Неудачница, но только для дракона!

Каэлан слушал меня предельно внимательно, не перебивая ни единым звуком. Его взгляд стал свинцовым, глубоким и невероятно тяжелым — он будто взвешивал каждое мое слово на невидимых аптекарских весах, где на одной чаше покоились его безупречная логика и грубая сила, а на другой — хрупкая, но неподатливая человеческая душа.

— Очень хорошо, — наконец сухо резюмировал он, и в его голосе вновь прорезались нотки холодного, отстраненного любопытства естествоиспытателя, изучающего редкий, не поддающийся огранке минерал. — Ты добровольно выбираешь участь пленницы собственных иллюзорных принципов. Что ж это твое суверенное право. И я, как ни странно, его уважаю.

Он резко развернулся на каблуках и снова подошел к стене, небрежно, походя проведя ладонью над исписанным мной пергаментом. Листок тут же, словно живой, сам собой свернулся в плотный свиток и перевязался тончайшей серебряной нитью, которая на секунду ярко вспыхнула фиолетовым светом и исчезла со звуком тихого шипения.

— Письмо будет доставлено адресату в течение суток, — бросил дракон, принципиально больше не глядя в мою сторону. — А теперь тебе жизненно необходим отдых. Чтобы окончательно осмыслить свое новое положение. Привыкнуть к нему.

Он лениво взмахнул правой рукой, и в самом дальнем, темном углу пещеры колоссальная, тяжелая портьера из полупрозрачной серебристой ткани, удивительно напоминающей плотную паутину, сотканную из чистого лунного света, бесшумно отъехала в сторону. За ней открылся узкий проход в небольшую, но поразительно уютную боковую комнату. Оттуда мягким оазисом лился теплый золотистый свет, а до моих ноздрей донесся успокаивающий, родной аромат сушеной лаванды, чистого озона и свежего крахмального белья. Внутри отчетливо просматривалась аккуратная кровать с высоким резным изголовьем, укрытая пушистым меховым покрывалом, а рядом — изящный столик из темного дерева, на котором высилась серебряная чаша с незнакомыми глянцевыми фруктами и массивный кувшин с колодезной водой.

— Комната для гостей. Твоя личная территория. Пока что, — Каэлан снова обернулся, награждая меня прощальным взглядом, в котором читалась каменная, столетняя решимость, несокрушимая, как скальные хребты за стенами замка. — И хорошенько запомни мое условие, Виктория Орлова. Ты имеешь полное право оставаться здесь, под моей личной абсолютной защитой и неприкосновенностью ровно до тех пор, пока я самолично не решу, что все иные, альтернативные пути спасения исчерпаны. А вот тогда тогда тебе снова придется делать свой выбор. Между вечным, добровольным заточением в четырех стенах и союзом, который ты сейчас так пафосно презираешь. Доброй ночи.

Он стремительно вышел из покоев, и невесомая лунная портьера с тихим шуршанием задернулась за его спиной, оставив меня в абсолютном одиночестве — наедине с гулким, вибрирующим в ушах эхом его ультиматума и горькой, но кристально чистой, непоколебимой уверенностью в собственной правоте. В боковой комнате воцарилась окончательная, мирная тишина, нарушаемая лишь едва слышным потрескиванием догорающих в главном зале поленьев и моим собственным, наконец-то выровнявшимся дыханием.

Пусть весь этот безумный, чужой мир функционирует исключительно на законах грубой силы, страха и личной выгоды. Я пройду через это. И я останусь человеком. До самого конца.

Глава 4.

Тишина, воцарившаяся в пещере после того, как Каэлан покинул покои, была почти физически осязаемой — она давила на перепонки, как глубинное давление толщи воды. Я стояла посреди величественного, холодного грота, бессмысленно сжимая и разжимая пальцы, которые до сих пор помнили ледяную гладь обсидианового стилоса. Воздух, казалось, изменил свою плотность, став вязким и тягучим, словно остывающий сахарный сироп, от которого не спрятаться.

«Затворницей в своих принципах»

Эти слова висели в пространстве, как вынесенный приговор, медленно растворяясь в полумраке, но не теряя своей ядовитой остроты.

