение, но Алевтина сжала в руках платье и, повторяя про себя «пятьсот миллионов, особняк, завод, Лондон», кивнула:

— Понятно. Пойду примерю.

— Ждём здесь. Если нужна помощь с застёжками, зовите.

Тучков отступил.

Алевтина поднялась в свою комнату, закрыла дверь и разложила платье на кровати — оно лежало, будто живое. Запах ладана сгущал воздух. Женщина сняла бельё, обнажившись перед трюмо, и надела старинный наряд: платье сначала не поддавалось, потом обтекло руки и фигуру, точно созданное для хозяйки. Корсет сжал талию, застёжки сами встали на место, и наряд лёг идеально по её фигуре — не маскарадный костюм, а настоящий.

В зеркале молодая женщина заметила, как легко движется тяжёлая ткань. Оглядывая подол, она обнаружила едва видимые тёмные пятна — словно старая кровь, въевшаяся в волокна. Запах, исходящий от платья, изменился: к ладанному аромату примешался дух свежей земли, влажной древесины и металлические ноты крови. Отражение в зеркале на мгновение задержалось, прежде чем синхронно повторить её движения.

— Что за чертовщина? — прошептала Алевтина, недоумевая: галлюцинация или прошлое, от которого не избавиться?

Девушка спустилась вниз, убеждая себя, что платье — просто старая одежда с химической пропиткой. Ничего мистического.

Тучков стоял, как изваяние, взгляд оценивающе скользил по её фигуре.

— Превосходно. Сидит идеально.

Мать прижала руку ко рту, глаза расширились в смеси восхищения и ужаса. Отец побледнел и отвернулся.

— Почему такой сильный запах ладана? — спросила Алевтина. — А эти пятна на подоле?

— Традиция. Особый состав для благословения и защиты. Все невесты Длиннопёровых носили это платье, — подытожил Тучков, оборвав расспросы.

— А пятна? — настаивала невеста, чувствуя, как корсет сжимает рёбра.

В глазах помощника мелькнуло предостережение.

— Следы времени. Очистить — значит повредить ткань. Это... неприемлемо.

Алевтина замолчала, разглядывая себя в зеркале. Платье делало её величественной.

— Носить наряд нужно на всех церемониях — регистрация, венчание, приём, — Тучков педантично поправлял манжету.

— А потом?

Взгляд помощника мэра остановился где-то за плечом невесты.

— До момента, когда ляжете в постель с супругом, — его голос стал интимнее.

По позвоночнику Алевтины пробежал холодок. Михаил Андреевич говорил так, будто мертвец ждал в спальне.

— Я поняла, — ответила женщина ровным голосом. А про себя мысленно повторила: «Пятьсот миллионов долларов. Пятьсот миллионов».

Тучков едва кивнул — на миг его лицо выразило удовлетворение, но сразу вернулось к бесстрастности.

— Автомобиль будет здесь ровно в десять. Не опаздывайте, Алевтина Брониславовна. Время сегодня особенно важно.

Доверенное лицо покойного застегнул футляр, после чего вежливо поклонился и вышел. Надежда Густавовна проводила помощника мэра, не глядя на дочь.

Оставшись одна, будущая наследница посмотрела в зеркало и мельком увидела чужое лицо — хищное, знающее. Видение пропало, но платье стало тяжелее, а странный запах, исходящий будто даже не из ткани, а извне, тревожил.

— Это просто старая одежда. Ничего больше, — прошептала Алевтина. Но какое-то шестое чувство подсказывало: это ключ, ворота в нечто иное.

Часы пробили девять. Оставался час на сборы. Алевтина глубоко вздохнула, выпрямила плечи и шагнула к двери. Вдруг платье сжалось вокруг талии сильнее, и женщина услышала тихий шипящий смех, напоминающий звук бьющегося стекла — тот самый, который отец, по его рассказу, слышал в подвалах завода «Стрептопенинское».