Я сделала шаг — неуверенный, сбивчивый, словно пробираясь сквозь невидимую, густую среду — и направилась в сторону боковой комнаты. Тяжелая портьера из лунного света бесшумно скользнула вслед за мной, отсекая шум внешнего мира и погружая в пространство, которое казалось одновременно апофеозом роскоши и воплощением изысканной пытки.

Стены, выточенные из полупрозрачного розового кварца, пульсировали мягким внутренним светом, напоминающим биение живого сердца. В центре покоев возвышалась массивная кровать с резным изголовьем, устланная стеганым покрывалом, чья ткань переливалась и дрожала, подобно лепесткам каких-то инопланетных цветов в предрассветный час. Воздух здесь был совсем иным — сухим, пропитанным ароматами жженого кедра, густого меда и чем-то неуловимо древним, тяжелым, как пыль в заброшенном храме. Здесь не было хаоса, мусора или признаков небрежности, свойственных логову зверя. Это было идеальное, продуманное до мельчайших деталей золотое узилище.

Я обессиленно опустилась на край кровати, и пружины под тяжестью тела нежно, почти подобострастно подались вниз. Дрожь, которую я упрямо сдерживала все это время, наконец прорвала плотину — плечи заходили ходуном, а зубы едва слышно застучали. Когда первая волна адреналина схлынула, оставив после себя лишь изматывающую пустоту, я обхватила себя руками, пытаясь удержать ускользающее тепло, но холод, проклятый, пронизывающий холод, сочился откуда-то из самой сердцевины моего существа.

«Что ты наделала?» — прошептал в голове голос, тонкий, испуганный, до боли напоминающий мое собственное сознание в моменты кризиса. «Он предлагал тебе силу. Инструменты влияния. Возможность действовать, пусть и грязную, но реальную. А ты Ты выбрала гордое, немое заключение. Ради чего? Ради пыльных идеалов, которые в этом мире драконьего права стоят меньше, чем горсть песка?»

Слезы, горькие, как полынь, подступили к горлу. Я уткнулась лицом в прохладную, шелковистую ткань покрывала и зажмурилась, отчаянно пытаясь вызвать в памяти лицо Лизы, ее заразительный смех, наш уютный, залитый утренним солнцем кухонный стол, вечно заваленный счетами и бумагами. Но образы, словно смазанные дождем чернила, ускользали, превращаясь в призрачные силуэты за толстой, невидимой стеклянной стеной.

И все же, сквозь вой этого отчаяния, пробился другой звук — более низкий, твердый, как поступь железа по камню. Тот самый голос, что заставил меня выпрямиться перед драконом.

«Нет. Это не абстракция. Это я. Если я сейчас сдамся, если позволю страху сломать хребет моим принципам то что останется? Удобная, сломленная кукла в золотой клетке. И какая разница, есть у меня крылья, или я навсегда останусь прикованной к этому кварцу, если душа внутри уже мертва?»

Я рывком перевернулась на спину и уставилась в перламутровый потолок, испещренный пульсирующими, точно кровеносные сосуды, прожилками. Каэлан уважает силу — он сам это сказал. Что ж, я только что преподала ему урок упрямства. Возможно, это единственная твердая валюта, которая у меня осталась в этом безумном, перевернутом мире. Я не стану ни невестой, ни наложницей, ни игрушкой по его мановению. Но, может быть я смогу стать чем-то большим? Не пленницей, не жертвой, а стороной в сложной, многоходовой дипломатической игре.

Эта мысль, хрупкая, как тончайший лед на осенней луже, дала мне первую точку опоры. Пусть он видит во мне обузу или трофей. Я же буду считать себя дипломатом, застрявшим на вражеской территории. А дипломат не ломается. Дипломат изучает повадки противника, ищет слабые места в его обороне и ждет своего часа.

Я потянулась к кувшину из матового темного камня на тумбе. Вода внутри была прохладной, с тонким привкусом перечной мяты и едва уловимым минеральным послевкусием. Сделав несколько жадных глотков, я почувствовала, как туман в голове начал рассеиваться, уступая место холодной, расчетливой ясности.

Неизвестно, сколько времени длилось мое оцепенение — в этих чертогах время текло густо, как застывающая смола, — но тихий, едва уловимый шорох заставил меня вздрогнуть и сесть, инстинктивно подбирая под себя ноги. Портьера мягко отъехала в сторону, и в проеме материализовалась фигура. Это была девушка с кожей цвета полированного ореха и огромными, раскосыми глазами, блестевшими, как два куска отполированного обсидиана. Ее серебристые волосы были заплетены в тугую, строгую косу, а платье из серого домотканого полотна сидело на ней с пугающей простотой.

— Госпожа, — голос прозвучал ровно, без тени подобострастия, но и без открытой вражды — чистая, отчужденная вежливость. В руках она держала резной деревянный поднос. — Я принесла вам пропитание. Хозяин велел передать: он навестит вас с наступлением вечера.

Она бесшумно, точно тень, приблизилась к сланцевому столу и поставила поднос. Сняв крышку, она открыла вид на простую, но поразительно аппетитную еду: дымящееся густое рагу из мясистых корнеплодов, кусок темного, пористого хлеба, кувшин с мятным настоем и несколько ягод, переливающихся на свету, как россыпь перламутровых жемчужин.

Я молча наблюдала за ней, пытаясь уловить хоть искру эмоции в этих обсидиановых глазах. Кто она? Такая же узница этих стен? Часть драконьего хозяйства? Но спрашивать было бессмысленно. Я лишь коротко кивнула.

— Благодарю.

Служанка ответила легким наклоном головы и так же беззвучно исчезла, оставив меня в звенящей тишине, наполненной ароматом еды и предчувствием надвигающейся грозы.

«Он придет вечером».

Сердце дернулось в груди, но привычной паники не возникло. Ее место заняло острое, холодное, почти злое решение. Он придет проверить «товар»? Убедиться, что его пленница не сошла с ума? Что ж, я не доставлю ему удовольствия видеть мои слезы или мольбы.

Я подошла к столу, чувствуя, как с каждым движением возвращается контроль. Еда оказалась удивительно вкусной, наполняя тело живительным теплом, которое, казалось, вытесняло ледяную дрожь.

«Силы нужны не для бегства, — отрезала я сама себе, отламывая ломоть хлеба. — Силы нужны для разговора. Для следующего раунда».

Я ела медленно, вдумчиво, стараясь не пропустить ни одной детали обстановки, готовясь к предстоящему поединку воль. Что бы ни принес этот вечер — очередной ультиматум, новую проверку или попытку сломать меня психологически — я встречу его сытой, собранной и — самое главное — в здравом рассудке. Облаченной в броню собственного достоинства.

Время в этих чертогах продолжало течь тягуче, сводя с ума отсутствием дневного света. Чтобы не дать мыслям снова свернуться в комок отчаяния, я начала изучать комнату и вскоре обнаружила стеллаж, вырезанный прямо в толще розового кварца. На его полках покоились фолианты в обложках из странной, шероховатой кожи, напоминающей чешую ящерицы.

Руки задрожали. Книги. Хоть какой-то мостик к разуму, к знаниям, к той жизни, где я понимала, как устроены вещи. Я потянулась к самому тяжелому тому, раскрыв его, но... столкнулась с мертвой тишиной. Страницы были испещрены изящными, но абсолютно чужими символами, которые извивались, точно языки пламени или следы когтистых лап. Никакого смысла, никакой логики — лишь красивый, непроницаемый шифр.

Отчаяние уже было готово навалиться с новой силой, когда воздух в комнате внезапно сгустился, наэлектризовавшись до боли в висках.

— Что ты пыталась там прочитать?

Голос Каэлана прозвучал сзади — низкий, рокочущий, опасный, как рык, спрятанный за бархатом. Я резко обернулась, едва не выронив книгу. Он стоял в проеме, огромный, подавляющий, заполняя собой все пространство, а его золотые, пронзительные глаза впились в раскрытые страницы. В этом взгляде я уловила что-то острое — странную смесь тревоги и подавляемого гнева.

— Это не язык твоего рода, Виктория, — добавил он, сделав шаг вперед.

Я отступила, инстинктивно прижимая книгу к груди, как щит.

— Я просто пыталась занять ум, — ответила я, заставляя голос звучать ровно, несмотря на бешеный стук сердца. — Время здесь течет бесконечно долго.

Он вошел в комнату, не сводя глаз с фолианта. Его движения были пружинистыми, полными скрытой опасности, словно он взвешивал, стоит ли забирать трофей силой.