В десять чёрный автомобиль подъехал к ЗАГСу. Невеста вышла, придерживая тяжёлый подол, и остановилась перед серым зданием. С каждым шагом наряд тяжелел, а запах ладана вызывал у прохожих настороженные взгляды.

Тучков возник рядом. В руках — букет белых лилий с каплями росы на лепестках.

— Ваш букет. Традиционный для невест рода Длиннопёровых.

Помощник покойного мэра протянул цветы.

Алевтина приняла букет. Лилии пахли не свежестью, а сладким ароматом погребальных венков.

— Пора. Гости ждут.

Михаил Андреевич взглянул на старинные карманные часы.

Девушка выпрямилась, мысленно повторяя: пятьсот миллионов, особняк, дом в Лондоне, шато во Франции. Ради этого стоило потерпеть. Это просто цена, которую она готова заплатить.

За дверями ЗАГСа воздух сменился влажной прохладой склепа. Натёртый паркет отражал светильники, создавая иллюзию звёздного пола. В тишине зала слышались только шорохи одежды и приглушённые вздохи.

В центре стоял открытый гроб тёмного дерева с серебряными ручками. Длиннопёров лежал в парадном костюме с орденской лентой. Лицо с румянцем на скулах казалось не мёртвым, а спящим. Маленькие глазки закрыты, пухлые губы застыли в полуулыбке. На груди — белая роза с подвядшими краями.

К горлу Алевтины подступила тошнота. Молодая женщина сделала глубокий вдох и усилием воли заставила себя пройти вперёд. Ничего, уговаривала себя, несколько часов странного ритуала — и состояние достанется наследнице.

Зал был заполнен людьми. Гости стояли вдоль стен, образуя живой коридор от дверей до гроба. Дамы в строгих тёмных платьях, мужчины в костюмах и галстуках. На лицах всех без исключения застыло странное выражение — не скорби и не радости, а отстранённой заинтересованности, с полуулыбками, похожими на гримасы. Глаза следили за Алевтиной, но взгляды казались пустыми, как у фарфоровых кукол.

В первом ряду Алевтина заметила губернатора Николая Рымаря — высокого, статного мужчину с седеющими висками и властным лицом. Чиновник стоял чуть в стороне от остальных, взгляд был более осмысленный, чем у других. Когда их глаза встретились, Рымарь едва заметно кивнул с выражением, в котором смешивались одобрение и странное удовлетворение.

Рядом с губернатором расположились местные чиновники и бизнесмены — все с одинаковой невыразительной сдержанностью. Алевтина узнала нескольких людей из отчёта о городе — директор завода «Стрептопенинское», глава городской думы, начальник полиции. Все рассматривали невесту с той же странной полуулыбкой, начинавшей действовать на нервы.

С другой стороны от гроба стояли родственники. Бронислав Карлович — бледный, с напряжённым лицом, Надежда Густавовна — с крепко сцепленными руками, Лидия — неестественно прямая, словно проглотившая палку, и Варя — единственная искренне взволнованная, с красными от слёз глазами. Рядом с младшей сестрой стоял её жених Сергей, крепко держа девушку за руку, словно боясь, что та упадёт.

— Прошу всех занять свои места! — раздался механический женский голос, и Алевтина повернулась к регистратору.

Женщина лет пятидесяти в строгом сером костюме стояла за небольшим столом, покрытым красной бархатной скатертью. Лицо абсолютно невыразительное, глаза пустые, а движения чёткие и выверенные, словно у автомата. В руках — большая книга в тёмно-красном переплёте.

— Приветствуем всех собравшихся на торжественной церемонии бракосочетания Антона Густавовича Длиннопёрова и Алевтины Брониславовны Каглицкой.

Голос регистратора звучал монотонно, без интонаций, с равномерными паузами между словами, как у механической игрушки.

— Прошу невесту подойти к жениху.