— Это летопись клана Пещерных Драконов, — наконец произнес он, и напряжение в его плечах чуть спало. — Твой разум не приспособлен для этих символов. Они могут обжечь неподготовленного.

Он протянул руку, и после секундной внутренней борьбы я молча отдала книгу. Он бережно, почти с благоговением, поставил ее на место.

— Я принесу тебе книги на языках людей, — сказал он, и в его голосе прозвучало нечто, подозрительно похожее на уступку. — Пока я не нашел иного способа чтобы ты вышла отсюда, не причинив вреда себе или моему владению.

— Вы поторопились, — заметила я, выпрямляясь и чувствуя, как внутри разгорается азарт поединка. — Вечер, насколько я могу судить, еще не наступил.

Он хмыкнул, скрестив руки на широкой груди.

— Я пришел убедиться, что ты не разнесла здесь все в приступе отчаяния.

И тогда я рассмеялась — коротко, горько, но с ноткой подлинного веселья.

— Вы совсем меня не знаете, Каэлан, — я посмотрела прямо в его вертикальные, золотые зрачки. — Разрушать свое единственное временное убежище? Глупо и неэффективно. Мое оружие — это не ярость, а терпение. А то, что вы видели раньше — я позволила губам изогнуться в язвительной усмешке, — было лишь обманом. Вы ждали истерики. А получили это.

Я раскинула руки в стороны, демонстрируя спокойствие, которое казалось невозможным в клетке дракона. Каэлан замер, изучая меня с новым, пристальным, почти исследовательским интересом. В его глазах вспыхнули искры — уже не гнева, а неподдельного, азартного любопытства.

— Получается, так, — медленно, словно пробуя слова на вкус, произнес он. — Что ж, возможно, я и впрямь поторопился с выводами. Значит, Виктория, наша игра становится гораздо интереснее.

Глава 5.

Каэлан медленно прошелся по комнате, его грация была почти хищной — каждое движение выверено, каждое перемещение веса подчеркивало природную мощь. Его длинные, тонкие пальцы плавно скользнули по холодной поверхности кварцевой стены, оставляя за собой едва уловимый, фосфоресцирующий шлейф — слабо светящуюся полосу, которая медленно угасала, словно пульс умирающей звезды.

— Когда я, наконец, найду способ, как заставить твою чужеродную магию плавно протекать через это смертное тело, не разрывая его на части, — его голос стал низким, вязким, многозначительным, вибрирующим в грудной клетке, — тебе придется приготовиться играть роль моей невесты. Публично. На виду у всего Двора, под перекрестными взглядами вассалов и врагов. Со всем подобающим антуражем.

Я стояла прямо, не моргнув глазом, выдерживая его пристальный, золотистый взгляд.

— Это не проблема. Я отыграю свою роль безупречно, так, что твои вассалы ахнут от восхищения. Но, — я подняла указательный палец, чувствуя, как в моих глазах зажигаются холодные, стальные блики, — есть один пункт, который не подлежит обсуждению. Никакой близости. Ни единого прикосновения, выходящего за рамки, строго необходимые для видимости. И так будет до тех пор, пока я сама этого не захочу.

Уголок его губ дрогнул в едва уловимой, почти невидимой улыбке, в которой не было тепла, лишь горькая ирония. Он сделал резкий шаг вперед, катастрофически сокращая дистанцию, и наклонился так низко, что его дыхание, пахнущее терпким горным дымом и запахом древнего, тысячелетнего камня, коснулось моего лица, заставляя кожу покрыться мурашками.

— Милая, наивная Виктория, — прошептал он с притворной нежностью, в которой, как в бритве, звенела сталь, — ты только что сама загнала себя в капкан. Ты не сможешь устоять передо мной вечно. Я видел, как в тебе вспыхивает любопытство, когда ты смотришь на меня. Рано или поздно ты сама захочешь этого. И это станет твоим абсолютным, добровольным поражением.

Я не отпрянула. Напротив, мои губы растянулись в холодном, беззубом подобии улыбки, полной такой ледяной насмешки, что она, казалось, могла бы обжечь.

— О, великий дракон, — мой голос звенел, как отточенная сталь о сталь, — ты так бесконечно уверен в силе своих чар? Возможно, ты просто панически боишься, что единственный способ добиться согласия — это принудить его магией или угрозами. Что ж, это говорит о твоей уверенности в себе куда больше, чем любые высокопарные слова. Обещаю: когда и если я когда-нибудь действительно «захочу», ты узнаешь об этом последним.

Я резко повернулась и отошла к столу, демонстративно разрывая напряженное, почти осязаемое пространство между нами. Пусть останется наедине с моими колкими словами и непоколебимой осанкой. Моя воля — это крепость, которую невозможно взять ни дешевым обаянием, ни грубой силой. И я дала ему это понять без единого лишнего слова.

Он замер на мгновение, впитывая мой вызов, словно яд, а затем коротко кивнул, будто ставя точку в этом раунде нашего затянувшегося поединка.

— У меня есть дела, требующие внимания, — сказал он, обводя комнату властным, повелительным взглядом. — Но завтра я вернусь. И имей в виду: с сегодняшнего дня эти покои снова мои. Как и было задумано изначально. Я буду спать в этой кровати.

— Мне абсолютно плевать, где ты будешь спать, — пожала я плечами, с максимально возможным безразличием, хотя внутри меня все кипело. — В этих хоромах, размером с половину замка, найдется угол и для меня. Я не помешаю вашему величественному сну.

Уголок его губ задрожал — он явно ожидал иного ответа: страха, спора или мольбы. Без лишних слов он развернулся и вышел; тяжелые двери из черного дерева бесшумно и плотно закрылись за ним.

Я осталась стоять посреди этой роскошной тюрьмы, чувствуя, как адреналин медленно отступает, сменяясь леденящей душу трезвостью. Он поменял правила. Сделал их грубее, примитивнее, понятнее. Теперь борьба шла не только за призрачную свободу, но и за личное пространство, за каждый клочок территории, за право владеть своим телом.

Я уже начала прикидывать в уме, где можно устроить себе импровизированный лагерь — возможно, в алькове за тяжелым гобеленом, — когда двери снова открылись. Вошла процессия придворных — безмолвных существ с каменными, застывшими лицами. Не глядя на меня, они принялись за работу. С пугающей скоростью и слаженностью, характерной для муравьев, они вынесли низкий стол, козетку, ширму, даже массивный сундук у стены. В считанные минуты комната опустела, превратившись в голый кварцевый склеп с единственным оставшимся объектом — огромной, роскошной кроватью под балдахином, которая теперь доминировала в пустом пространстве, словно алтарь.

Они вышли так же бесшумно, как и появились. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным, механическим щелчком.

Я стояла посреди этой пустоты, и по мне прокатилась волна такого белого, чистого гнева, что дыхание перехватило. Он не просто лишил меня удобств. Он демонстративно, словно с непослушным щенком, отнял даже призрачную возможность выбора. Он показал, кто здесь хозяин, самым унизительным и наглядным образом.

Хорошо. Прекрасно.

Если он хочет играть грязно, он получит самую грязную игру, на которую способно человеческое упрямство.

Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли. Я подошла к кровати — этому символу его абсолютной власти — и провела рукой по прохладному шелковому покрывалу.

— Ладно, Каэлан, — прошептала я в звенящую тишину, — ты начал эту партию без правил. Не жалуйся потом, когда окажешься в проигрыше. У меня тоже есть чему поучиться во дворцовых интригах. И первое правило: если противник бьет ниже пояса, ты имеешь полное право пнуть его, когда он меньше всего этого ждет.

Я скинула с кровати несколько декоративных подушек, с силой швырнув их в самый дальний угол комнаты. Пусть валяются. Эта кровать теперь была не его троном, а полем боя. И я была готова к долгой, изматывающей осаде.

Я легла на самый край огромной кровати, повернувшись спиной к центру, и укрылась одеялом, как панцирем. Гнев всё ещё горел во мне раскаленным углем, но усталость взяла свое — сознание начало плыть в сторону тяжелого, тревожного сна.

Я почти провалилась в забытье, когда почувствовала, как матрас глубоко подался под чьим-то весом. Что-то большое и теплое бесшумно устроилось рядом. Инстинкт самосохранения взвыл: «Опасность!» Я, не открывая глаз, судорожно натянула одеяло до самого подбородка, съежившись в тугой комок; сердце заколотилось где-то в горле, оглушая.