Тучков легонько подтолкнул Алевтину в спину, и наследница шагнула вперёд. Ноги двигались сами по себе, независимо от воли. Платье теперь казалось не просто тяжёлым — наряд вёл её, направляя к гробу, и девушка не могла сопротивляться.

Алевтина остановилась рядом с гробом, глядя на лицо мертвеца. Вблизи оно выглядело ещё неестественнее — слишком гладким, слишком спокойным. Даже запах странный — не трупный, как она боялась, а сладковатый, напоминающий смесь формалина и дорогого одеколона.

— Сегодня мы собрались, чтобы соединить узами брака двух людей, решивших связать свои судьбы.

Регистратор продолжала с механической монотонностью, держа в руках книгу регистрации.

— Брак — это не только радость, но и ответственность. Не только счастье, но и долг.

Слова звучали так нелепо, что Алевтина едва сдержала истерический смешок. Какая радость? Какое счастье? Выходить замуж за труп?!

— Согласно законодательству Российской Федерации, перед заключением брака необходимо подтвердить обоюдное согласие сторон.

Регистратор подняла взгляд от книги, и девушка с ужасом заметила её стеклянные глаза, лишённые выражения.

— Антон Густавович Длиннопёров, согласны ли вы взять в законные супруги Алевтину Брониславовну Каглицкую?

Наступила пауза. Тучков выступил вперёд, встав рядом с гробом.

— По доверенности, составленной Антоном Густавовичем перед смертью и заверенной нотариально, я уполномочен ответить. Да, Антон Густавович согласен взять в законные супруги Алевтину Брониславовну Каглицкую.

Помощник говорил чётко.

Регистратор кивнула без малейшего удивления. Очевидно, такая процедура была если не обычной, то заранее согласованной.

— Алевтина Брониславовна Каглицкая, согласны ли вы взять в законные супруги Антона Густавовича Длиннопёрова?

Все взгляды устремились на девушку. Во рту у Алевтины пересохло. Слово «согласна» застряло в горле, отказываясь выходить. Внезапно всё происходящее показалось ей безумием, кошмарной фантасмагорией. Алевтина Каглицкая, директор федерального агентства, стоит в провинциальном ЗАГСе рядом с гробом и выходит замуж за покойника.

Но перед внутренним взором снова возникли цифры. Пятьсот миллионов долларов. Особняк на холме. Дом в Лондоне. Сделав глубокий вдох, она произнесла:

— Согласна.

Голос прозвучал тихо, но в мертвенной тишине зала слово разнеслось, как выстрел. Алевтина заметила, как дрогнули плечи отца, как мать прикрыла глаза, словно от боли, а Варя сжала руку Сергея ещё крепче.

— На основании обоюдного согласия сторон объявляю вас мужем и женой.

Регистратор положила на стол книгу с глухим стуком.

— Обменяйтесь кольцами в знак союза.

Тучков снова выступил вперёд, достав из кармана бархатную коробочку. Открыв, извлёк два кольца — старинные, тяжёлые, с выгравированными символами, похожими на те, что украшали свадебное платье невесты.

— Наденьте кольцо на палец супруга.

Доверенное лицо Длиннопёрова протянул одно кольцо Алевтине.

Девушка взяла украшение, оказавшееся неожиданно тяжёлым, будто было сделано из металла плотнее золота. Сдерживая дрожь, подошла ближе к гробуи взяла левую руку мертвеца. Пальцы были холодными и жёсткими, с синеватыми ногтями. Она надела кольцо на безымянный палец покойника, и ей показалось, что кожа под кольцом на миг порозовела, словно кровь внезапно прилила к месту касания.

— Теперь ваша очередь.

Михаил Андреевич взял второе кольцо, затем левую руку молодой жены. Пальцы Тучкова были такими же холодными, как у мертвеца, и от этого прикосновения по её спине пробежал ледяной холодок. Душеприказчик надел кольцо на её безымянный палец, и Алевтина ощутила странное жжение, словно металл раскалён, хотя он оставался холодным.