И тогда на одеяло легла тяжелая рука и потянула его на себя. Я вцепилась в ткань, но сила была несоизмерима с моей. Одеяло уползло, обнажая меня перед ночным мраком и тем, кто в нем был. Я открыла глаза — и в ту же секунду чья-то железная хватка притянула меня к массивной груди.

Я лежала на нем. Щекой чувствовала тонкую ткань его рубашки, а под ней — неумолимую твердость живых мускулов. Все мое тело вспыхнуло от ярости и унизительной близости. Без мысли, чисто рефлекторно, я рванулась, пытаясь оттолкнуться, но его руки сомкнулись на моей спине, как стальные обручи.

— Отпусти! — вырвалось у меня; голос был сиплым от гнева.

Ответа не последовало. Тогда, не раздумывая, я резко дернула коленом вверх, целясь в самое уязвимое место.

Воздух с шипением вырвался из его легких. Хватка на мгновение ослабла, и торжествующая надежда вспыхнула во мне. Но вместо того чтобы отпустить, он с рычанием перевернул нас, прижав меня к матрасу всем своим весом. Одна его рука всё так же держала меня, а другой он схватил мои запястья, зафиксировав их над головой.

Теперь я была в его полной власти. Его дыхание, сбитое и горячее, обжигало кожу. Он наклонился так, что его губы почти коснулись моего уха, и прошептал низким, вибрирующим голосом — в нем не было ни гнева, ни насмешки, а лишь холодная, неоспоримая констатация факта:

— Ты поняла, что не в силах мне ничего сделать? Ни физически, ни магически. Все твои уловки — это лишь судороги пойманной птицы в клетке. Не трать свои силы зря.

Я застыла, не в силах пошевелиться, пылая от стыда и бессильной ярости. Но где-то в глубине, под пламенем унижения, загоралась крошечная, ледяная искра. Он был прав. Силой я ему не ровня. Но эта игра только начиналась. И у меня еще оставалось одно оружие — мой ум и моя непоколебимая воля. Я стиснула зубы, глядя в темноту над его головой.

«Хорошо, дракон, — подумала я. — Ты победил в этой короткой схватке. Но война еще не проиграна. И я найду способ заставить тебя пожалеть, что ты вообще решил со мной играть».

Его слова повисли в воздухе, обжигая, как раскаленное железо. Бессилие снова волной накатило на меня, но на сей раз я не позволила ему себя захлестнуть. Вместо этого я извернулась в его хватке, как угорь, и впилась зубами в его предплечье, державшее мои запястья.

Он ахнул от неожиданности, и пальцы его на миг разжались. Этого мига мне хватило. Я вырвалась, откатилась к противоположному краю кровати и вскочила на колени, готовясь к новой атаке. В темноте я видела лишь его смутный силуэт и два горящих, как у ночного хищника, глаза.

— Драконья натура берет свое? — прошипела я, переводя дух. — Не можешь добиться своего силой, пытаешься запугать? Очень оригинально.

Он не ответил. Вместо этого он ринулся ко мне. Мы сцепились в центре огромной кровати, как два диких зверя. Это был не поединок, а хаотичная, яростная возня — толчки, попытки удержать, царапанье. Я дралась отчаянно, молча, экономя дыхание. Он парировал мои удары легко, почти не прилагая усилий, но в его движениях не было истинной злобы. Скорее любопытство. Азарт.

В какой-то момент он попытался снова прижать меня к матрасу, но я успела подставить ногу, и он, потеряв равновесие, с грохотом повалился рядом. Мы лежали, тяжело дыша, в кромешной тьме, и тишину нарушали лишь наши прерывистые вздохи.

Внезапно я поняла всю абсурдность ситуации. Две взрослых, вменяемых (ну, почти) личности, дерущиеся в королевской опочивальне из-за одеяла и территории. Ярость моя так же внезапно улетучилась, сменившись ледяным, всепоглощающим истощением.

— Надоело, — тихо сказала я в темноту и, резко встав, выдернула из-под него одеяло. — Играй один.

Я спустилась с кровати и, не глядя на него, расстелила одеяло на холодном каменном полу у самой стены. Легла, повернувшись к нему спиной, и натянула край одеяла на голову, отрезая себя от этого мира, от него, от всей этой нелепой реальности. Пусть хоть замерзнет. Мне было плевать.