— Поздравляем молодожёнов! — объявила регистратор, голос её внезапно изменился, оживившись нотками искусственного энтузиазма, что выглядело ещё более зловещим на фоне прежней монотонности.

Гости одновременно захлопали, но звук больше напоминал механический шум, чем выражение радости. А затем, как по команде, раздался традиционный возглас:

— Горько!

Это слово, произнесённое десятками голосов одновременно, прозвучало приговором. Алевтина замерла, не веря, что эта часть ритуала тоже должна быть исполнена.

Тучков подошёл и тихо, но твёрдо сказал:

— Это необходимо, Алевтина Брониславовна. Традиция должна быть соблюдена полностью.

Михаил Андреевич взял её под локоть и подвёл вплотную к гробу. Теперь лицо покойника находилось прямо перед девушкой — бледное, с закрытыми глазами и странной застывшей полуулыбкой на губах.

— Горько! Горько! — продолжали скандировать гости, и в голосах слышалось нечто зловещее, почти угрожающее.

Наследница поняла — выбора нет. Закрыв глаза, она наклонилась к лицу мертвеца, готовясь прикоснуться к холодной, безжизненной плоти.

Губы «супругов» соприкоснулись, и первым ощущением Алевтины была неожиданная теплота. Не успев осознать эту странность, Алевтина почувствовала, как губы покойника раскрылись, а язык — влажный, упругий, невозможно живой — скользнул ей в рот. Женщина застыла от ужаса, не в силах отстраниться, пока этот язык медленно, с извращенной чувственностью, прошелся по её нёбу, оставляя след холодного огня и вкус, не принадлежащий миру живых.

Алевтина отпрянула, не сдержав ужаса. Сердце бешено колотилось, к горлу подступила тошнота. Она не сомневалась — это не игра воображения, губы покойника действительно шевельнулись, его язык в своём рту она всё ещё ощущала физически.

Когда она в панике оглядела зал, увидела лишь те же странные полуулыбки. Никто, казалось, не заметил ничего необычного. Гости продолжали аплодировать, улыбаться, поздравлять друг друга, словно происходящее было совершенно нормальным.

Тучков появился рядом, подхватив невесту под руку. Его прикосновение вернуло Алевтину к реальности, выдернув из ступора ужаса.

— Всё хорошо, Алевтина Брониславовна? — спросил помощник с безукоризненной вежливостью, но во взгляде новобрачная заметила нечто новое — понимание, почти соучастие. — Первый поцелуй всегда самый... впечатляющий.

Посмотрев в глаза душеприказчика Длиннопёрова, Алевтина увидела ясное послание: «Я знаю, что ты почувствовала. Я знаю, что он ответил на поцелуй. И это только начало».

— Всё... в порядке, — выдавила новобрачная, пытаясь совладать с дрожью в голосе. — Просто немного волнуюсь.

— Это естественно, — ответил Тучков, тонкие губы изогнулись в подобии улыбки. — Сегодня особенный день. День, когда два мира соединяются.

В этот момент подошёл губернатор Рымарь. Рукопожатие крепкое, улыбка почти искренняя, хотя глаза оставались холодными и оценивающими.

— Поздравляю с бракосочетанием, Алевтина Брониславовна, — произнёс чиновник с официальной учтивостью. — Антон Густавович сделал превосходный выбор. Вы... подходите друг другу.

В словах чиновника слышался дополнительный смысл, подтекст, не поддающийся расшифровке. Рымарь говорил так, словно Длиннопёров сам совершил выбор, а не был мёртвым телом, которому по странному обычаю потребовалась посмертная жена.

— Благодарю, господин губернатор, — ответила женщина, автоматически включив режим делового общения, выручавший в сложных ситуациях. — Для меня большая честь стать частью семьи Длиннопёровых.

— О, вы стали гораздо большим, чем просто частью семьи, — Рымарь улыбнулся шире, в улыбке промелькнуло хищное выражение. — Вы стали хранительницей традиции. Проводником между мирами. Вратами для...